- -
- 100%
- +
– Настоящий мужик растет, – сквозь смех сказал офицер, отпив добрую половину кружки.
Вновь пришла Дарья, на деревянном подносе принесла три миски с наваристой, блестящей желтым жиром и с кусочками осетрины ухи, поставила на стол, положила перед каждым деревянные расписные ложки, еще поставила миску с черной икрой, каравай хлеба. Александр ловко поломал его, перекрестился. Жена, подхватив на руки малыша, удалилась.
– Ну, за процветание этого дома, – поднял кружку Квасов, мужики чокнулись, выпили, стали хлебать уху. Хозяин положил на краюху немного икры, выпил вместе со всеми, закусил, вновь наполнил кружки вином.
– Ты тоже из офицеров? – спросил командир, внимательно оглядывая хозяина.
– Служил в мировую, получил звание поручика, уволен по ранению, – Кравцов показал левую без двух пальцев руку.
– Ясно, – протянул офицер, – а у белых случайно не служил?
– Нет, мне хватило войны с немцами.
– Ну что ж, пока поверим, – Квасов отпил половину кружки, закусил икрой, достал папиросу, спички, закурил, выпуская дым в небо, расстегнул ворот гимнастерки.
– Я обязательно проверю, подозрительно – царский офицер и горец с бандитскими наклонностями, – милиционер допил вино, встал из-за стола, поправил гимнастерку. – Ну, нам пора, к вечеру надо быть в районе, но скоро ждите с проверкой, не нравится мне здесь – контрой пахнет.
Милиционеры вышли со двора, отвязав коней и вскочив седла, поехали по дороге в сторону Крайновки.
Александр остался сидеть за столом, задумчиво вертя в руках деревянную ложку. Подошедшая сзади Дарья обняла его.
– Нехорошие люди – ни «здравствуйте», ни «до свидания», – сказала она.
– Похоже, они достали нас и здесь, недолго мы спокойно пожили, и идти уже некуда, только за границу, но там нас не ждут, – грустно ответил муж.
– Не печалься, недолго ему жить осталось, хорошо, если доживет до вечера, – успокоила жена.
– Откуда знаешь? – удивленно спросил он.
– У него лицо мертвеца, неужели не заметил? Ведь на войне видел много мертвых.
– На войне чувство смерти притупляется, да и не присматривался я к его лицу.
Он не мог не догадываться, что горец не стерпит оскорбления, и поэтому увел милиционеров от кошары и задержал у себя как можно дольше, чтобы Ахмед подготовил достойную встречу.
Берег Каспийского моря. Полный штиль. Огромное красное солнце коснулось своим низом воды на горизонте, и слепящая дорожка пробежала от берега. Небольшие волны лениво набегали на песок. То тут, то там поверхность вскрывали круги выскакивающей рыбы, которая ловила пролетающих над поверхностью насекомых. За нею охотились стремительные чайки, падая вниз и выхватывая беспечную добычу. На берегу грудами лежали выброшенные прибоем водоросли и мертвая рыба, пахло солью, разложившимися обитателями моря.
Чуть дальше от берега ветер нанес песчаные барханы, заросшие верблюжьей колючкой, каперсами. Дорога от села Бирюзяк до Крайновки упиралась в берег моря и шла дальше по побережью, до районного центра оставалось пять километров.
За одним из барханов и устроился горец, поджидая своего врага, лошадь он отвел подальше, чтобы ржаньем не помешала задуманному. Ахмед расположился так, что его не было видно с дороги. Он лежал рядом с барханом вверх лицом на расстеленной бурке, лицо накрыто папахой, казалось, спит, но чутко слышал все вокруг: вот высоко в небе свистит жаворонок, в песке шуршит ящерица, кричат над водой чайки, рядом на чистой тряпице лежал обрез винтовки. Он ждал уже около часа, летняя жара стала уходить вместе с прошедшим днем. Вдруг послышался топот копыт по твердой дороге, ржанье лошадей. Вот среди барханов показались всадники, уставшие кони шли медленно, впереди ехал командир на более рослом животном, кожаная куртка расстегнута, волосы на непокрытой голове слиплись от пота, фуражка на луке седла. Младшие милиционеры также без головных уборов, вороты гимнастерок расстегнуты.
