- -
- 100%
- +
— Зачем третье, — спросил он наконец, и голос был ровный, без вопроса.
— Потому что иначе ты не вернешь мне кровь, — сказала я. — А я не хочу чувствовать твой страх еще неделю. Мне хватает своего.
Он взял перо. Подписал. Поставил маленькую печать рода Нор, и оттиск был четкий, и серебро в нем холодило мне глаза, потому что это была та же печать, которой он запечатывал конверты для нотариуса, и эта печать теперь лежала на моем договоре как его личное обещание.
Я свернула пергамент в трубку и положила за пояс, под фартук, и почувствовала, как бумага упирается мне в ребра, и это было правильно, потому что документ должен лежать у сердца, иначе он ничего не стоит.
Потом я спустилась с лестницы и сняла с верхней полки вторую склянку, ту самую, которую вчера не вскрывала, потому что ждала правильного противоядия. Склянка была мутная, с осадком, и я знала, что кровь в ней чужая, и эта чужая кровь была в моем подвале тридцать лет, и я не знала, кому она принадлежит, пока не поднесла склянку к фонарю и не увидела на стекле крошечную букву, процарапанную иглой. Д.
Я почувствовала, как пол под ногами стал мягким, и это была не гнилая половица, а та слабость, которая приходит после первого открытого имени и обещает к утру забрать месяц жизни, но я уже знала эту цену и была готова платить, потому что буква Д означала Доля, и Марек Доль был здесь, в доме моего мужа, задолго до того, как стал казначеем рода Нор.
Адриан стоял у стеллажа и не двигался, и я видела, что он тоже узнал букву, потому что связь крови работала в обе стороны, и его страх был теперь моим тоже.
Пол под ногами все еще был мягким, и я понимала, что это не гнилая половица, а та слабость, которую я уже знала и которая обещала забрать у меня месяц к утру. Я убрала склянку с буквой Д обратно на полку, потому что открывать ее сейчас было бы безумием, и я не имела права платить второй месяц жизни, пока первая седая прядь над ухом еще не высохла. Адриан стоял у стеллажа, не двигаясь, и я видела, как он смотрит на букву, процарапанную на стекле, и его страх через кровную связь оседал у меня под ребрами ледяной крошкой.
— Марек, — сказала я, и имя в подвале прозвучало слишком громко. — Марек Доль был здесь тридцать лет назад. И он здесь сейчас, и присяга у нотариуса не мешает ему писать жалобы в корону ночи.
Адриан медленно поднял на меня глаза.
— Я знаю, — сказал он, и голос был глухой. — Он вел расчеты моего брата. Я думал, он просто аккуратен.
— Он аккуратен, — сказала я. — Он аккуратен ровно настолько, чтобы его подделку не нашли сразу. Твой брат ему доверял. Я ему не доверяю.
Я взяла фонарь и пошла к лестнице, потому что подвал забирал у меня силы, и я хотела выйти на воздух до того, как ноги откажут совсем. Адриан пошел следом, и на гнилой половице он перешагнул первым и подал мне руку, и я взяла ее, потому что лестница была узкая и падать при свидетеле я не собиралась. Его пальцы были холодные и сухие, и присяга кровью отозвалась в моих костях коротким теплом, и я отдернула руку сразу, как ступила на твердое.
На кухне пахло остывшим хлебом и сонной травой, и это был запах моего дома, а не дома Нор, и я вцепилась в стойку обеими руками, чтобы не показать, как меня качает. Тиса уже грела воду для Лены, и Брони мыл склянки в углу, и оба делали вид, что не видели, как я вышла из подвала бледная и с новой седой прядью, потому что в аптеке не принято спрашивать хозяйку о цене, которую она платит за чужие тайны.
— Тиса, — сказала я, не повышая голоса. — Сядь. Мне нужно, чтобы ты слышала.
