Бездна

Книга первая

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ДНО

Глава 1. Стакан

Стакан стоял на краю стола. Дешёвый гранёный стакан с отколотым краем, в котором на два пальца плескалась тёплая водка. Игорь Сергеевич Волков смотрел на него так, как верующий смотрит на икону – с надеждой, что она ответит.

Стакан не отвечал.

За окном съёмной квартиры на Бутырской улице моросил октябрьский дождь. Не ливень – Москва в октябре редко позволяет себе такую роскошь. Просто мелкая, настырная морось, от которой не укрыться зонтом, которая проникает под воротник и остаётся на коже тонкой плёнкой, как чужой пот.

Квартира была однокомнатной, на третьем этаже хрущёвки, с потолками, под которыми Волков – метр восемьдесят семь ростом – чувствовал себя запертым в коробке. Обои в коридоре отклеились и свисали сухими жёлтыми языками. Линолеум на кухне пузырился. В ванной капал кран – мерно, упрямо, как метроном, отсчитывающий секунды жизни, которую Волков старательно тратил впустую.

Ему было сорок четыре года. Выглядел он на пятьдесят пять.

Когда-то – целую вечность назад, хотя на самом деле прошло всего три года – он носил чистые рубашки. Брился каждое утро. Пах одеколоном, который ему дарила жена на каждый день рождения, потому что он однажды сказал, что ему нравится, и она запомнила. Людмила всегда всё запоминала. Каждое слово, каждую дату, каждое обещание. Особенно – невыполненные.

Сейчас от Волкова пахло тем, чем пахнет мужчина, который третий день не мылся, второй день не менял одежду и первый день не ел ничего, кроме четвертинки чёрного хлеба с солью, – потому что больше в холодильнике ничего не было, а до магазина нужно было дойти, а для этого нужно было встать.

Встать – это было самое трудное.

Не потому что болели ноги. Не потому что кружилась голова – хотя она кружилась. А потому что для того, чтобы встать, нужна причина. Точка, к которой ты идёшь. Направление. А у Волкова не было ни точки, ни направления. Только стакан на краю стола.

Он протянул руку – пальцы подрагивали, совсем чуть-чуть, – взял стакан и выпил. Водка была тёплой и горькой. Она обожгла горло, упала в пустой желудок, и на несколько секунд мир стал чуть мягче. Края предметов слегка расплылись. Трещина в потолке стала просто трещиной, а не символом.

Волков поставил стакан. Бутылка рядом – «Пшеничная», сто сорок девять рублей в «Красном & Белом» – была пуста.

Он достал из кармана мятых джинсов телефон. Экран треснул в правом верхнем углу – уронил два месяца назад, когда было скользко, и он был пьян, и было темно. Впрочем, последние три условия в его жизни выполнялись одновременно почти каждый вечер.

Три пропущенных вызова. Все три – от Кости Бирюкова.

Волков смотрел на имя, высветившееся на экране, и пытался решить, хочет ли он перезванивать. Костя был единственным человеком из прошлой жизни, который ещё звонил. Не из жалости – хотя жалость, конечно, тоже присутствовала, – а скорее из того упрямого чувства долга, которое свойственно людям, служившим вместе.

Они познакомились двенадцать лет назад, в Следственном комитете, когда Волков вёл дело об убийстве предпринимателя в Подольске, а Бирюков – тогда ещё лейтенант полиции – обеспечивал оперативное сопровождение. Дело было грязным: жену предпринимателя изнасиловали и убили вместе с ним, двенадцатилетнего сына заперли в подвале, где он просидел двое суток рядом с телами родителей, пока соседи не вызвали полицию из-за запаха.

Волков тогда не спал четыре дня. Нашёл убийц – двоих, оба ранее судимы, оба – наркоманы, залезли ограбить, застали хозяев дома. Нашёл, задержал, довёл до суда. Получил благодарность руководства и бутылку коньяка от Бирюкова.

Они стали друзьями – настолько, насколько двое мужчин, работающих с трупами и человеческой мерзостью, способны дружить. Без объятий, без задушевных разговоров, без совместных отпусков. Просто – Волков знал, что может позвонить Бирюкову в три часа ночи, и тот возьмёт трубку. И наоборот.

Телефон зазвонил снова. Бирюков.

Волков подумал ещё секунду. Потом нажал на зелёную кнопку.

– Да.

– Живой? – голос Кости был хриплым. Он курил с шестнадцати лет, по пачке в день, и его голос звучал так, будто слова проходили через наждачную бумагу.