Громкий выстрел оборвал пение в вышине жаворонка, и мертвое тело офицера сползло на землю – попавшая в сердце пуля оборвала жизнь. Чайки, выискивающие на берегу добычу, с испугом взмыли в небо. Увидев, что случилось с их командиром, братья пришпорили коней и галопом умчались в сторону Крайновки. Азагоев, взяв винтовку, подошел к мертвому телу, рядом стоял конь, он не мог ускакать, так как Квасов держал вожжи в мертвой руке. Ахмед выдернул их и закинул на седло. Освобожденное животное побежало вслед за милиционерами. Горец быстро обшарил труп, достал из нагрудного кармана серебряный портсигар с двуглавым орлом на крышке, коробок спичек, из другого кармана – свернутый листок служебного удостоверения, несколько мятых денежных купюр. В карманах брюк он обнаружил ключи, грязный носовой платок, несколько серебряных монет Страны Советов и даже три золотых рубля царской чеканки, из кобуры достал заряженный пистолет. Деньги, оружие и портсигар он взял себе, остальное выбросил. Затем Ахмед свистнул коня, и тот тут же прибежал, фыркая и косясь на мертвого. Мужчина ловко вскочил в седло и поскакал по берегу моря по воде, запутывая следы. Трусливые милиционеры привели к месту трагедии власти с охраной только утром, когда вороны уже расклевали лицо убитого.
Через две недели из Грозного приехали на невиданном грузовом автомобиле оперуполномоченный с помощником и взвод солдат, с ними председатель городского совета с. Крайновка. На окраине села поставили палатки, на костре варили уху, жарили мясо. Следователи пошли по дворам, опрашивая селян о происшествии, а командир с помощниками проводил перепись населения. Милиционеры бесцеремонно входили во дворы с пистолетами в руках, требовали убрать собак. Не миновали и двор Кравцова. Хозяин как раз обедал с семьей дома: с Дарьей, старшим сыном и вторым – грудничком. Александр с трудом убрал рвущегося с цепи злобного волкодава, пригласил гостей во двор.
– Заходите, товарищи, вы как раз успели к столу, и уберите своё оружие – здесь вам ничто не угрожает.
Оперуполномоченный – широкоплечий пожилой мужчина, с нависающим над широким ремнем животом, с латунной пряжкой со звездой, черноволосый с проседью, умными голубыми глазами на широком лице. Черные, пропитанные никотином усы нависли над прямым, плотно сжатым ртом. С ним был его заместитель – немного моложе, черноволосый, похожий на цыгана, настороженные черные глаза внимательно осмотрели двор. У него через плечо висела офицерская сумка – планшет с длинным ремешком. Войдя, милиционеры убрали револьверы в кобуры, висящие на широких ремнях.
– Здравствуйте, хозяева, – приветствовали они Александра с Дарьей.
– Здравствуйте, – ответил Кравцов, – присаживайтесь к столу, сейчас жена принесет холодного молодого вина, что-нибудь перекусить.
Гости сели на лавки у стола, Даша с детьми быстро ушла на кухню.
– Старший оперуполномоченный народной милиции города Грозного Чалый Иван Иванович, – представился старший и кивком показал на спутника. – А это мой помощник – Рябой Сергей.
Второй милиционер наклоном головы подтвердил его слова. Рябой достал из сумки письменные принадлежности, перьевую ручку, чернильницу, листок бумаги. Положил на стол, приготовился записывать показания.
– Как вы уже догадались, мы прибыли сюда для расследования обстоятельств убийства оперуполномоченного Квасова. Что вы можете сказать по этому поводу, ведь он перед отъездом заходил к вам? – хриплым прокуренным голосом спросил Чалый.
– Да, я встретил его у кошары Ахмеда, они повздорили, и, зная вспыльчивость горца, я увел милиционеров от греха к себе выпить немного холодного вина.
Тем временем Даша принесла три глиняных кружки и блестящий начищенной латунью пузатый чайник, поставила посуду на стол перед каждым мужчиной, вернулась на кухню, вновь принесла оттуда нарезанный хлеб, деревянные ложки, небольшую стеклянную банку с густой сметаной, оставив всё это на столе, ушла. Кравцов из чайника разлил густой горячий чай с молоком, положил на хлеб сметаны, откусил, с удовольствием запил чаем. Гости также последовали его примеру. Отпив половину кружки, Александр рассказал милиционерам о состоявшемся разговоре между ним и Квасовым и когда они уехали от него.