Она села на табурет, и Брони перестал мыть склянки и тоже сел, потому что в моей аптеке подмастерья слышат все, что касается дома. Адриан остался стоять у двери, и я не предложила ему сесть, и он не попросил.
— Марек Доль подал жалобу в корону ночи, — сказала я. — По укрывательству. Через аптеку. Жалоба остается, даже если долг оплачен.
Тиса стиснула мокрые руки в фартук. Брони побледнел.
— Это значит суд, — сказала Тиса. — Корона ночи вызовет тебя.
— Меня вызовут, — сказала я. — И его. И тебя. И Брони. Потому что аптека временно принадлежит короне, и любой ночной судья может войти в подвал без стука. Я это знаю. Ты это знаешь. Адриан это знает.
Я повернулась к нему. Он стоял у двери, и свет от фонаря падал ему на подбородок, и я впервые видела, как он не знает, что сказать, и это молчание стоило мне дороже, чем его вчерашняя подпись под договором.
— Ты войдешь в подвал со мной, — сказала я. — Не один. Не с Йонасом. Со мной. И каждый флакон, который мы вскроем, мы вскроем при Тисе и при нотариусе, чтобы Марек не мог сказать, что я прятала улики.
— Селена, — начал он, и голос был низкий, без приказа.
— Это не просьба, — сказала я. — Это условие. Ты хочешь знать, кто убил твоего брата. Я хочу сохранить аптеку. Если мы пойдем в суд порознь, Марек нас съест. Если пойдем вместе, у нас есть архив, договор и свидетели. Третьего я не предлагаю.
Тиса выпрямилась на табурете, и я видела, как у нее дрогнули пальцы, но она не сказала ни слова, потому что знала: когда я говорю таким голосом, спорить нельзя. Брони молча достал из-под стойки чистый пергамент и положил передо мной, и этот жест был единственным, что я могла сейчас принять без сопротивления.
Я взяла перо. Руки не дрожали.
— Пишу условия вскрытия архива при свидетелях, — сказала я. — Ты подпишешь сейчас. Иначе я завтра сама пойду в корону ночи и сдам жалобу Марека как ложный донос против аптеки, которая работает на ночной квартал. И тогда ни мне, ни тебе не нужна будет эта подпись.
Он подошел к стойке. Пальцы у него больше не дрожали, и я чувствовала через присягу, что страх в нем сменился чем-то похожим на ту холодную решимость, с которой он варил сонную траву вчера ночью, и это было лучше, чем его вчерашнее молчание.
Он взял перо и подписал. Печать рода Нор легла рядом с моим аптекарским знаком, и серебро в оттиске холодило мне глаза, и я знала, что эту бумагу я теперь буду носить у сердца вместе с первой.
Я положила пергамент за пояс, под фартук, и почувствовала, как две бумаги упираются мне в ребра с двух сторон, и это было почти смешно, потому что документов у меня уже было больше, чем здравого смысла, но без них меня завтра сожрут, и Тиса уйдет к родичам, и Брони уйдет к другому мастеру, и аптека закроется, и тогда ни архив, ни Марек, ни корона ночи мне больше не понадобятся.
— Брони, — сказала я. — Отнеси реестр расходов нотариусу Нору. Сегодня. С подписью Адриана и его печатью. Чтобы было видно, что ночной судья платит за зелья следствия из своего кармана, а не из казны короны.
Брони кивнул, вытер руки и пошел к двери, и я заметила, что он обошел Адриана по стеночке, как обходят чужого мужчину в хозяйском доме, и это было правильно, потому что Брони был моим подмастерьем, а не его.
Тиса встала с табурета и пошла к плите, и молча поставила передо мной кружку с горьким отваром, который она варила для меня после каждой ночи в подвале, и я выпила, и горечь обожгла горло, и это было лучше, чем любое его слово.
