Путешествие от России до Таиланда за семь месяцев. Часть вторая: Кыргызстан

Глава I. Путь на вершину Тоо-Ашуу1

Сотрудник таможни как-то странно осматривал мой багаж: по нескольку раз подходил, постукивал сумки рукой, пытаясь таким образом прикинуть, что может быть внутри. При том вопросов он не задавал, а я и не настаивал. Интуиция в итоге подсказала ему, что содержимое сумок не опасно и этого бородатого парня можно пропустить.

В посёлках меня встречали местные мальчишки. Они бежали по обочине и радостно кричали: «Халоу, халоу!»2 – очевидно, думая, что едет какой-нибудь европеец.

– Hello, hello! – подыгрывал я им по-английски, а затем скидывал надетую «маску»: – Привет!

В растерянном виде мальчишки провожали меня глазами.

Судя по карте, поворот на Ош был недалеко от границы, но из-за усталости и жары я проехал мимо него (как выяснил позже, лишних двадцать километров). Возвращаться я не стал, а решил заночевать в ближайшем посёлке Садовое.

Дневник, 17 июня

У одного из домов на лавочке сидели две женщины. Попросил поставить палатку рядом с домом. Хозяйка Галина пригласила в гости. Посидели в саду за столом, пили чай с вареньем. Галина узнала, что еду в Ош, позвала знакомого по имени Владимир, который много лет жил там. Владимир подробно рассказал про дорогу, про высокий перевал впереди; сказал, что наверху холодно и нужно брать тёплые вещи. Благо кофта, штаны и шапка с перчатками лежат в рюкзаке. Вместо палатки мне предоставили кровать и душ. Племянник Галины на прощание подарил фенечки на запястье.

Дневник, 18 июня

Утром встал пораньше и в 6 часов направился в сторону Оша. Но сначала – перевал. Впереди серпантин длиной около сорока километров.

Дневник, 18 июня

11 утра. Поднимаюсь. Жарко. Пить хочется постоянно. Хорошо, что вдоль подъёма течёт река Кара-Балта. Но стоит только попить, как вода тут же выступает на коже и испаряется. Получается бессмысленно. Жажда не утоляется совсем. Поэтому, чтобы не расходовать воду из организма и не потеть, приходится всю дорогу смачивать рубашку и кепку водой. Так намного легче.

Проехал бо́льшую часть пути, подъёмы стали ещё круче и извилистей. Ноги уже не слушаются – как ватные. Останавливаюсь у речки, опускаю ноги в ледяную воду. Облегчение, но забитым мышцам это не помогает. Оставшиеся три километра доехал на попутке.

Я поднимался шесть часов. Последняя часть пути была настолько тяжёлой, что я не мог ни крутить педали, ни даже идти, толкая сорок килограммов железа и багажа.

Наверху мы ехали через тоннель. Из его темноты я видел искрящийся на солнце участок неба и далёкого горизонта; он медленно приближался, ширился, и наконец это окошко распахнулось, и я оказался между небом и глубокой долиной гор. Заснеженные вершины тянулись гирляндой по всей линии горизонта. А чуть выше, как будто желая быть похожими на них, застыли холмистые облака.

За тоннелем я вылез из машины и спустился чуть ниже. Тишину и пение птиц иногда обрывал шум грузовиков, который потом рассеивался где-то внизу. Тогда испуганная тишина возвращалась, а с ней – и пение птиц. Неподалёку, в тени вершины, лежали полосы тонкого снега, застилавшие собой ровные покатые склоны. На той же горе кормились лошади, и нежилась на солнце поляна свежей травы. Золотым песком по ней рассыпались мелкие цветы, насыщая воздух сладким ароматом.

Глава II. Под куполом киргизских юрт

На скорости меняя петли серпантина, я вдруг остановился. У дороги стояли два купола юрт и два широких стола с предложениями. От голода и жажды я подошёл ко вторым. Из предложений там были пакеты с белыми шариками, а также ряды бутылок – этикетки на них самые, что есть, популярные. Жидкость внутри, однако, была не оранжевая и даже не коричневая, а белая, как и те загадочные шарики.

Когда в глазах у меня появился знак вопроса, из юрты вышла продавщица. После короткого диалога я узнал, что шарики – это курут, а жидкость в бутылках – это кумыс. Диковинные слова окутали тайну ещё больше. Помню, когда я был маленьким, моя бабушка называла кумысом, мягко говоря, нехорошего мужчину – её интонация и выражение лица не оставляли в этом сомнений. Поэтому на белый напиток я начал смотреть косо, да и слово «кумыс» вызывало у меня кислые ощущения. В последнем я оказался прав: он действительно кислый. А ещё солёный. Шарики обладали теми же двумя вкусами. Курут и кумыс, как пояснила продавщица, – это продукты из кобыльего молока на особой закваске.

Её звали Зина. Как и многие жительницы Средней Азии, она была скромная, невысокого роста, круглолицая и с раскосыми карими глазами, в которых читались мудрость и проницательность ума. Судя по морщинкам на лице, Зине было около пятидесяти. Бронзовая кожа говорила о многолетнем воздействии на неё пялящего солнца и горных ветров. При этом она отличалась стройностью, а голубая жилетка с плюшевым медведем на спине выдавала в ней мягкий девичий характер.

Дегустация перешла в освоение тонкостей приготовления. Так мы оказались в юрте, которая была одновременно жильём и мини-цехом.