– А что вы и Ахмед делали между семи и девятью часами? – спросил заместитель.
– В восемь часов пастух пригоняет стадо с выпаса, и мы разбираем скотину по домам, что делал в это время Ахмед, я не знаю, хотя в это время он пасет своих баранов, – после этих слов хозяин отпил из своей кружки.
– Вы сами будете из офицеров? – подозрительно вновь спросил молодой.
– Воевал в мировую, имею два креста, пожалован за храбрость младшим офицерским чином, демобилизован по ранению, – объяснил Александр, показывая левую руку без двух крайних пальцев.
– А у кого в селе имеется винтовка? – спросил Чалый.
– Мне неизвестно, у меня есть английский карабин, но последний раз я из него стрелял зимой, когда охотился на волка. Если хотите, принесу.
– Да уж принесите, – согласился милиционер.
Кравцов встал, прошёл в ту хату, где была спальня, вынес короткое, хорошо вычищенное оружие, протянул Чалому, тот осторожно взял карабин, открыл затвор, понюхал, заглянул в ствол.
– Да, действительно, из него не стреляли минимум три месяца, – объяснил он, возвращая оружие. – Хорошая ухоженная машинка, у нас такие не делают, только патроны дорогие, да сейчас купцы за деньги что хошь привезут.
Кравцов осторожно положил изделие английских мастеров у края стола.
– Квасов был до революции уголовником – грабил банки, богатых граждан, за что и сидел в тюрьме, где приобщился к революционному движению, после Октября вступил в партию, руководил группой по сбору продовольствия в деревнях, участвовал в экспроприации богатых, где был замечен в присвоении изымаемых средств, за что и был назначен в эту глушь оперуполномоченным, – рассказал Иван Иванович.
– А у кого в селе еще есть нарезное оружие? – вновь спросил Рябой, отпивая из кружки чай.
– Нет ни у кого, стоит очень дорого, этот карабин, как я уже говорил, привез с фронта, а то бы мне не видать его как своих ушей, – и обратился к Чалому: – Как известно, партия брала средства на революцию не только со взносов членов. Экспроприация – это тоже грабеж, только с одобрения государства.
– Но не надо оскорблять партию и революцию. Надо было чем-то кормить голодных людей, – возмутился Рябой, хватаясь за кобуру револьвера.
– Не горячись, Сергей, – одернул молодого милиционера оперуполномоченный. – Мы здесь ведем расследование, а политическими пусть занимается ГПУ.
Его товарищ, поняв, что допрос окончен, протянул листок и ручку Александру.
– Подпиши и напиши: «С моих слов записано верно и мною прочитано», – а если неграмотный, то поставь отпечаток пальца.
– Я закончил три класса церковноприходской школы, – хозяин взял из его рук протокол, перьевую ручку, обмакнул в чернила и, внимательно прочитав, подписал.
Гости допили чай, поднялись.
– Может, еще чаю? – спросила подошедшая Даша.
– Нет, спасибо, нам еще надо допросить Ахмеда, – отказался старший.
Рябой взял исписанный листок из рук Кравцова и вместе с письменными принадлежностями спрятал в планшет.
– Вряд ли вы его сейчас найдете, – пояснил охотник. – Он летом вообще не бывает дома – пасет своих овец, а его жена не понимает по-русски.
Милиционеры попрощались и, сев в седла, направились к кошаре, но, как и сказал Александр, хозяина на месте не оказалось, а Патимат ничего вразумительного не сказала.
Расследование убийства Квасова зашло в тупик. У всех, кто имел нарезное оружие, было крепкое алиби, а близость к месту трагедии села Крайновка указывало на то, что к убийству причастны местные.
Глава 4. Красное колесо
Одной из важнейших задач партии и хозяйственного руководства страной на рубеже двадцатых-тридцатых годов стало вовлечение в процесс индустриализации сельского населения. Это предполагало насыщение рынка дешёвыми промышленными товарами, в которых нуждалось крестьянство, и получение в обмен так необходимых сырья и хлеба.
