Свет Мира. Ребёнок Тьмы

— Посмотри на меня, — повторила Иглир твёрже, и в её голосе появились нотки приказа — те самые, которые заставляли русалок в её подводном царстве подчиняться без вопросов.

Ильнара подняла голову. Её глаза покраснели — не от слёз, от бессонницы и отчаяния. Под глазами залегли тёмные круги, а губы были сжаты в тонкую линию — так сжимают губы перед казнью, когда знают, что спасения нет.

— Я знаю, что это ужасно несправедливо, — начала Иглир, и в её голосе прозвучала та особая, исповедальная интонация, которую она использовала только с дочерьми. — Я знаю, что ты ещё так молода — тебе всего двадцать один год, ты даже не видела настоящего моря, только эти дворцовые бассейны. Я знаю, что ты мечтала о любви — о той, о которой поют барды, о той, от которой замирает сердце. Меня, как и тебя, никто не спрашивал, когда выдавали замуж за твоего отца. Я тогда была даже младше тебя — только-только научилась принимать человеческий облик.

Ильнара всхлипнула, и в этом всхлипе было столько боли, сколько может вместить только юное сердце, столкнувшееся с несправедливостью мира.

— Но ты же... ты ведь сейчас любишь папу? — спросила она, и в её голосе прозвучала надежда — та самая, которая теплится в каждом человеке, который боится, что его судьба будет несчастной.

— Сейчас — да, — честно ответила Иглир, и её голос стал тише, почти шёпотом. — Очень сильно. Больше, чем могу выразить словами. Больше, чем могу показать. Он — моя скала, моя гавань, моё тихое пристанище в бурном море политики и интриг.

Она помолчала, собираясь с мыслями. В комнате было тихо — только вода плескалась в бассейне, да за окном выл ветер, да где-то далеко, в другой части дворца, смеялись дети.

— Но тогда, в самом начале... — Иглир закрыла глаза, и в её памяти всплыли те далёкие дни — дни, когда она впервые ступила на сушу, когда её ноги, привыкшие к воде, не слушались, когда она ненавидела каждый миг своей новой жизни. — Я его ненавидела. Я думала, что сойду с ума от тоски по морю, по дому, по свободе. Я проклинала его, свою мать, всех богов, которые допустили этот союз.

Она поднялась и плавно подошла к дочери — её движения были такими же грациозными, как у морской волны, которая накатывает на берег и отступает, оставляя после себя только пену и память. Села рядом, на самый краешек кровати, взяла её холодную влажную ладонь в свои.

— Но потом... постепенно я поняла, что он не чудовище, — продолжила Иглир, и в её голосе появились тёплые нотки — как солнечный свет, проникающий сквозь толщу воды. — Мы оба, медленно, шаг за шагом, научились быть вместе. Понимать друг друга. Доверять. Сначала просто терпели, потом привыкли, потом стали дорожить, а со временем... со временем полюбили. Не с первого взгляда — с тысячного. Не как в сказках — как в жизни.

Она помолчала, и в её глазах засверкали слёзы — не те, что от боли, а те, что от воспоминаний.

— Западные земли — это не ссылка, Ильнара, — сказала она, и её голос стал тише, почти шёпотом. — Это огромные земли, простирающиеся до самого Великого Океана — до того самого океана, который соединяет все моря мира. Там есть море. Настоящее, бескрайнее, солёное море, с приливами и отливами, со штормами и штилями, с глубинами, которых не достигал свет солнца. Ты сможешь плавать там сколько захочешь — не в этих тесных бассейнах, а в бескрайней синеве. Нырять в глубину, туда, куда не проникает свет. Разговаривать с рыбами, с китами, с древними чудовищами, которые спят на дне и видят сны о временах, когда континенты были едины.

— Но я даже не знаю его! — простонала Ильнара, и в её голосе прозвучало отчаяние, смешанное со страхом. — Я даже имени его не слышала! Что, если он жестокий? Что, если он старый? Что, если он... он... не любит море?

— Его зовут Кайто, — спокойно сказала Иглир, и в её голосе прозвучала та особая, уверенная интонация, которая появляется, когда говоришь о том, что знаешь наверняка. — Ему двадцать пять лет — всего на четыре года старше тебя. Он из древнего рода Водных Драконов, тех, кто хранит Жемчужину Глубин. Он прибудет в столицу через месяц, на свадьбу Елисии и Руциуса.