– Относительно.

– Это как?

– Дышу. Остальное – спорно.

Пауза. Волков слышал, как Бирюков затянулся сигаретой. Выдохнул.

– Ты мне нужен, Игорь.

– Нет.

– Ты даже не выслушал.

– Мне не нужно слушать. Ответ – нет. Я не работаю. Я больше не следователь. У меня нет лицензии. У меня нет…

– У тебя нет денег, – перебил Бирюков. – У тебя нет еды в холодильнике. У тебя долг за квартиру – четыре месяца. Хозяин – я узнавал – готов тебя выселить. У тебя нет ни одной чистой рубашки, и ты последний раз стригся, когда Путин ещё ездил на саммит «Большой восьмёрки». Я всё правильно описываю?

Волков промолчал.

– Игорь, – голос Бирюкова стал тише. – Я не прошу тебя возвращаться в строй. Я прошу тебя выслушать. Одна встреча. Один разговор. Если скажешь «нет» – я отстану. Слово.

– Чьё слово?

– Моё. Когда моего слова было недостаточно?

Никогда. В этом была проблема. Бирюков никогда не обманывал. Не преувеличивал. Не давал пустых обещаний. Если он говорил «одна встреча» – значит, одна встреча.

– Когда?

– Сегодня. Через два часа. Я заеду.

– Я не в форме.

– Я знаю, в какой ты форме. Прими душ и побрейся. Остальное не имеет значения.

Бирюков повесил трубку.

Волков положил телефон на стол. Посмотрел на пустую бутылку. Посмотрел на стакан с отколотым краем. Посмотрел в окно, за которым всё так же моросило.

Потом встал.

Это далось ему тяжелее, чем должно было. Колени хрустнули. В висках толкнулась тупая боль. Перед глазами поплыли чёрные мушки – верный признак того, что давление скачет, что печень работает через силу, что тело, которое когда-то могло пробежать десять километров и подтянуться двадцать раз, теперь с трудом несёт само себя от кухни до ванной.

В ванной он посмотрел в зеркало.

Зеркало – это единственная вещь в мире, которая никогда не врёт. Люди врут. Фотографии врут – на них всегда лучше или хуже, чем в жизни. Воспоминания врут – они подкрашивают прошлое в тёплые тона. Но зеркало говорит правду. Всегда.

Из зеркала на Волкова смотрел мужчина с серым лицом. Не бледным – именно серым, как бетонная стена, как ноябрьское небо, как пепел. Щёки ввалились. Под глазами – мешки, набрякшие, синюшные, как будто кто-то аккуратно подкрасил их фиолетовой акварелью. Волосы – тёмные, когда-то густые – поредели и свисали сальными прядями. Щетина – пятидневная, неровная – покрывала нижнюю половину лица, как мох на камне.

Но глаза.

Глаза были хуже всего. Потому что в них было ничего. Не боль, не злость, не отчаяние. Просто – ничего. Пустота, какая бывает в заброшенных зданиях, из которых вынесли всю мебель, содрали обои и выбили окна.

Волков открыл кран. Вода была холодной – горячую он не оплачивал, отключили. Он подставил ладони, набрал воды, плеснул в лицо. Ещё раз. Ещё.

Потом нашёл бритву – одноразовый станок, тупой, – и начал бриться. Без пены, холодной водой. Бритва драла кожу. Он порезался дважды – на подбородке и под правой скулой. Кровь смешалась с водой, потекла по шее.

Душ он принял холодный – выбора не было. Стоял под ледяными струями, стиснув зубы, чувствуя, как тело покрывается мурашками, как сжимаются мышцы, как из груди рвётся непроизвольный стон. Но когда вышел – почувствовал себя чуть более живым. Как будто холод выбил из него часть той тупой ваты, которая заполняла голову последние месяцы.

Оделся. Единственные чистые джинсы – тёмные, мятые. Серый свитер с растянутым воротом. Куртка – старая кожаная, потёртая, но ещё крепкая. Он купил её десять лет назад, когда они с Людмилой ездили в Прагу. Единственный их заграничный отпуск. Она выбрала ему эту куртку в маленьком магазине на Вацлавской площади, и он носил её с тех пор, не снимая.

Людмила.

Нет. Не сейчас.

Он сел на продавленный диван и стал ждать Бирюкова.

