Черноводье

Глава 5

Утром, когда «Вестница» подняла паруса и двинулась на север, зарядил колючий дождь, и туман поднялся такой, что уже через несколько минут Крюстер скрылся в нем совершенно. Один только тонкий шпиль ратушной башни выступал из молочного одеяла, словно проткнувшая его швейная игла.

Я стоял на корме, накинув плащ с капюшоном, и смотрел, как последние признаки человеческого жилья тонут в белой мгле. Очень хотелось верить, что я еще увижу их когда-нибудь. Меня охватило холодное и неприятное волнение – словно я не плыл по морю всего в паре сотен метров от берега, а летел в космос на неуправляемой ракете. Отчего-то вспомнилось, как в детстве я впервые летел на самолете, и весь полет держался за спинку переднего кресла, словно в случае аварии это могло меня спасти. Сейчас я точно так же вцепился в мокрую доску планширя.

Рядом, опершись на планширь спиной и скрестив руки на груди, стояла Лана. В отличие от меня, она смотрела не назад, а вперед, и, казалось, была гораздо спокойнее.

– Сейчас может ливануть сильнее, – сказала она. – Не хочешь спуститься вниз?

Я покачал головой. В чреве каравеллы царила такая теснота, что я невольно начинал испытывать приступа клаустрофобии. Запах солонины, дерева, смолы и немытых тел висел там тяжелой завесой. И хотя нам с Ланой даже выделили по тесной каюте, размером чуть больше гроба, торчать там безвылазно совсем не хотелось. Лучше уж здесь – хотя бы просторно. А вот солдаты Морионе – десяток смуглых здоровяков в кольчугах, с трудом говоривших по-карнарски – как засели там за игрой в кости еще до отплытия, так на палубу и не выходили.

Разговор наш с Ланой как-то сам собой свернул в сторону Урда, в котором нам предстояло высадиться.

– Монланд был колонизирован выходцами с Сунланда триста лет назад, – начала рассказывать она, когда я признался, что об истории этих земель за три года узнал крайне мало. – Но и до этого здесь уже жили люди: светловолосые, высокие. Чем-то похожие на земных скандинавов. Их потомков и сейчас довольно много осталось в Тарсинском герцогстве, да и в Брукмерских землях тоже. Больших королевств у них не было – были города-государства, враждовавшие друг с другом. Приморские жили торговлей и набегами на берега Сунланда, глубинные – ремеслами и набегами на приморские. Почти все крупные города на Монланде построены на месте этих поселений: и Карнара, и Брукмер, и Ансо, и Тарсин. А самым крупным был Урд.

– И его, что же, колонизаторы разрушили? – спросил я.

– Нет, – Лана поежилась, когда холодный ветер бросил в нее пригоршню мелких капель.– Не совсем так. В Урде всем заправлял какой-то жутковатый культ: кажется, они даже приносили человеческие жертвы. На вершине пирамиды, прямо как майя. Говорят, они взывали к кому-то, живущему внутри пирамиды. Просили его, и он отвечал на их просьбы. Это было что-то вроде магии. Потом Урд захватили доминатские конкистадоры, и, конечно, не стали этого терпеть: у них-то магия дозволена только служителю церкви, да и то не всякому. Они потому и таких, как я, сжечь готовы.

В общем, культ они выкорчевали на корню, всех его служителей пожгли на кострах, но пирамиду разрушать не стали просто поставили на ее вершине часовню. А город остался. И, вроде бы, даже процветал до того, как появилось Чернолесье, которое с первого дня прошло через него едва ли не самым центром. Представляешь: жили себе люди, а потом в один прекрасный день проснулись: вокруг города лес, из которого прут жуткие твари и жрут все на своем пути.

– Отлично представляю, – ответил я, глядя на затянутый дымкой берег. – Я сам однажды так проснулся.

– Не совсем то же самое, конечно, – Лана покачала головой. – Но, в общем, да. Короче, доподлинно неизвестно, что было с городом дальше: наверное, кто смог, уплыл оттуда на кораблях или пробился через лес. Полоса Чернолесья тогда была намного уже, чем сейчас. Вооруженный отряд, должно быть, мог пройти.