— Ты познакомитесь. — Иглир сжала руку дочери — крепко, ободряюще, как сжимают руку перед прыжком в неизвестность. — И если вы не понравитесь друг другу — если между вами не возникнет искры, если вы не найдёте общего языка, — договор будет расторгнут. Я сама потребую этого. Никто тебя не отдаст замуж насильно.

Ильнара наконец перестала метаться. Её тело расслабилось — мышцы, которые были напряжены до предела, обмякли, и она упала на подушки, как подкошенная. В её глазах зажглась робкая надежда — такая хрупкая, что Иглир боялась дышать, чтобы не разбить её.

— Правда? — спросила она, и в её голосе прозвучало столько детской веры, что у Иглир сжалось сердце. — Мне действительно разрешат сказать «нет»? Я могу отказаться?

— Честное слово русалки, — торжественно произнесла Иглир, и её голос стал глубже — так она клялась на советах старейшин, когда речь шла о жизни и смерти. — Но сначала дай ему шанс. Познакомься. Поговори. Узнай, кто он такой, прежде чем принимать решение.

Ильнара шмыгнула носом — по-детски, беззащитно. Помолчала, переваривая услышанное. Затем, словно вспомнив о чём-то важном, спросила, меняя тему — так меняют разговор, когда боятся, что пауза затянется и слёзы вернутся:

— А этот... золотой мальчик? О котором все шепчутся? Я слышала, слуги говорят, что он... странный. Что у него чёрные глаза без зрачков. Что он сын Аталар. Правда?

Иглир вздохнула и возвела глаза к потолку, где на перламутровых плитах танцевали отражения воды.

— Да, — сказала она, и в её голосе прозвучала печаль. — Но он — всего лишь маленький, больной, смертельно напуганный ребёнок. Пять лет ада оставили на его душе шрамы, которые, возможно, никогда не заживут. И он не виноват в грехах своей матери. Никто не выбирает, где родиться.

— Его мать хотела убить папу? — Ильнара нахмурилась, и её брови — тонкие, изогнутые, как крылья чайки — сошлись на переносице. — Хотела уничтожить всю нашу семью? И что же с ним теперь сделают? Сошлют? Заточат в темницу? Казнят?

— Твой отец уже признал его. Провёл древний ритуал крови, тот самый, что связывает драконьи роды. Отныне формально он — его сын, а значит — твой новый брат.

Ильнара уставилась на мать широко раскрытыми глазами, в которых отражались и удивление, и недоверие, и странное, щемящее любопытство.

— Как его хоть зовут-то? — спросила она, и в её голосе прозвучала та детская непосредственность, которая иногда прорывалась сквозь взрослые маски.

— Пока — никак. — Иглир покачала головой, и её волосы — серебристо-зелёные, пахнущие морем — скользнули по плечам, как водоросли по течению. — Все зовут его просто — Золотой. Он сам ещё не выбрал имя. Не готов. Слишком много боли, слишком много страха.

Ильнара задумалась. Её лицо, ещё минуту назад искажённое гневом и обидой, стало задумчивым, почти взрослым.

— Бедный мальчик, — сказала она, и в её голосе прозвучало искреннее сочувствие. — Это ужасно — жить без имени. Даже хуже, чем без жениха. Без имени ты — никто. Даже не тень. Даже не призрак.

— Сходи к нему, — мягко предложила Иглир, и в её голосе прозвучала материнская просьба — не приказ, а именно просьба, та, которую нельзя отклонить, не обидев. — Познакомься. Ему сейчас нужны добрые лица. Лица, которые не будут на него кричать, не будут его бить, не будут называть выродком.

— А если он страшный? — с детской непосредственностью спросила Ильнара, и в её голосе прозвучал страх — не перед монстром, а перед неизвестностью.

— Он золотой, Ильнара, — тихо сказала Иглир, и в её голосе прозвучала мудрость, накопленная за тысячелетия. — Разве золото может быть страшным? Оно может быть грязным, потускневшим, покрытым пылью. Но под этой грязью всегда остаётся золото.