Бирюков приехал ровно через два часа. Волков видел из окна, как к дому подъехал серый «Фольксваген Пассат» – не новый, но чистый. Бирюков всегда следил за машиной. «Машина – как оружие, – говорил он. – Грязное оружие – ненадёжное оружие».

Звонок в дверь – два коротких, один длинный. Их старый условный сигнал, придуманный бог знает когда и непонятно зачем.

Волков открыл.

Бирюков стоял на площадке в расстёгнутом сером пальто, под которым была чёрная водолазка. Ему было сорок семь, и выглядел он на свои сорок семь – ни больше, ни меньше. Широкоплечий, с военной выправкой, с аккуратно подстриженными седыми висками и тёмными, внимательными глазами, которые, казалось, фотографировали всё, на что смотрели, и сохраняли навсегда.

Он окинул Волкова взглядом – быстрым, профессиональным. Волков знал, что Бирюков сейчас оценивает: координация движений, цвет кожи, расширение зрачков, тремор рук. Считывает, как сканер считывает штрих-код.

– Побрился, – сказал Бирюков. – Уже прогресс. Порезался, правда.

– Бритва тупая.

– Купи новую.

– На какие деньги?

Бирюков не ответил. Он зашёл в квартиру, и Волков увидел, как его ноздри чуть дрогнули – запах. Запах нестираного белья, пустых бутылок, прокисшей еды и одиночества. У одиночества есть свой запах. Его невозможно описать словами, но каждый, кто жил один достаточно долго, знает его. Кисловатый, затхлый, как воздух в комнате, где давно не открывали окно.

Бирюков ничего не сказал. Прошёл на кухню, сел на шаткий табурет, достал из внутреннего кармана пальто плоскую флягу.

– Коньяк, – сказал он. – Нормальный, не палёный. Будешь?

– Ты же знаешь ответ.

Бирюков отвинтил крышку, протянул Волкову. Тот сделал глоток. Коньяк был хорошим – тёплым, с ореховым привкусом, без спиртовой отдачи. Совсем не похож на то, что Волков пил последние месяцы.

– Спасибо.

Бирюков забрал флягу, сделал глоток сам. Убрал.

– Рассказывай, – сказал Волков.

– Сначала предыстория. Ты знаешь, кто такой Леонид Андреевич Дроздов?

Волков знал. Вернее – слышал. Дроздов был из тех людей, чьи имена мелькают на периферии новостных сводок. Не на первых полосах – те, кто по-настоящему влиятелен, на первые полосы попадают редко. Они существуют в тени, в закулисье, в тех кабинетах, двери которых не имеют табличек.

– Девелопер, – сказал Волков. – Строительный бизнес. «Дроздов Групп», если не ошибаюсь. Жилые комплексы, торговые центры. Крупный игрок, но не самый крупный. Был замешан в каком-то скандале с землёй… Подмосковье, кажется.

– Неплохо для человека, который утверждает, что больше не работает, – Бирюков чуть улыбнулся. – Но ты описал только фасад. Дроздов – это больше, чем девелопер. Намного больше.

Он помолчал, подбирая слова.

– Леонид Андреевич Дроздов – один из тех людей, которые решают, как будет выглядеть Москва через десять лет. Не архитекторы – те рисуют. Не мэрия – те подписывают. Дроздов – это человек, который сидит между деньгами и властью и переводит одно в другое. У него связи в правительстве Московской области, в нескольких федеральных министерствах, в банковском секторе. Его строительные проекты – это верхушка айсберга. Под водой – земля, контракты, тендеры, схемы финансирования, которые я даже описать не смогу, потому что у меня экономического образования нет.

– Зачем ты мне это рассказываешь?

– Потому что четыре дня назад Леонид Андреевич Дроздов исчез.

Тишина. Только кран капал в ванной.

Волков поднял глаза на Бирюкова.

– Исчез?

– Исчез. Полностью. Без следа.

– Люди не исчезают без следа.

– Этот – исчез.

Бирюков достал из кармана пальто свёрнутый лист бумаги. Развернул, положил на стол перед Волковым. Фотография – распечатка, не очень качественная, но достаточная. Мужчина лет шестидесяти. Крупное лицо, тяжёлый подбородок, высокий лоб с залысинами. Глаза – светлые, почти прозрачные, с выражением человека, привыкшего к тому, что его слушают. Дорогой костюм, дорогой галстук, дорогие часы на запястье.