Адриан стоял у двери и смотрел на меня, и я впервые за утро встретила его взгляд прямо, и в этом взгляде не было ни приказа, ни благодарности, ни той вчерашней растерянности, а было что-то похожее на признание того, что я только что сделала его должником при свидетелях, и он это знал, и я это знала, и Тиса это знала, и обратно это уже не развязать.
Глава 5. Письмо из архива
Нож не слушался. Клинок скрипнул по черенку, стружка скрутилась тонкой лентой и упала на пол, где уже лежали вчерашние опилки. Я перехватила рукоять, нащупала мозоль, прижала лезвие к расщепу и потянула к себе. Ложе для склянок в подсобке треснуло ночью само, без меня, без Адриана, без чьей-либо помощи. Только потому, что дерево в этой аптеке устало держать чужие секреты.
Дверь подсобки скрипнула. Я не обернулась. По шагу - Тиса, слишком короткий шаг, чтобы быть Брони, слишком быстрый, чтобы быть Адрианом.
- Селена, - сказала сестра, - у тебя руки трясутся.
- У меня руки работают.
Она поставила на верстак жестяную кружку с горячим отваром. Пар пах мятой и полынью - то, что я заваривала ей от ночных судорог. Я отложила нож и взяла кружку двумя руками, чтобы она не заметила, как мелко дрожат пальцы. Серебряная прядь над левым ухом уже не спрячется под косой. Тиса молчала, глядя на эту прядь.
- Я нашла вчера в подвале под половицей, - сказала она и положила на верстак смятый пергамент. - Записка. Твоим почерком не пахнет. Чужим.
Я развернула. Два слова, нацарапанных торопливо, с наклоном вправо, который я знала по долговой книге мужа. «Дядя вернулся. Он не один.» Почерк Киры Тен. Я знала его, потому что три года назад эта женщина расписывалась за поставку сушеной мяты из-за границы и роняла букву «д» вправо.
- Где сейчас Ольгер?
- У черного хода. Брони его учит перевязывать флаконы. Руки у мальчишки чистые, ни следа.
Я смяла пергамент в кулаке. Спрятала под фартук. Сожгу потом, когда не будет лишних глаз.
- Селена.
- Я слышала.
- Дядя - это дядя мужа?
- У моего мужа не было дяди. У него был брат, Адриан, который сейчас наверху пьет мой отвар и думает, что я ему верю. А дядя - это управляющий, Марек Доль. Или кто-то повыше, кого мы пока не знаем.
Тиса присела на корточки у верстака, подняла обрезок лезвия, повертела в пальцах.
- Если он здесь, ты не выйдешь одна за хлебом.
- Выйду. С Брони и Йонасом.
- Йонас Крейн вечером уходит на пост в порту.
- Значит, до его ухода.
Тиса кивнула. Кружка обжигала ладонь, но я не отставляла. Жар возвращал мне право голоса.
Я встала, затянула пояс с двумя пергаментами плотнее и пошла к лестнице в подвал. Одиннадцать ступеней, шестая сгнившая, я уже знала на память. Фонарь горел с ночи, фитиль оплыл, света хватало ровно на три верхние полки. На нижних склянки с кровью стояли в ряд, и вторая справа, помеченная «Д.», смотрела на меня мутным стеклом.
Буква «Д.». Марек Доль. Тот, кто вел расчеты мужа и подал жалобу в корону ночи по укрывательству через мою аптеку. Тот, чью подпись Адриан вчера признал как «аккуратную».
Я взяла фонарь, поднесла к склянке. Надпись «Д.» была процарапана чем-то острым, тонко, почти нежно. Надпись знала мое имя, я знала ее.
- Не сейчас, - сказала я вслух.
В склянке что-то дрогнуло. Капля крови, застывшая три года назад, шевельнулась, будто услышала мой голос. По руке прошла слабость, знакомая с прошлой ночи, когда я открыла первую склянку и заплатила за имя месяцем жизни и этой прядью седины. Вторую я не вскрою, пока не буду знать, зачем дядя вернулся.