Сняв ботинки, я огляделся: стены из скрещенных деревянных прутьев были завешены одеялами и коврами. Слева топилась буржуйка, а в центре стоял стол с белой скатертью, пиалами и лепёшками. У стены также темнело что-то большое и коричневое, но одеяло и куртки надёжно скрывали непонятный предмет.

– А как вы делаете кумыс? – нарушил я наконец тишину.

– Сначала кобылу надо подоить, – быстрыми движениями рук показала Зина. – Потом вот сюда нальём. Это саво́ называется.

С этими словами женщина сняла с предмета одеяло и куртки, и я увидел потёртый кожаный мешок с узким верхом и широким основанием, из которого торчала палка.

– Так вот делаешь, – Зина взяла палку и стала взбивать молоко в мешке, откуда послышался глухой плеск, – и завтра кумыс будет готов.

– А, уже?!

– Да, сутки. Сперва молоко, потом саумал3. И только вот так мы дёргаем. – Женщина опять взялась за палку. – Тысяча. Рассчитаем: один, два, три, четыре. Попробуй.

Я подошёл и начал стучать палкой. Звуки на этот раз были громкими и раскатистыми. От моих ударов молочные брызги долетали до краёв мешка.

– Если два-три таких пьёшь, ээээ…, так стоишь, – протяжной буквой «э» Зина обозначила состояние человека после выпитого кумыса. А ещё она призналась, что его крепость можно довести до сорока градусов. Такой кумыс называют «необузданным» или «буйным».

В печке-буржуйке Зина выпекала токоч – небольшую пресную лепёшку из дрожжевого теста. Ингредиенты – проще не бывает: мука и вода, но в свежеиспечённом виде очень даже вкусно. А если токоч разделить на кусочки, то получится борсок.

Вообще, у Зины было две юрты. Вторая пустовала, храня лишь бутылки в сетчатых мешках да канистры. А какой путешественник не мечтает переночевать в юрте? Получив согласие хозяйки, я занёс внутрь сумки и из одеял и подушек смастерил себе кровать.

Пока Зина готовила ужин, я вышел на лужайку. Под ногами стелилась густая трава, усыпанная цветами, – такая мягкая, что мне захотелось на ней уснуть. Я лёг и стал глядеть в небо. Серебряный шум ручья над головой успокаивал. Солнце в это время касалось вершины горы, и вся трава, цветы и камни покрылись медовым оттенком.

Утром, когда я умылся, в юрту вошла Зина. Она попросила за ночёвку двести рублей. Хоть я не ожидал этого, деньги вручил ей с благодарностью.

Дневник, 19 июня

На следующее утро спустился в долину4 и продолжил путь на Ош. Вдоль трассы большое количество юрт; повсюду продают кумыс, курут и другие продукты из молока. Проезжаю мимо. Рядом с одной из юрт увидел, как мальчик играет в какую-то игру. Остановился у обочины. Подбежала девочка и с улыбкой произнесла:

– Меня Асема зовут.

Подошли к юрте. Мальчик играл с косточками: большой белой он разбивал маленькие – чёрные и белые. Условия игры понять до конца не удалось: дети плохо говорили по-русски.

Потом девочка провела меня под навес, где висел свёрток, замотанный в платок. Подойдя ближе, я ощутил запах сушёной рыбы.

– Попробуешь? – спросила Асема.

Вскоре свёрток был на столе в юрте, где хозяйничала их мама. Несмотря на аппетитный запах, рыба оказалась сырая. За пять минут женщина успела её приготовить, и мы начали есть. Девочка выпивала одну чашку кумыса за другой, и уже скоро начала кривляться и ёрничать. А потом стала петь про Антошку на киргизском. В потоке непонятных звуков я различал отдельные слова: «Антошка… картошка… Антошка-Антошка… гармошка. Дили-дили, трали-вали». Местами я подпевал ей, и тогда она вспоминала оригинал песни и с ещё большим восторгом размахивала руками и кружилась: «Парам-пам-пам, парам-пам-пам».

Ближе к вечеру солнце ушло за тучи, и долина вместе с юртами, лошадьми и горами погрузилась в пасмурную синеватую дымку. Сквозь эту пелену я видел обширные луга. Они расходились в обе стороны и вдалеке поднимались на скалистые хребты, где постепенно таяли, будто снег.

Осторожными каплями стал накрапывать дождь. И вдруг из юрты впереди появилась бабушка. Она помахала мне рукой и позвала в гости.

За ужином собрались бабушка со своим мужем, их взрослая дочь и внучка. Стола в юрте не было, его заменяла скатерть на полу, а вместо стульев – ковры и подушки. Тёплую беседу между нами поддерживал кумыс, который наливался в пиалы под угощение из молочных блюд. Видя щедрость хозяев, я тоже решил их угостить: от Галины из посёлка Садовое у меня оставалось варенье и свежие огурцы.

Хозяева не отличались хорошим знанием русского, а мой киргизский представлял собой лист бумаги с надписью: «кумыс, токоч, курут, борсок». Поэтому нам приходилось меняться короткими фразами, а недосказанность мы замещали едой, распитием кумыса и улыбками.

Между тем весь вечер меня не покидало странное чувство: бабушка походила на колдунью. По крайней мере, мои знания подобных людей по фильмам и рассказам в этом совпадали: крупная, приземистая, сутулая, с лукаво-насмешливым взглядом и хитрой улыбкой, которая не сходила с её обветренного, морщинистого лица. Она сидела напротив, поэтому явно и тайно я за ней наблюдал. В её образе было нечто тёмное, способное заговаривать, опутывать и менять судьбу. Снаружи я дарил ей доброту и радушие, но внутри мне было не по себе.