– И что же там теперь? – спросил я.

Лана пожала плечами.

– Откуда же я знаю? – ответила она. – Надо полагать, просто заброшенный город, сильно разрушенный временем и нежитью. Но раз суда этим путем не ходят, значит, мародеры там не побывали, так что Эрт недаром наобещал команде сокровища.

– И как ты относишься к идее пограбить мертвый город? – я развернулся, следя глазами за чайкой, пролетевшей сквозь пелену дождя куда-то в сторону берега.

– Тамошним жителям их добро уже не понадобится, – ответила Лана.

– Я смотрю, ты здорово все это изучила – проговорил я, наблюдая за удаляющимся белым пятном и барабаня пальцами по цевью крикета, спрятанного от влаги под плащом. Лана отчего-то смутилась.

– Я хотела, чтобы мы лучше знали, куда отправляемся, – ответила она секунду спустя. – Это действительно нехорошее место, и нужно будет держаться настороже. Я считаю. что было бы неплохо сперва нам с тобой вдвоем сходить на разведку, а затем, если все нормально, уже запускать туда команду корабля и солдат.

– Как бы они не подумали, что мы норовим захапать себе самое ценное, – ответил я. Что-то такое вертелось у меня в голове. Какое-то смутное подозрение, которое я никак не мог облечь в форму вопроса.

– Мне плевать, что они подумают, – жестко ответила Лана, сжав губы.

– Может быть, если там в самом деле так опасно, тебе не стоило плыть? – спросил я ее.

– Какого черта?! – вспыхнула она вдруг. – Я готовилась к этому плаванию не один месяц! Я маг, в конце концов, у меня уровень выше твоего, и я могу за себя постоять!

Я замолчал, смутившись ее отповедью. Действительно: Лана никогда ничего не делала наобум, и если уж решила достигнуть цели, то сперва составляла хотя бы мысленно план с пунктами и подпунктами. Возможно, мне и в самом деле стоило скорее переживать за себя, но переживать за себя мне как-то надоело, да и неприлично было бы делать это вслух.

Молчание, повисшее между нами, нарушил Дрикер, приблизившийся к нам и сплюнувший за борт, сморщившись при этом, словно от дурной выпивки.

– Вы бы, госпожа, поменьше бы в этом наряде на палубе ходили, _ проговорил он со своим извечным кислым выражением лица, кивнув куда-то в сторону ланиных брюк. – А то народ-то всякий тут, кого уж там господин Эрт набрал.

– Я тоже участвовала в подборе экипажа «Вестницы», – напомнила Лана, и уши ее при этом покраснели. – И я не понимаю, каким образом...

– Да обыкновенным образом, – вздохнул капитан. – Я вам и то, еще в Крюстере говорил, что не женское это дело, на корабле ходить, да еще среди толпы такого, откровенно говоря, отребья.

При этом он понизил голос, чтобы двое матросов, сматывавших какой-то канат под ободрительную ругань боцмана, его не услышали.

– Сорок мужиков на корабле, да еще солдат десяток, – продолжил он, вздохнув. – А вы эдак-то вот…

– Я полагаю, ваша команда знает, что я офицер экипажа, и что непочтительность ко мне в походе наказуема, – проговорила Лана, чеканя каждое слово. – А если не знает, то разве не ваше дело эту мысль до них донести?

– Да я что? – стушевался Дрикер. – Я только вашего ради спокойствия.

Он снова сплюнул за борт и направился торопливыми шагами к боцману‚ отдавая ему какие-то малопонятные указания на морском жаргоне.

– Решать он за меня будет, что мое дело, а что не мое, – раздраженно проговорила Лана себе под нос.

– А в самом деле, обязательно вам было плыть самой? – раздался вдруг рядом веселый голос Эрта, поднимавшегося по трапу из трюма и с удовольствием потягивавшегося. – Вы слишком прекрасны, чтобы так рисковать своей жизнью.