Наверху хлопнула дверь. Я загасила фонарь пальцами, сунула в карман фартука. На лестнице стоял Адриан, без мантии, в темной рубашке с закатанными рукавами. Он смотрел на меня сверху, и я впервые увидела в его взгляде не приказ, а вопрос.
- Записка, - сказала я. - Из-под половицы. Почерк твоей невесты. «Дядя вернулся. Он не один.»
Адриан не двинулся. Только на скуле дернулась жилка.
- Кира пишет моему дяде?
- Твоему дяде Мареку Долю, или тому, кто стоит над ним. Записка лежала там, где твой брат прятал самое важное. Значит, они знали про подвал.
Я поднялась на пять ступеней, остановилась на шестой, где доска гнилая, и не сделала ни шага дальше. Я ждала, пока он сам перешагнет через гниль и подаст мне руку, как вчера, но без приказа.
Он перешагнул. Руку не подал.
- Допей отвар, - сказала я, - и выйди через черный ход. Не через дверь. Не при слугах.
Я слышала, как за стеной дома кто-то пьет воду из моего ведра.
Звук глотка был тихий, сытый, мужской. Не слуга. Слуги пьют торопливо, проливая на камень. Этот пил спокойно, держа ведро обеими руками, и я поняла это по тому, как чуть качнулась тень в щели между досками пола.
Я стояла в подсобке с ножом в руке и куском стружки на колене. Ложе под третьим флаконом я починила, но до конца не поверила себе. Ладонь сама потянулась к поясу, нащупала смятый пергамент под фартуком, убедилась, что он на месте. Потом я положила нож и пошла к окну.
Стена дома выходила на узкий проход между моей аптекой и соседним складом трав. По этому проходу раз в неделю возили бочки с дождевой водой, и я сама на прошлой неделе подписала привратнику разрешение проехать до обеда. Кто-то воспользовался моим разрешением, чтобы подойти к черному ходу, выпить воду и уйти. Ведро осталось мокрым. Ручка отпечаталась на запотевшем железе.
Я обошла подсобку, пересчитала флаконы. Тридцать два. Два на верхней полке сдвинуты на полдюйма влево. Пыль на стекле стерта пальцами, не тряпкой. Кто-то трогал именно эти два флакона и больше ничего. Склянка с «Д.» была нетронута, я проверила по царапине на пробке. Трогали другую, с буквой «К.», и каплю Киры Тен, которую я сняла вчера утром во время присяги. Эту склянку забрали со стеллажа, повертели, поставили на место.
Буква «К.». Кто-то искал именно Киру, не Марека. Кто-то проверял, осталась ли ее кровь в моем архиве, и если осталась, можно ли ее купить или подменить.
Я присела на корточки, подняла с пола опилки, посмотрела на свет. Нитка темной ткани, почти черной. Я поднесла к носу. Чужие духи, сладкие, тяжелые, с нотой амбры, которые я узнала бы из тысячи. Эти духи стояли на Кире Тен в то утро, когда она вошла в мою аптеку с аптечной книгой мужа и улыбкой, от которой хотелось вымыть руки.
Я завернула нитку в чистый лист пергамента, запечатала каплей воска. Потом пошла к лестнице в подвал, перешагнула шестую ступень, поднялась наверх. У черного хода стоял Брони, прижимая к себе тряпку и банку с мазью. Рядом с ним, на низкой табуретке, сидел Ольгер и перевязывал воображаемую рану на собственной коленке.
- Брони, - сказала я, - кто подходил к черному ходу?
Он моргнул.
- Никого не видел, мастер Вард. Мы с Ольгером были здесь с обеда.
- А ведро?
- Ведро было полное. Я его наполнял утром.
Значит, человек с чужими духами подошел не со двора. Он вошел через подвал, прошел мимо флаконов, поднялся в подсобку, выпил воду из моего ведра у черного хода и ушел тем же путем, каким пришел. Сквозь гнилую шестую ступень, которую я ему не показала. Но он знал про нее без меня.