– Шестьдесят два года, – продолжил Бирюков. – Женат вторым браком, двое детей от первого, один – от второго. Живёт – жил – в Барвихе, в доме, который стоит больше, чем вся эта улица вместе с жителями. В четверг, семнадцатого октября, вышел из дома в восемь тридцать утра. Сел в машину – чёрный «Мерседес S-класса», за рулём водитель, личная охрана в машине сопровождения. Поехал в офис. В девять пятнадцать машина кортежа остановилась на светофоре на Рублёво-Успенском шоссе. «Мерседес» Дроздова проехал на зелёный. Машина охраны задержалась – на перекрёсток выехал грузовик, пришлось пропускать. Задержка – тридцать секунд. Когда охрана догнала «Мерседес», он стоял на обочине. Двигатель работал. Двери закрыты. Водитель – за рулём. Без сознания.

– Как – без сознания?

– Именно так. Спал. Или был в отключке – токсикология показала следы сильного седативного препарата. Инъекция в шею, маленький след от иглы, почти незаметный. Водитель ничего не помнит. Говорит – ехали нормально, потом вдруг стало темно. Очнулся – машина стоит, рядом охрана стучит в окно.

– А Дроздов?

– Заднее сиденье – пустое. Дроздова в машине не было. Его телефон, портфель, ноутбук – всё на месте. Пальто – на сиденье. Он пропал в одном костюме. В октябре. На Рублёвке. Среди бела дня. За тридцать секунд.

Волков молчал. Он смотрел на фотографию Дроздова и чувствовал – впервые за долгое, очень долгое время – как что-то шевельнулось у него внутри. Не интерес – для интереса он был слишком разбит. Скорее – рефлекс. Как у старой охотничьей собаки, которая давно не бегала, но при звуке выстрела всё ещё поднимает уши.

– Полиция? – спросил он.

– Дело возбуждено. Похищение. Ведёт Главное следственное управление по Московской области. Официально – работают. Неофициально – стоят. Никаких зацепок. Камеры на том участке шоссе – и это чертовски удобное совпадение – не работали. Техническая неисправность. Все четыре камеры в радиусе двух километров отключились в девять ноль семь и включились в девять двадцать две. Тринадцать минут.

– Отключились одновременно?

– Одновременно.

– Это не совпадение.

– Я знаю, что это не совпадение. Ты знаешь, что это не совпадение. Следствие знает, что это не совпадение. Но доказать это – другая история. Камеры принадлежат «Ростелекому», обслуживание – субподрядчик, серверы – в другом субподрядчике. Цепочка ответственности такая длинная, что к тому времени, когда доберутся до конца, дело покроется пылью.

– Требование выкупа?

– Нет. Ни звонка, ни письма, ни сообщения. Четыре дня – и тишина. Семья в панике. Жена – вторая, Елена – звонит каждые два часа в следственный отдел. Дети от первого брака – сын Максим и дочь Алиса – наняли адвокатов. Бизнес-партнёры Дроздова нервничают. Акции «Дроздов Групп» на бирже упали на одиннадцать процентов.

– И при чём тут я?

Бирюков посмотрел на него. Долго, внимательно, без улыбки.

– При тебе тут – Марина Дмитриевна Дроздова. Первая жена. Она пришла ко мне вчера. Не знаю, как нашла, – через общих знакомых, наверное. Она не доверяет следствию. Не доверяет адвокатам, которых наняли дети. Не доверяет полиции. Она хочет нанять частного детектива. Хорошего.

– Я не хороший. Я бывший.

– Ты лучший, Игорь. Был лучшим. И мог бы быть.

– Мог бы – это не есть.

– Она готова платить. Много. Наличными. Без договора, без бумаг, без отчётов. Она хочет знать, что случилось с её бывшим мужем. Не для суда – для себя.

Волков потёр лицо ладонями. Щетина – хоть он и побрился, подбородок всё равно был шершавым – царапнула ладони.

– Костя, посмотри на меня. Я алкоголик. У меня трясутся руки. Я последний раз вёл расследование три года назад, и оно закончилось тем, что меня вышвырнули из Комитета, отобрали удостоверение и запретили приближаться к правоохранительной системе на пушечный выстрел. Я не могу вести это дело.

– Ты можешь. Ты просто не хочешь. А это – разные вещи.

Волков встал. Подошёл к окну. Посмотрел на двор – мокрый асфальт, ржавые качели, бабка с таксой, три машины на парковке, мусорные баки. Маленький серый мир, в котором он жил последние три года и который – он понимал это с абсолютной, кристальной ясностью – медленно его убивал.