– Вы все сговорились, что ли?! – бросила Лана и загрохотала каблуками сапог вниз по трапу, так что молодой судовладелец едва успел посторониться.

Он взглянул на меня с недоумением. Лана ему, кажется, нравилась, но он никак не мог выдержать с ней правильный тон. Я только развел руками и покачал головой.

***

Вслед за этим потянулись длинные одинаковые дни, наполненные дождем, теснотой, качкой, запахом смолы и напряженным ожиданием худшего. Как главному защитнику корабля от возможного нападения, мне полагалось как можно больше времени проводить на палубе. Я договорился спать по три часа ночью и еще столько же днем. При этом днем во время моего сна на палубе всегда была Лана, а ночью усиленный караул из солдат Морионе.

Нежить, однако, все не показывалась, и необходимость все время быть настороже выматывала, да и сна не хватало, отчего уже на третий день я стал слегка неадекватен: на вопросы отвечал с запозданием, и то и дело норовил прислониться где-нибудь к переборке и подремать хотя бы стоя. С наслаждением думал я о том, что скоро наберу следующий уровень, и смогу вкачать прибавку к выносливости, после которой потребность в сне существенно снизится. Пока же приходилось терпеть.

«Вестница» двигалась вдоль берега медленно, почти что ощупью, чтобы в условиях переменного ветра не напороться нигде на мель, но в то же время и не удалиться слишком сильно от берега.

Первые пару дней на берегу кое-где попадались окруженные частоколом рыбацкие деревушки, а в море небольшие рыбацкие лодки с вооруженными хмурыми людьми. Окраина Чернолесья жила своей жизнью: тяжелой, настороженной. Вскоре, однако, и их не стало, и берег затянулся сплошной черно-бурой полосой леса, в которой лишь кое-где можно было разглядеть остатки построек, разваленных или выгоревших много лет назад.

Как только признаки человеческого жилья перестали показываться на горизонте, настроение на борту, и без того не слишком веселое, упало еще на пару пунктов. Даже Эрт, казалось, несколько сник, меньше болтал о нашей грядущей славе, и все чаще застывал на мостике со зрительной трубой, разглядывая затянутые туманом лесистые берега. Матросы же, сменившись с вахты, уже не пели в кубрике похабных куплетов‚ как поначалу, а все чаще затягивали какую-то заунывную и совершенно бесконечную песню о том, как гребец из Графты плыл за своей любимой через море, останавливаясь возле каждого острова и сетуя на то, как далеко ему плыть.

Помимо общей мрачной атмосферы лично меня несколько тяготило еще и то, что с первого же дня на судне мне невольно пришлось занять роль арбитра между Дрикером и командой с одной стороны и Морионе с его солдатами с другой. Между наемниками и моряками то и дело возникали стычки: из-за еды, из-за игровых долгов, из-за порции грушевки, которую Морионе выторговал для своих ребят, а матросам в плавании не полагалось. А кого же могли позвать, чтобы утихомирить дерущихся или просто спорящих на повышенных тонах мужиков? Разумеется, того, кто не относится ни к той, ни к другой стороне. Прямо как в старом анекдоте про звонок в пожарную команду о том, что нужно разнять драку врачей с полицейскими.

Таким образом, вместо охотника на нежить, которой пока в поле зрения не было, я превратился в нечто среднее между барным вышибалой и третейским судьей, хотя всегда считал, что ни на ту, ни на другую роль совершенно не гожусь. Дело осложнялось тем, что пожилой капитан смотрел на меня, как на не знающего жизни сосунка, хоть и старался быть вежливым, а Морионе разговаривал со мной через губу, явно и вовсе не принимая всерьез. Приходилось вертеться между ними, сглаживая углы, и это все меньше мне нравилось.

На четвертый день пути впередсмотрящий прокричал, что видит на берегу людей. Все, кто не был занят делом, сгрудились на левом борту, и очень скоро стало ясно, что за людей это можно принять лишь издали. Полуразложившиеся людские остовы со свисающими лоскутами остатками плоти слепо бродили по склону небольшой песчаной дюны, отгородившей лес от моря. То и дело кто-то из них принимался загребать в воздухе руками невидимого противника или щелкать челюстью, разрывая несуществующее мясо.