Я опустилась на колени перед Ольгером. Мальчишка поднял голову, и я увидела в его глазах ту самую память, которую узнала вчера на руке: страх, спрятанный за упрямой складкой губ.
- Ольгер, - сказала я, - вчера вечером к тебе приходил чужой?
Он не кивнул и не мотнул головой. Он посмотрел на мою седую прядь.
- Дядя, - сказал он. - Большой, в сером. У него пахло амброй.
Амбра. Кира. Они приходили вдвоем или она передала ему свои духи как опознавательный знак. Дядя и его невеста обыскивали мой подвал, пока я сидела наверху, подписывая пергамент с Адрианом и думая, что контролирую собственный дом.
Я встала. Колени хрустнули.
- Брони, уведи Ольгера к нотариусу Нору. Передай записку от меня, - я вытащила из-под фартука второй чистый пергамент, нацарапала три строки: «Дядя мужа ночью был в подвале аптеки. Трогал флакон с буквой «К.». Ольгер опознал его по запаху амбры. Записку прошу зарегистрировать в реестре ночных происшествий». - Подпись поставь свою, Ольгер пусть поставит отпечаток пальца. Пусть нотариус заверит, что мальчик не сирота при живом дяде.
Брони взял пергамент двумя руками, посмотрел на меня круглыми глазами.
- Мастер Вард, если дядя узнает...
- Он уже знает. Он трогал мои флаконы. Теперь моя очередь трогать его имя.
Брони увел Ольгера. Я осталась одна у черного хода. На стене висело мое старое ведро, мокрое, с отпечатком чужой ладони на железе. Я взяла его, вылила остатки воды на каменный порог, поставила обратно. Вода из моего колодца, с моей каплей соли, которую я кладу каждое утро по привычке мужа. Кто-то из чужих пил эту воду и оставил на железе свой след.
Я подняла руку к лицу. На пальцах остался запах амбры. Я знала, что теперь этот запах будет приходить ко мне ночью, и что каждая следующая капля в моем архиве обойдется мне еще одним месяцем жизни. Но записка уже у нотариуса, отпечаток пальца двенадцатилетнего племянника заверен, и в реестре ночных происшествий появилась первая бумага, где я не вдова без имени, а аптекарь, у которого побывал чужой и оставил улику.
Я вымыла руки холодной водой, вытерла о фартук и пошла варить отвар от чужого запаха. К обеду должна была сидеть за стойкой как ни в чем не бывало. Кто-то из чужих пил воду в моей аптеке. Пусть теперь пьет мой отвар, если посмеет зайти снова.
Запах амбры я снимала с рук три раза. Сначала холодной водой из ведра, в котором уже побывал чужой, потом отваром полыни, который кипятила на задней плите, и наконец собственным дыханием, когда поняла, что духи впитались под кожу и до утра не выйдут. К обеду я должна была сидеть за стойкой чистой. Не ради Адриана, ради своих ребят: если ученик чувствует, что мастер пахнет чужой женщиной, он перестает верить, что дом его.
Брони с Ольгером вернулись к третьему колоколу. Мальчишка вошел первым, отдал мне заверенный пергамент с отпечатком детского пальца и синим кружком нотариальной печати, посмотрел на мои руки и нахмурился.
- Мастер Вард, от вас пахнет.
- Знаю. Иди к Тисе, она накормит тебя кашей.
Ольгер ушел, не оглядываясь. Брони задержался, переминаясь с ноги на ногу у двери в подсобку.
- Мастер Вард, нотариус сказал... Сказал, что записка принята, но дядя тоже может принести свою. Против вашей. Слово против слова.
- Поэтому я и послала тебя, а не пошла сама. Если принесу я, он скажет, что я обиженная вдова. Если принесешь ты с Ольгером, это два свидетеля, которые ночуют в этом доме.