Ильнара фыркнула, но с кровати всё же поднялась. Поправила волосы — провела рукой по влажным прядям, отбрасывая их за спину, — одёрнула платье — лёгкое, перламутровое, струящееся, как морская пена.

— Ладно, — сдалась она с тяжёлым вздохом, и в этом вздохе было столько обречённости, сколько бывает у человека, который соглашается на неизбежное. — Схожу, посмотрю на твоего золотого мальчика. — Она помолчала, и её глаза хитро блеснули. — Но это не значит, что я простила тебе жениха!

— Я и не надеюсь на скорое прощение, — с притворной печалью ответила Иглир, и в её голосе прозвучала усмешка. — Я знаю, что ты будешь дуться на меня ещё неделю. Может быть, две. Может быть, месяц. Но потом, когда ты увидишь, какой Кайто добрый и заботливый, ты меня ещё поблагодаришь.

Когда дверь за непокорной дочерью закрылась, Иглир осталась сидеть на кровати, глядя на заходящее солнце. Оно опускалось за горизонт, окрашивая небо в багровые и золотые тона — такие же, как чешуя драконов, как кровь, пролитая в битвах, как надежда, которая не умирает, даже когда кажется, что всё потеряно.

Прости меня, маленькая, — прошептала она в пустоту, и её голос растворился в шуме воды. — Если бы был другой способ... если бы я могла выбрать другую судьбу для тебя... я бы выбрала. Но у нас нет выбора. Только долг.

Но другого способа не существовало.

Два часа спустя. Северное крыло дворца. Покои Кторы.

Ильнара влетела в комнату сестры без стука — она вообще редко утруждала себя соблюдением скучных сухопутных церемоний, считая их пустой тратой времени. Для неё, выросшей среди русалок, где приветствия были короткими, а объятия — искренними, эти бесконечные поклоны и реверансы казались насмешкой над здравым смыслом.

Ктора, загоравшая в кресле у камина с книгой в руках — древним фолиантом по военной тактике, который она перечитывала уже в сотый раз, — даже не подняла головы. Только бровь насмешливо приподняла — одну, левую, и это движение было красноречивее любых слов.

— Чего тебе, мелкая? Заблудилась по дороге в свои русалочьи покои? — спросила она, и в её голосе прозвучала ленивая насмешка. — Или забыла, как закрываются двери?

— Я не мелкая! — немедленно возмутилась Ильнара, и её голос звенел от обиды. — Мне, между прочим, уже двадцать один год! Я совершеннолетняя! Я имею право голоса на Совете! Я командую собственным флотом!

— Для меня ты всегда будешь мелкой, скулящей пиявкой, которая вечно лезла ко мне под бока, — усмехнулась Ктора, и в её усмешке не было злобы — только тепло. — Что случилось? У тебя на лице всё написано — от и до. Красные пятна на щеках — гнев. Блеск в глазах — любопытство. Поджатые губы — обида. Рассказывай.

Ильнара, вместо ответа, тяжело вздохнула — так тяжело, что, казалось, её лёгкие освободились от многолетнего груза, — и подошла к камину, где на мягком пушистом ковре, повернувшись ко всем спиной, сидел маленький золотой мальчик и сосредоточенно рисовал.

Она замерла на пороге, разглядывая его.

Ковёр был старым — его соткали ещё при её прабабке, из шерсти северных яков, и он хранил тепло многих зим. На нём, в ворсе, запутались крошки, нитки, маленькие игрушки — следы детских игр, которые делали это место живым, настоящим.

Мальчик сидел, скрестив ноги, и его тонкие, золотые пальцы сжимали уголёк — обычный, обожжённый на конце прутик, который ему дала Лилия, потому что краски были слишком яркими, слишком резкими для его глаз, привыкших к темноте. Он рисовал на грубом, сером листе бумаги, и его движения были медленными, осторожными — как у человека, который боится, что каждое прикосновение может быть последним.

— Здравствуй, — поздоровалась она неуверенно, и её голос — обычно звонкий, как колокольчик, — сейчас прозвучал тихо, почти шёпотом.

Мальчик вздрогнул, словно от удара током.

Резко обернулся, и его чёрные глаза — бездонные, пустые — уставились на неё с откровенным, животным ужасом. В этом взгляде не было любопытства — только страх. Только ожидание боли. Только готовность сжаться в комок, спрятаться, исчезнуть.