Он мог сказать «нет». Мог закрыть дверь за Бирюковым, достать из-под раковины ещё одну бутылку – там была одна, последняя, припрятанная на совсем чёрный день – и продолжить делать то, что делал: ждать, пока сердце остановится, или пока печень откажет, или пока хозяин квартиры сменит замки.

Мог.

Но в голове – там, где три года была только вата, – что-то тикало. Камеры, отключившиеся одновременно. Тридцать секунд. Седативный препарат. Никакого выкупа. Человек, исчезнувший из движущегося автомобиля на людном шоссе среди бела дня.

Это было невозможно. А невозможное – если исключить чудеса, в которые Волков не верил, – всегда имеет объяснение. Логичное, земное, скучное объяснение, спрятанное за ширмой кажущейся невозможности.

– Где и когда? – спросил он, не оборачиваясь.

– Через три часа. Ресторан «Белуга» на Пречистенке. Отдельный кабинет. Марина Дмитриевна будет ждать.

– «Белуга», – Волков невесело усмехнулся. – Я в «Белугу» в таком виде не попаду.

– Попадёшь. Я договорился.

Бирюков встал, застегнул пальто.

– Игорь, – сказал он уже в дверях. – Я не говорю тебе, что это тебя спасёт. Я не знаю, что тебя спасёт. Может быть – ничего. Но это хотя бы причина проснуться завтра утром. А у тебя сейчас такой причины нет.

Он ушёл. Дверь закрылась.

Волков стоял у окна и смотрел, как серый «Пассат» выезжает со двора.

Потом пошёл на кухню, открыл шкаф под раковиной, достал последнюю бутылку. Посмотрел на неё. Поставил обратно.

Не потому что принял решение бросить. Не потому что почувствовал прилив сил. А потому что через три часа ему нужно было быть в ресторане, и появляться там пьяным было нельзя. Не из-за приличий – на приличия ему было плевать. А потому что пьяный мозг не видит деталей. А детали – это единственное, в чём Волков когда-то был хорош.

Он сел на диван. Закрыл глаза.

И впервые за три года начал думать.

Глава 2. Первая жена

Ресторан «Белуга» располагался в старинном особняке на Пречистенке – одной из тех московских улиц, где каждый дом стоит дороже, чем годовой бюджет иного провинциального города. Фасад – кремовый, с лепниной, с коваными фонарями у входа. Тяжёлая дубовая дверь с латунной ручкой. За дверью – тишина, приглушённый свет, запах дорогой еды и ещё более дорогого парфюма.

Волков шёл от метро «Кропоткинская» пешком – на такси денег не было, а Бирюков уехал по своим делам, пообещав, что швейцар предупреждён. Дождь усилился. Куртка промокла. Волосы – он попытался их причесать, но без особого успеха – прилипли ко лбу.

Швейцар – молодой парень в чёрном костюме, с лицом, выражающим вежливое равнодушие ко всему живому, – окинул Волкова взглядом, который в другой ситуации можно было бы назвать презрительным. Но он был хорошо вышколен.

– Волков? – спросил швейцар.

– Да.

– Вас ждут. Второй этаж, кабинет «Онегин».

Кабинет «Онегин». Разумеется. В Москве половина ресторанов называла свои кабинеты именами литературных героев, как будто это добавляло жареной утке культурной ценности.

Волков поднялся по мраморной лестнице с чугунными перилами. На втором этаже – коридор с приглушённым светом, бордовые стены, картины в золотых рамах. Официант – ещё один молодой человек в безупречном костюме – провёл его к двери кабинета, открыл, впустил.

Кабинет был небольшим – на четверых, максимум на шестерых. Круглый стол, белая скатерть, хрусталь, серебро. На стене – действительно портрет Пушкина, потому что, видимо, владелец ресторана считал, что если назвал кабинет «Онегин», то без Пушкина никак.

За столом сидела женщина.

Ей было, вероятно, за пятьдесят – Волков затруднился бы сказать точнее. Не потому что она молодилась – хотя, безусловно, деньги позволяли ей выглядеть лучше, чем большинство её ровесниц. А потому что у неё было лицо, которое не определялось возрастом. Строгое, с чёткими скулами, с тонким прямым носом, с губами, сжатыми в линию, которая говорила: «Я привыкла, что мне причиняют боль, и я перестала удивляться». Глаза – карие, большие, без косметики – смотрели прямо. Без вызова, без просьбы. Просто – прямо.

