Парад парадоксов. Книга 1: Парадокс осколка
- -
- 100%
- +
Он бежал по улицам Оукхэма, а за спиной у него уже звучал первый, далёкий, пронзительный крик садовника, нашедшего тело. Крик, который ознаменовал начало. Начало всего, что было описано на следующих страницах.
А книга в его кармане тихо пульсировала, согреваясь от его паники, напитываясь ею. Первое предсказание сошлось. Механизм был запущен.
И следующей в списке была Эвелин Кларк.
— —
УТРО В ПЕКАРНЕ
Пекарня «Свежий хлеб» на углу Элм-стрит и Тисовой открывалась в шесть утра. Миссис Грэйвз, грузная женщина с вечно красными от жара печи щеками, уже выкладывала на прилавок первый противень булочек с корицей, когда дверь звякнула колокольчиком.
Вошел Эдгар Хейз, местный почтальон, с сумкой через плечо и газетой в руках.
«Слыхали, миссис Грэйвз?» — спросил он, не здороваясь, протягивая газету. — «Джона Эйбра нашли мёртвым в саду. Сердце, говорят. Но соседи шепчутся, что лицо у него было… ну, будто он увидел чёрта».
Миссис Грэйвз перекрестилась, отставляя противень. «Господь с вами, Эдгар. Джон был хорошим человеком. Пил только по праздникам, в церковь ходил…»
«Да я ж не про то, — перебил почтальон, понижая голос. — А про то, что его жена, бедняжка, вчера в аптеке была. Говорит, не помнит, как они познакомились. И фотографии их свадебные… выцвели. Будто старые стали на пятьдесят лет, хотя снимку-то и десяти нет».
В пекарне повисла тишина. Только муха билась о стекло витрины, тщетно пытаясь вырваться на свободу.
«Бывает, — неуверенно сказала миссис Грэйвз. — Фотографии портятся от солнца…»
«От солнца, говорите? — Хейз покачал головой. — А ещё говорят, в бакалейной лавке что-то неладное творится. Стекло там какое-то… Мистер Хендерсон сам не свой ходит. Заколотил дверцу холодильника досками и никого к ней не подпускает».
Миссис Грэйвз медленно опустилась на табурет, забыв про булочки. «Эдгар, вы меня пугаете».
«Я сам напуган, — признался почтальон, забирая газету. — Сначала Джон, теперь это… Третье странное дело за месяц? Шериф говорит — газ на старых шахтах. А я вам скажу: не было там никаких шахт».
Он вышел, оставив дверь открытой. Холодный осенний воздух ворвался внутрь, смешиваясь с запахом корицы, и миссис Грэйвз показалось, что в этом воздухе есть что-то ещё. Сладковатое. Металлическое. Чужое.
Она перекрестилась снова и пошла закрывать дверь. На улице было тихо. Слишком тихо.
— — Глава 3. ЦЕНА ПОЛОВИНЫ
Три часа. У Эдварда было три часа до того, как Эвелин Кларк должна была войти в бакалейную лавку «У доброго соседа». Три часа между подтверждённой смертью Джона Эйбра и новой, описанной в деталях.
Он сидел в своём кабинете, запершись. Книга лежала перед ним, раскрытая на зловещей странице. Текст о миссис Кларк пульсировал перед глазами, отпечатываясь на сетчатке. Он прочёл его сотню раз, выучил наизусть, как заклинание — или как приговор.
«…отражение улыбнётся ей — широко, до ушей — и помашет рукой на прощание…»
Эдвард сжал кулаки. Нет. Он не позволит. Он не был стоячим камнем. Он будет водой, которая огибает препятствие. Он изменит течение.
Но как? Позвонить в полицию? Сказать, что в лавке заминировано молоко? Это лишь отсрочит неизбежное. Нет. Нужно было атаковать саму причину. Тот самый момент в сценарии. Нужно было… вырвать страницу.
Мысль пришла внезапно и ошеломила своей простотой. Он не мог уничтожить книгу — она была слишком реальной, слишком тяжёлой. Но он мог попытаться не дать этому конкретному абзацу стать реальностью. Концентрируясь не на спасении Эвелин, а на уничтожении зеркального перехода.
Он закрыл глаза, положил ладони на открытую страницу. Кожа книжного листа была странно тёплой, почти живой.
«Не получится, — прошептал он. — Это безумие».
Под стоячий камень вода не течёт.