Брони сглотнул, кивнул и ушел к себе. Я осталась одна у плиты, где остывал мой отвар от чужого запаха. Кружка стояла рядом с нетронутой серебряной монетой, которую утром положил Адриан: печать рода Нор, реестровая цена противоядия, ни сантима больше. Я подняла монету, положила в жестяную коробку из-под сухих трав, где хранила мелочь на соль и свечи. Потом вернулась к стойке.
К пятому колоколу дверь открылась без стука.
Я не обернулась. Я узнала его по запаху кожи, по тому, как скрипнула половица у порога, и по молчанию, которое он носил с собой, как чужой плащ. Адриан Нор вошел в мою аптеку, остановился у стойки и положил на нее вторую серебряную монету. Потом третью. Потом четвертую. Ровным рядом, как патроны.
- За вчерашнее, - сказал он. - За чашу свидетеля, за второе имя, за то, что вошел без стука.
Я смотрела на монеты. На каждой был оттиск печати его рода, тот же самый, что на первой.
- Реестровая цена противоядия одна монета, - сказала я. - Все остальное не реестровое.
- Я знаю.
- Тогда зачем?
- Потому что вчера я пришел к тебе как судья. Сегодня пришел как должник.
Он не смотрел на меня. Он смотрел на свои руки, и я впервые заметила, что на безымянном пальце у него нет кольца. На том самом пальце, где у Киры Тен висит на цепочке его кольцо. Она носит его под блузкой, я видела утром, когда отбирала книгу. Он снял и не вернул.
- Мне не нужны твои монеты, - сказала я. - Мне нужно, чтобы ты сказал мне правду.
- Какую?
- Где ты был в ночь, когда умер твой брат?
Он поднял голову. В его глазах я впервые увидела не холод ночного судьи, а усталость человека, который много лет нес чужую тайну и забыл, куда ее положить.
- В этом доме, - сказал он. - На кухне. Мы пили его последний отвар против бессонницы.
Я отставила кружку с полынью. У меня задрожали пальцы. Этот отвар я варила ему сама, по его рецепту, потому что он плохо спал после смерти отца. Адриан пил его вместе с братом в ночь, когда тот умер.
- Ты знал, что в отваре был яд?
- Нет.
- Ты знал, что дядя приехал в город?
- Нет.
- Ты знал, что Кира носит твое кольцо?
- Да.
Последнее слово упало между нами, как монета на камень. Я молчала. Он молчал. Потом он протянул руку через стойку и накрыл мою ладонь своей. Не сжал. Просто накрыл, и я почувствовала, какая у него холодная кожа. Кожа человека, который только что признался в трех вещах сразу.
Я не убрала руку. Я смотрела на его пальцы поверх своих, и у меня внутри что-то сдвинулось, как сдвигается стрелка компаса, когда мимо проезжает чужая карета. Не в его сторону. Просто в другую сторону от того места, где я стояла вчера.
- Убери монеты, - сказала я. - Убери руку. И приходи завтра варить отвар вместе. Я покажу тебе, как правильно класть полынь. Тогда, может быть, я перестану чувствовать на своей коже амбру.
Он убрал руку. Убрал монеты. Вышел через черный ход, как я просила утром. На пороге он обернулся.
- Селена.
Я не ответила. Он не повторил. Дверь закрылась, и я осталась одна в аптеке, которая пахла полынью, чужими духами и собственной глупостью, потому что я только что пригласила ночного судью варить зелье на моей кухне, и это было либо началом чего-то нового, либо концом моего одиночества. Я вымыла стойку, пересчитала флаконы в подсобке, поставила новую печать на дверь подвала и впервые за долгое время подумала, что, может быть, мне не придется варить правду одной.