Тёмные волосы, коротко подстриженные, с заметной проседью, которую она не красила – намеренно или по безразличию, Волков не мог определить. Одежда – чёрный свитер из тонкой шерсти, тёмно-серые брюки, никаких украшений, кроме обручального кольца на правой руке. Обручальное кольцо от первого брака, которое она носила до сих пор.

Волков отметил это. Профессиональная привычка – замечать детали, даже когда мозг работает на четверть мощности.

– Марина Дмитриевна?

– Да. Вы – Волков?

– Игорь Сергеевич. Садитесь, пожалуйста.

– Я стою.

Пауза.

– Хорошо. Тогда давайте оба сядем.

Он сел. Она продолжала смотреть на него – и он видел, как она его оценивает. Видел, как её взгляд скользит по мятому свитеру, по порезам на подбородке, по красным белкам глаз, по пальцам, которые он спрятал под стол, потому что они чуть подрагивали.

– Бирюков говорил, что вы лучший, – сказала она ровным голосом, без интонации. – Что вы раскрывали дела, которые другие считали нерешаемыми.

– Бирюков мне льстит.

– Он также сказал, что вы пьёте.

– Бирюков не льстит.

Она чуть наклонила голову – жест, который мог означать что угодно.

– Мне всё равно, пьёте вы или нет. Мне важен результат. Вы можете пить утром, днём, вечером, ночью – мне безразлично. Если вы найдёте моего мужа.

– Бывшего мужа, – машинально поправил Волков.

Она посмотрела на него так, что он пожалел о своих словах. Не злость – что-то другое. Что-то, что он не сразу опознал, а когда опознал, почувствовал укол. Тоска. Старая, привычная, вросшая в лицо, как морщины.

– Мы развелись четырнадцать лет назад, – сказала она. – Но Леонид – отец моих детей. И до тех пор, пока я не узнаю, что с ним произошло, я не перестану его искать.

– Расскажите мне о нём.

Она помолчала. Потом заговорила – ровно, размеренно, как человек, который заранее решил, что будет говорить, и в каком порядке.

– Мы познакомились в восемьдесят девятом году. Мне было двадцать два, ему – двадцать семь. Он был инженером-строителем, работал в проектном институте. Я – преподавателем в школе. Русский язык и литература. Мы поженились через год. Родился Максим. Через четыре года – Алиса.

Она сделала паузу. Официант бесшумно появился в дверях. Волков жестом попросил воды. Марина Дмитриевна не заказала ничего.

– В девяносто третьем Леонид ушёл из института и начал заниматься бизнесом. Строительство. Сначала – маленькие объекты, ремонты, субподряды. Потом – больше. К двухтысячному году у него уже была компания с оборотом в несколько миллионов долларов. К две тысячи пятому – с оборотом в десятки миллионов. Он менялся. Я это видела. Каждый год он становился чуть более чужим. Не злым – нет. Леонид никогда не был злым. Он становился… отсутствующим. Как будто каждый день от него отламывался маленький кусочек и уходил куда-то – в бизнес, в деньги, в ту жизнь, к которой я не имела отношения.

Волков слушал. Он не перебивал – давно усвоил, что люди, когда рассказывают о тех, кого любили, говорят не для слушателя. Они говорят для себя. И в этом рассказе – в паузах, в недоговорённостях, в словах, которые выбраны, и в словах, которые опущены, – содержится информация. Иногда – больше, чем в любом официальном документе.

– В две тысячи десятом он ушёл. К Елене. Ей тогда было двадцать шесть. Я не устраивала скандалов. Не нанимала адвокатов. Не пыталась получить половину его состояния, хотя имела на это право. Он оставил нам квартиру в Москве и обеспечил детей. Развод был тихим. Мы договорились, что он будет видеться с Максимом и Алисой когда захочет.

– И он видится?

– Виделся. Раз в месяц, иногда – реже. С Алисой – чаще. Она его любит. Максим…

Она замолчала. Волков ждал.

– Максим сложнее. Он не простил отцу уход. Ему было двадцать, когда Леонид ушёл. Двадцатилетние мальчики умеют ненавидеть. Это проходит, но у Максима – не прошло.

– Сколько ему сейчас?

– Тридцать четыре. Он работает в «Дроздов Групп». Леонид взял его к себе пять лет назад. Руководитель одного из подразделений. Развитие проектов, что-то связанное с новыми площадками. Я не очень разбираюсь в деталях.