Сталин и его окружение пошли по пути, наиболее простому для них и трудному и медлительному для деревни. Решено было форсировать коллективизацию с целью безвозмездного получения хлеба, но не путем продналога, а через обязательные поставки. В декабре 1927 г. состоялся пятнадцатый съезд ВКП(б), за которым в литературе на долгие годы закрепилось название «съезда коллективизации». В действительности на съезде речь шла о развитии всех норм кооперации, о том, что перспективные задачи «постепенного перехода к коллективной обработке земли будут осуществляться на основе новой техники (электрификация)», а не наоборот. Ни сроков, ни тем более единственных форм и способов кооперирования крестьянских хозяйств съезд не устанавливал. Точно так же решение съезда о переходе к политике наступления на кулачество имело в виду последовательное ограничение эксплуататорских возможностей и устремлений кулацких хозяйств, их активное вытеснение экономическими методами, а не методами разорения или принудительной ликвидации.
Наиболее значимым и очевидным доказательством правильности «курса на коллективизацию» и необходимости его форсированного осуществления считался хлебозаготовительный кризис, возникший зимой 1927–1928 гг. и преодоленный в результате коллективизации. Для Сталина кризис хлебозаготовок объяснялся «кулацкой стачкой» – выступлением выросшего и окрепшего в условиях НЭПа кулачества против советской власти. На самом деле кризис хлебозаготовок возник как результат рыночных колебаний. Сокращение же государственных хлебозаготовок создало угрозу планам промышленного строительства, осложнило экономическое положение, обострило социальные конфликты в городе и деревне. Ситуация начала 1928 года требовала взвешенного подхода. Однако в тот момент сталинская группа уже добилась большинства в политическом руководстве и пошла на слом НЭПа. Стало широко практиковаться применение чрезвычайных мер насилия по отношению к крестьянским массам. Из центра на места последовали подписанные Сталиным директивы с угрозами в адрес партийных руководителей.
Тон этой кампании был задан Сталинской поездкой по Сибири в январе – феврале 1928 г. Во время его инспекции были сняты с работы и исключены из партии десятки местных работников за «мягкотелость», «примиренчество», «срастание с кулаками» и т. д. Теоретическим обоснованием форсирования коллективизации явилась статья Сталина «Год великого перелома», опубликованная 7 ноября 1929 г. В ней утверждалось, что в колхозы якобы пошли в основном середняцкие массы крестьянства, что в социалистическом преобразовании сельского хозяйства уже одержана «решающая победа» (на самом деле в колхозах тогда состояло 6–7 процентов крестьянских хозяйств, притом что 1/3 части деревни составляла беднота. Нарушение законности, произвол, насилие в ходе проведения коллективизации вызвали открытые протесты крестьян вплоть до вооруженных восстаний. В 1929 году было зарегистрировано 1 300 «кулацких» мятежей. Следующий шаг на пути усиления гонки за «темпом коллективизации» был сделан на ноябрьском съезде ЦК ВКП(б) 1929 г. Задача «сплошной коллективизации» ставилась уже перед целыми областями. Руководители парторганизаций Северного Кавказа, нижней и средней Волги, Украины стали брать своего рода «обязательства» по проведению коллективизации за год – полтора к лету 1931 г. Но эти обязательства были признаны недостаточными. Как результат, часть руководителей провозгласила на местах лозунг «бешеных темпов коллективизации». После принятия 5 января 1930 г. ЦК ВКП(б) постановления «О темпе коллективизации и мерах помощи государства колхозному строительству» уровень коллективизации стал стремительно расти. В начале января 1930 г. в колхозах численность – 20 процентов крестьянских хозяйств, к началу марта – свыше 50.
Форсированная коллективизация проводилась одновременно с раскулачиванием – невиданной по масштабу репрессивной кампанией. По данным комиссии СНК СССР «о тяжести налогообложения», в 1927 г. в стране насчитывалось 3,9 % кулацких хозяйств (около 900 тыс. хозяйств в абсолютном исчислении). 62,7 % приходилось на долю середняцких, 22,1 % – бедняцких и 11,3 % – пролетарских хозяйств. В ходе насильственной коллективизации стали раскулачивать не только кулаков, но и середняков – тех, кто еще не хотел вступать в колхозы. Число «раскулаченных» во многих районах достигало 10–15 % крестьянских хозяйств.
Лето 1930 года на юге выдалось жарким – только ветерок с моря (моряна) приносил заметную прохладу. Мужики косили траву на сено, свозили на телегах во дворы. Хорошего покоса рядом на солончаках не было, поэтому приходилось возить издалека. Бабы работали в огородах, смотрели за хозяйством.