Матросы смотрели на это зрелище, как зачарованные. Кто-то плевался, кто-то осенял себя знаком, отгоняющим нечистого, кто-то шептал про себя молитву. Многие из них не видели раньше нежити: до Крюстера она по суше обычно не добиралась. Для меня же картина интереса не представляла, и я хотел уже, было, выбраться из потной толпы, прихпынувшей к борту. Но тут один из мертвецов повернул в нашу сторону безглазую голову, раскрыл черный запавший рот и издал мощный утробный рев, похожий на гудок поезда.

Вся толпа невольно вздрогнула отпрянула от борта: чудом никто не покалечился и не свалился за борт. «Превеликий Мученик Иннокентий!» – раздался сразу нескольких сторон испуганный шепот. – «Дурной знак! Очень дурной!».

Я в дурные предзнаменования не верил, но и мне невольно стало не по себе. Словно кто-то предупреждал нас: пойдете дальше – пеняйте на себя.

Глава 6

В тот вечер я ворочался на жесткой циновке, постеленной на лавку в моей гробообразной каюте, и старался заснуть, положив голову на мягкий тюк с вещами. Качка была сильная, и в темноте мне порой казалось, что я утратил ощущение верха и низа и завис где-то в невесомости.

Невесомость пахла смолой, мокрым деревом и нечистотами. Она была душной и скользкой, и от нее в голову то и дело начинали вползать голоса.

Один голос, холодный и отстраненный, повторял все время одно и то же: «Умрешь… Умрешь…». Может, это был всего лишь шум волн за бортом, но меня от этого слова охватывало чувство холодной обреченности.

Другой голос был настороженным и нервным. Он то и дело твердил мне: «Не спи… Не спи…». И хотя это, вероятно, был всего лишь шум ветра в снастях, но заснуть под него, в самом деле, было трудно. Холодные адреналиновые мурашки суетливо носились вдоль позвоночника, мешая провалиться в небытие.

То и дело из этого небытия выступали и зрительные образы. Вот Грановский в сером балахоне смотрит на меня своим проницательным взглядом и иронично качает головой в такт рокоту волн. Вот бледное лицо Киры с расширенными от страха глазами. Вот светловолосый парень, что привел к Клугстерскому монастырю орду нежити. Все они словно хотят от меня чего-то, ждут, какой выбор я сделаю, а я даже не знаю, из чего нужно выбирать.

Из звуков, совершенно точно принадлежавших к реальному миру, тишину время от времени нарушал скрип шагов по доскам нижней палубы да приглушенные крики боцмана сверху. Я не прислушивался к ним, и почти уже начал проваливаться в беспокойный тяжелый сон, как вдруг тьму прорезал совсем другой крик. Женский и совсем рядом.

Шаря в темноте в поисках лежащего под лавкой крикета, я задумался на секунду, не приснилось ли мне это. Но тут крик повторился, а ответом на него был злобный рык и стук по палубным доскам.

Выскочив из каюты, я увидел лишь зеленый огонек, трепетавший за приоткрытой соседней дверью. Не сразу до меня дошло, что это было зеленое лезвие Ланы. Из каюты слышалось тяжелое сопение и глухие звуки борьбы.

Ворвавшись внутрь, я увидел Лану, над которой навис, остервенело рыча, здоровенный детина со спущенными штанами. В правой руке он сжимал плотницкий топор с изогнутой рукоятью, но крепко сжатая рука Даны не давала ему пустить оружие в ход. Он же в свою очередь сжимал вторую руку волшебницы, на которой светилось зеленое лезвие и прижимал к лавке ее ноги, не давая отбиваться.