К пятому колоколу дверь снова открылась без стука, и на этот раз я не дала себе отвернуться. Я смотрела, как Кира Тен переступает порог моей аптеки в чужих духах и в платье цвета утреннего льда, под которым угадывалась цепочка с его кольцом. Утром она уже стояла у моей плиты и трогала мою книгу, теперь пришла за моим столом. Я положила тряпку, которой протирала стойку, и не двинулась с места.
- Мастер Вард, - сказала она тем своим тоном, в котором забота идет впереди правды. - Я пришла узнать, как Ольгер.
- Ольгер спит. Ученик дежурит у двери.
- Я слышала, вы вылечили ему руку. Позвольте отблагодарить.
Она поставила на стойку маленький бархатный футляр. Я не взяла его. Я смотрела, как свет от масляной лампы скользит по ее пальцам, по кольцу на цепочке, по тому, как она машинально поправляет его под блузкой, думая, что я не вижу. Я видела.
- Благодарите серебром по реестру, - сказала я. - У аптеки есть цена за сонный яд, одна монета. На стойке лежала монета с печатью рода Нор. Можете заменить.
- Я не о монете, - она наклонилась ближе, и от нее пахнуло амброй, которая не отпускала меня с утра. - Я о вашем долге. О том, что вы платите нотариусу за две витрины и за подвал, где теперь стоит архив. Корона ночи может сократить ваш сбор вдвое, если вы перейдете в дневной цех. Я говорила с гильдией аптекарей. Они ждут вас завтра к полудню.
- В дневной цех, - повторила я. - С архивом и ночной торговлей.
- Без архива, - тихо поправила она. - Архив передается короне ночи. Гильдия не держит чужих склянок.
Я промолчала. Я смотрела на нее, и у меня внутри стало холодно от простоты этой сделки. Архив за половину сбора, моя работа за тишину, мой дом за чужую подпись. Она стояла передо мной и не моргала, а я думала о том, что эта женщина только что при мне поправила кольцо моего покойного мужа на груди и предложила мне продать его кровь.
- Передайте гильдии, - сказала я, - что я варю зелья ночью и продаю их ночью. Дневной цех пусть ищет себе другую вдову.
Кира впервые дрогнула. Не лицом, пальцами: они на мгновение сжали бархат футляра, как сжимают чужую руку, когда хотят уйти и не могут.
- Вы не понимаете, что теряете.
- Я понимаю. А вы передайте Адриану, что если он зайдет сегодня снова без стука, я закрою подвал его же печатью и оставлю архив гнить.
Она ушла, и духи остались в воздухе, и я открыла окно, и ветер с улицы принес запах мокрого камня и поздней сирени. Я закрыла окно, потому что от сирени меня мутило сильнее, чем от амбры.
К шестому колоколу я поднялась в подсобку и пересчитала флаконы. Тридцать два, из них вскрыт один. На второй склянке, помеченной буквой «Д.», я остановила палец и не тронула печать. Открыть имя - значит заплатить еще один месяц жизни, а у меня уже седая прядь над левым ухом и слабость в ногах. Я поставила склянку на место, сняла с верхней полки жестяную коробку из-под сухих трав, достала из-под половицы в подвале записку, которую прятала утром, и положила ее обратно, но уже в другое место: между страницами долговой книги, туда, где раньше стояла строка о его жалованье. Теперь на этой строке был прочерк, который я не стала стирать. Записка «Дядя вернулся. Он не один» лежала под прочерком, и я знала, что найду ее там завтра утром, потому что дядя не станет ждать.
К седьмому колоколу в дверь постучали. Три раза, ровно, сухо. Я открыла. На пороге стоял Марек Доль собственной персоной, в казначейской мантии, с реестром под мышкой и с лицом человека, который пришел не торговаться.
- Мастер Вард, - сказал он. - Я пришел за долгом вашего покойного мужа. Шестнадцать серебряных, которые оплатил сегодня судья Нор, были пеней. Основной долг составляет сорок. Я готов принять половину сейчас, вторую послезавтра, и закрыть жалобу в корону ночи. За вашу аптеку.