В один из таких дней в село с очередным торговым обозом на лошадях в сопровождении двух милиционеров приехал мужчина лет сорока, на голове фуражка-шестиклинка, красная рубаха с длинным рукавом расстегнута до пояса, открывала широкую волосатую грудь, коричневые пропыленные брюки заправлены в короткие кожаные сапоги. Из-под фуражки на висках и сзади свисали аккуратно подстриженные седые волосы. Широкое скуластое лицо с ямкой на подбородке, серые глаза и нос картошкой выдают человека, рожденного в центральной России. Мужчина грязно-серым платком в крупной руке вытирал обильно выступающий на лбу пот.
Остановился небольшой обоз, как всегда, в центре села. Купец с помощником быстро расставили раскладные столы, разложили на них привезенный товар: рубашки, платья, обувь, разную мелочь, необходимую в хозяйстве. К ним стали подходить бабы и любопытные ребятишки. В селе в воскресенье обычно все жители не работали, только мужики спешили сделать припасами на зиму. Старики сидели в тени белолистого тополя на завалинке и с любопытным прищуром поглядывали на приехавших.
Милиционеры и приехавший с ними мужчина спешились, ослабили у лошадей подпруги, обтерли бока пучками здесь же сорванной травы. Пожилой же человек, прихрамывая, подошел к старикам, поздоровался с каждым за руку. Он оказался невысокого роста, но широкоплеч, небольшой животик нависал над тонким кожаным ремнем.
– Меня зовут Квашня Прокопий Иванович, – представился мужчина.
– А кто ты такой будешь, мил человек? – спросил самый старший дед Мирон.
Между тем Прокопий Иванович не спеша достал из кармана потертую деревянную трубку, кисет, набил ее табаком, сунул в рот. Спрятал кисет, достал коробок спичек, раскурил, убрал и спички и, глубоко затянувшись, выпустил клуб дыма.
– Меня назначил к вам обком партии председателем рыболовецкого колхоза, родом я из Ставрополья, из крестьян, в партии с 18-го года, воевал в мировую, гражданскую, получил ранения, – взглядом показал на ногу.
– А у нас, дорогой товарищ, и колхоза-то нет, – усмехнулся в бороду дед, опираясь обеими руками на неизменный посох.
– Для того я и приехал. Соберем собрание и решим всем народом, быть колхозу или нет, – Квашня вновь потянул дым из трубки.
– А если народ откажется? – прищурился старик.
– Почему откажется? Ведь преимущества передовых методов хозяйствования налицо. Вот сможешь ли ты купить, к примеру, баркас?
– Нет, да и зачем он мне?
– Как зачем? А выходить в море, ловить рыбу там? Да и до Крайновки морем два часа ходу, – мужчина вновь затянулся, выбил пепел из трубки о плетень и спрятал ее в карман.
– Оно, конечно, в Крайновку ходить хорошо, а в море ловить рыбу нам ни к чему, ее и в речке полно.
– Для того чтобы купить баркас, – терпеливо объяснял Прокопий Иванович, – нужно сдать государству очень много рыбы, одному столько не наловить, поэтому трудящиеся и объединяются в колхозы. И еще государство обеспечивает сетями, лодками и всем необходимым, также колхозники в специальных магазинах на трудодни могут получить любой необходимых в хозяйстве товар.
– Значит, получается, что колхоз собирается для того, чтобы кормить дармоедов в Москве? – спросил рядом сидящий старик.
– Но, ты, старый, не заговаривайся, за такие слова можно и уехать в Сибирь тайгу рубить. Кормить мы будем рабочих в городах, которые делают различные полезные товары, – возмутился приезжий.
– А ты мне больно не грози, я до Сибири не доеду – умру скоро.
– Да ты, Федор, уже который год помирать собираешься, – сказал Мирон.
– В общем, так, – рубанул воздух рукой Квашня, – соберем собрание, а там народ и решит, быть колхозу или нет.
– Когда же ты, мил человек, собрание собрался проводить? Ведь лето же, мужики кто на покосе, кто на охоте, а кто и на рыбалке, почитай, одни бабы и ребятишки в селе и остались, – дед кивнул в сторону собравшихся возле купца баб, увлеченно перебирающих товар и с любопытством посматривающих в сторону приезжих.
– Ничего, время еще есть, месяц дали для создания колхоза. Обойду все дворы, когда хозяева будут дома, опрошу. Остановиться здесь есть где?
– У нас люди гостеприимные, – кивнул старик, – в любом дворе тебя накормят, спать положат.