Недолго думая, я саданул громилу обухом крикета по голове, так что он глухо вскрикнул и тут же обмяк, повалившись на палубные доски. Лана при этом издала задавленный всхлип и прижалась ко мне, уткнувшись лицом в мой воротник. А вокруг, тем временем, грохотали сапогами сбегавшиеся на крик матросы. Боцман, чертыхаясь и кашляя, тащил колышущийся от бега и качки тусклый фонарь.

Когда Лана смогла разговаривать хоть сколько-нибудь спокойно, то картина в ее изложении вышла следующая. Заснув под звуки бьющих о борт волн, она вдруг почувствовала возле своего горла лезвие. К нему прилагалась дышащая перегаром харя, которая сиплым противным голосом приказала ей не двигаться, чтобы чего не вышло. После этого огромная ручища с толстыми пальцами начала слепо щупать по ее брюкам в поисках застежки.

Ублюдок, однако, не учел, что у Ланы было несколько очков вложено в перки на реакцию: нечеловечески быстрым движением она ухватила его за запястье, сжимающее топор, и позвала на помощь.

– Он посмел… чертова болванка! – завершила она свой рассказ едва слышно, сплюнув и поморщившись. Я обнял ее за плечи. Лана прижалась ко мне и расплакалась. В ее бессвязной речи чаще всего повторялись слова «болванка» и «хуже, чем животное».

Боцман, тем временем, распорядился, чтобы матросы унесли куда-то лежавшего без движения урода. Я же тем временем, старался, как мог, успокоить Лану, уткнувшуюся лицом в мое плечо.

– Гарва это был, плотник корабельный, – сказал запыхавшийся боцман, вернувшись к нам. – Мы его в канатном ящике заперли. Вы это, госпожа, мои вам извинения – недоглядел. За ними за всеми углядишь, разве?

Лана лишь передернула плечами, презрительно сморщилась и отвернулась.

– Доложите капитану, – проговорил я.

– Уж доложено, – кивнул боцман. – Завтра сразу с утра приглашает вас пожаловать для разбору.

Я предложил Лане покараулить двери ее каюты до утренней вахты, но она помотала головой, ответив, что запрется при помощи одного простенького амулета, назвав себя дурой за то, что не сделала этого раньше. На этом мы расстались, и я отправился досыпать в свою каюту, хотя теперь сон так и не пришел ко мне до самого рассвета.

***

На другое утро все офицеры корабля – а таковыми, помимо Дрикера, считались я, Эрт и Морионе – собрались в каюте капитана, чтобы решить судьбу насильника, запертого в канатном ящике.

На самом деле, офицером считалась еще и Лана, но она так и не вышла с утра из своей каюты, которая в самом деле оказалась заперта каким-то образом, хоть и не имела замка. Когда я под утро попытался с ней поговорить, она сбивчиво ответила, что не намерена покидать каюту, пока ситуация не будет как-то разрешена. Кажется, она тоже не спала всю ночь.

Я был с ней согласен, и кипел негодованием. Может быть, я слишком долго прожил в здешнем мире с его жестокими законами, но в эту минуту был уверен, что за такое следует убивать. Эрт, кажется, был того же мнения: по крайней мере, на лице его отражалась мрачная решимость.

– Я считаю, что подобным людям однозначно не место на борту, – начал он дискуссию. – Мы должны поддержать дисциплину и показательно его казнить. Вам, Дрикер, как капитану, такая власть присуща.

– А плотничать кто будет? – спросил его Дрикер, скорчив кислую гримасу. – Я тоже за эту самую дисциплину, но что будет, если у нас, скажем, руль поломается? Вы будете новый строгать, или, вот, господин Руман, может быть? Вы как, господин егерь, плотницкому делу обучены?

Я покачал головой.

– Вот, – кивнул капитан. – А ежели течь? Нам что, назад поворачивать? Вы сознаете вообще важность нашего плавания?

Эрт смотрел на капитана, вытаращив глаза и раскрыв рот. Кажется, отправляясь сюда, он не предполагал никакого противодействия, и теперь не знал, что сказать.

– Оставлять это дело так нельзя, – вступился я. – Подобное я считаю оскорблением для всех егерей, и как представитель Кернадала…