Голос отца. Но теперь он звучал не как укор, а как вызов. Камень — это книга. Вода — это он. Его воля.
Он начал дышать глубже, пытаясь унять дрожь. Он представлял. Не счастливую Эвелин, уходящую с покупками. Он представлял само стекло. Холодильник для молока. Зеркальную дверцу. Он представлял, как в решающий миг, когда отражение должно было отделиться, стекло мутнеет. Тускнеет. Становится непрозрачным, матовым, как старый лёд. Не отражает ничего. Ни улыбки. Ни прощания.
Он сидел в кабинете, глядя на раскрытую Книгу, и время текло странно — то ускоряясь, то замедляясь, как испорченный кинопроектор.
Секунды падали в тишину, как капли воды в ведро — кап, кап, кап. Он считал их. Сто двадцать три секунды до того, как она войдёт в лавку. Сто двадцать две. Сто двадцать одна.
За окном шумел ветер, гнал по улице пожухлые листья. Эдвард смотрел на них и видел не листья, а лица. Лица людей, которых он мог бы спасти, если бы был другим. Если бы не та ночь. Если бы не мальчик на дороге.
«Перестань», — приказал он себе. — «Думай о зеркале. Только о зеркале».
Он закрыл глаза и снова представил стекло. Не просто стекло — огромную, холодную поверхность, в которой отражается весь мир. И в этом мире, в отражении, стоит Эвелин. Живая, целая, с пачкой тмина в руке.
А рядом — другая Эвелин. Та, что в стекле. Она уже улыбается. Улыбка растёт, ширится, занимает всё лицо, вылезает за пределы губ, за пределы щёк, за пределы стекла…
Нет! Не думать о ней! Думать о том, как стекло становится мутным, непрозрачным, мёртвым.
Он вцепился в этот образ, как утопающий в соломинку. Представил, как на стекло наползает белая пелена, как иней, как туман. Представил, что за этой пеленой ничего нет. Ни отражения, ни улыбки, ни смерти.
Время остановилось совсем. Тишина стала абсолютной.
И вдруг — треск. Тонкий, едва слышный, но отчётливый. Будто где-то внутри его черепа лопнула струна.
Боль. Дикая, невыносимая боль в висках. Он закричал, но крик не вышел — только беззвучный хрип.
Из носа хлынула кровь. Тёплая, солёная, она заливала губы, подбородок, капала на раскрытую Книгу. Но Эдвард не мог остановиться. Он был уже не здесь. Он был там, в лавке, в том самом зеркале, которое пытался изменить.
И он увидел.
Увидел, как отражение Эвелин дёрнулось, замерло, а потом… раздвоилось. Одна половина осталась на месте, вторая поползла в сторону, растягиваясь, деформируясь, превращаясь в нечто бесформенное и улыбающееся.
Нет… нет… я не это хотел…
Но было поздно. Механизм запустился. И назад дороги нет.
Он сорвался с места. Он не знал, сработало ли. Время истекло. Он вытер кровь с лица рукавом и побежал.
Лавка «У доброго соседа» была полна предобеденной суеты. Эдвард, запыхавшийся, с диким взглядом, втиснулся внутрь, натыкаясь на покупателей. Его взгляд метнулся к молочному отделу.
Она была там.
Эвелин Кларк, в своём привычном клетчатом пальто, стояла у полки со специями. В одной руке — корзинка, в другой — маленькая пачка тмина. Она поворачивалась к холодильнику.
Эдвард замер, сердце остановилось. Он видел её отражение в огромной зеркальной дверце. Оно повторяло её движения. Всё было как в описании. До самого…
Эвелин задумалась, что-то вспоминая. Она наклонилась к отражению, будто разглядывая свою шляпку. И в этот момент её отражение… не замерло. Оно исказилось.
Это было невозможно описать. Это было не «замирание», а будто изображение размазалось по вертикали. Правая половина лица отражения — глаз, щека, уголок рта — осталась на месте, чёткая и живая. А левая половина поплыла вниз и в сторону, растянувшись в уродливую, горизонтальную усмешку, которая захватила всё лицо. Улыбка была неестественно широкой, доходящей до мочки уха, но только с одной стороны. Это был не смех. Это была гримаса разрыва.
Сама Эвелин вскрикнула — коротко, удивлённо — и схватилась за голову. Её физическое тело дёрнулось, будто по нему ударило током.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.