– Я же не бесплатно, у меня есть деньги.
– Это будешь с хозяином договариваться, – остановил он Прокопия.
Будущий председатель колхоза, оставив стариков обсуждать новость, подошел к женщинам поговорить о волнующем его вопросе, но те только пожимали плечами, ссылаясь на мужчин. Он, плюнув с досады, взял свою лошадь под уздцы и повел ее в конец села, где был срыт удобный спуск к реке, где селяне поили свой скот. За ним повели своих лошадей и приехавшие с ним милиционеры. Глинистый берег был утыкан разнообразными копытами животных, в прибрежных камышах квакали лягушки. Тонкие стебли водных растений вздрагивали от ударов проплывающих мимо рыб, то тут, то там с плеском на поверхность выскакивали подводные охотники, хватая пролетающих низко неосторожных насекомых. Крупная белая цапля неподвижно застыла на одной ноге, поджидая добычу, увидела подходящих людей, тяжело с места взмыла в воздух.
Напоив лошадей, мужчины их расседлали в росшей рядом акациевой рощице, пустили пастись, а сами расстелили попоны на траве в тени деревьев. Квашня, развязав один из привезенных мешков, достал нехитрую еду: сало, вареные яйца, хлеб, вареную в мундирах картошку, небольшую алюминиевую флягу с вином, – разложил все это на чистом белом полотенце, достал нож в чехле, вынув его, порезал сало тонкими ломтиками, пригласил к импровизированному столу попутчиков. Скромно пообедав и отпив понемногу густого вина из фляжки, Прокопий вытер руки о носовой платок, собрал хлебные крошки и скорлупу в чистую тряпицу, завязал в узелок, убрал вместе с флягой в мешок и, подложив под голову седло, лег в тени дерева, наказав, если он уснет, милиционерам разбудить его в случае появления кого-нибудь из мужиков. Молодые люди также легли рядом, о чем-то тихо переговариваясь. Солнце уже перевалило за горизонт, его лучи с трудом пробивались сквозь листву. В ветвях, прыгая с ветки на ветку, чирикали воробьи. Слабый ветерок доносил запахи прелого камыша, цветущей травы, рыбы.
Разбудили его, когда светило склонилось к вечеру. Достав из кармана брюк серебряные именные часы на цепочке, он щёлкнул крышкой, стрелки на циферблате, украшенном красной звездой, показывали половину шестого.
– Товарищ Квашня, – сообщил белобрысый веснушчатый солдат, показывая рукой в сторону села, – какой-то мужик подъехал на телеге, сено привез.
Будущий председатель встал, закрыв крышку часов, положил их в карман, отряхнул одежду, посмотрел в указанном направлении. И действительно, к окраине села, запряжённая волами, подъезжала груженная сеном телега, сидевший на самом верху стога мужчина длинной палкой направлял животных по дороге. Вот воз подъехал к одному из дворов, возчик ловко соскользнул вниз, прихватив с собой деревянные вилы и шест, перекинул их через стоящий рядом плетень, потом схватился за оглоблю телеги, остановил ее, открыл плетеные ворота на кожаных петлях, завел быков вместе с сеном во двор.
Прокопий по военной привычке поправил рубаху под ремнем, собрав все складки сзади, надел упавшую во время сна фуражку на лысеющую голову, наказав спутникам собрать имущество и лошадей, и зашагал широкими шагами в сторону открытых ворот. Он подошел к ним, когда хозяин их уже закрывал.
– Здравствуйте, хозяин, – приветствовал он мужчину, протягивая ему руку для рукопожатия. – Я товарищ Квашня Прокопий Иванович, меня обком партии направил к вам организовать колхоз.
– Я Кравцов Александр, живу здесь, – пожимая руку, ответил хозяин. – А от меня что вы хотите?
– Об этом как раз я и хотел поговорить.
– Хорошо, подождите, пока я разгружу сено, завтра надо отдать телегу, сейчас все заготавливают корм для скота, а возим по очереди, у нас телега всего одна на село. Завтра будет вывозить свое Широкий Николай.
– Поздно вы вывозите, ведь покос окончился в мае? – удивленно спросил Квашня.
– Так скосили в мае, пока сено просохло, бабы собрали в стожки, выстоялось, вот только сейчас и вывозим, да и место в сеновале освободилось, – объяснял Александр.