— Тихо, — спокойно произнесла Ктора, и в её голосе прозвучала та особая, командирская нотка, которая заставляла подчиняться даже самых буйных солдат. — Не шуми. Это моя младшая сестра, Ильнара. Из воды. Не кусается — только если её сильно разозлить.

Мальчик перевёл взгляд на Ктору, потом снова на Ильнару. Напряжение в его плечах начало понемногу спадать — мышцы, сжатые в тугой комок, расслабились, и он опустил руки, которые до этого держал на уровне груди, готовясь защищаться.

— Я... я пришла просто познакомиться, — выдавила из себя Ильнара, чувствуя, как её собственные щёки заливаются краской — от стыда, от неловкости, от того, что она, взрослая женщина, боится маленького, худого ребёнка. — Матушка мне рассказала, что ты теперь живёшь здесь. И что ты... — она запнулась, не зная, как продолжить.

— Золотой, да? — Она шагнула ближе — осторожно, как подходят к раненому зверю. — Красивое имя. Как утреннее солнце. Как первый луч после долгой ночи.

Мальчик молча кивнул. Его глаза — чёрные, бездонные — по-прежнему были полны страха, но в них появилось что-то ещё. Любопытство. Вопрос: «Кто ты? Зачем ты здесь? Почему не бьёшь?»

Ильнара, решив не отступать — она никогда не отступала, даже когда проигрывала, — смело опустилась на корточки рядом с ним на ковёр, не обращая внимания на дорогое платье, которое тут же покрылось ворсом. Она вдыхала его запах — странный, незнакомый, пахнущий древней магией и чем-то сладковатым, — и чувствовала, как сердце её колотится где-то в горле.

Она решила действовать через искусство — самый безопасный, самый мягкий способ пробить стену недоверия.

— А что это ты такое красивое рисуешь? — спросила она, и её голос был мягким, как шёлк. — Можно посмотреть?

Мальчик помедлил. Его пальцы — тонкие, золотые, с обломанными ногтями — сжали уголёк так сильно, что тот треснул, рассыпавшись чёрной пылью на пальцах.

Потом медленно, нехотя, повернул к ней дощечку.

Там был нарисован огонь. Не просто пламя — не те жалкие язычки, которые рисуют дети, когда изображают костёр. Настоящий, живой, первобытный Огонь — с огромными, рвущимися вверх языками, которые, казалось, шевелились на бумаге, с летящими во все стороны искрами, с чёрным, обугленным деревом в основании. Огонь, который помнил сотворение мира. Огонь, который был здесь ещё до того, как появились первые драконы.

И рядом с этим огнём — маленькая, хрупкая, золотая фигурка человека.

Он тянул к огню свои тонкие руки — не копаясь в горящих углях, как делают безумцы, а именно тянулся, как к источнику тепла, как к единственному, что согревало его в бесконечной, холодной тьме.

— Красиво, — искренне сказала Ильнара, и в её голосе прозвучало удивление. — Очень живо. Как будто он настоящий. Как будто я чувствую жар.

— Там, в горах, всегда было ужасно холодно, — тихо ответил мальчик, и его голос был тихим, надтреснутым, как у старого, больного человека. — Камень ледяной... стены ледяные... пол ледяной... даже дышать больно — воздух замерзал в лёгких. А здесь, у этого огня, так тепло. Я никогда не знал, что тепло может быть таким... добрым.

— Здесь всегда тепло, — мягко улыбнулась Ильнара, протягивая руку и касаясь его плеча. Её пальцы — тёплые, живые — накрыли его худое, костлявое плечо, и она почувствовала, как под её рукой тело мальчика вздрогнуло — не от страха, от неожиданности.

Она хотела отдернуть руку — испугалась, что сделала что-то не то, нарушила какую-то невидимую границу, — но мальчик не отшатнулся. Наоборот, словно пригревшийся котёнок, сам чуть придвинулся к её теплу, к её руке, к её присутствию.

— Я не знаю, что такое «всегда», — честно признался он, и в его голосе прозвучала детская мудрость, выстраданная годами боли. — Я никогда не видел «всегда». Только «сейчас». Только «сегодня». Только «пока не убьют». Но мне здесь... нравится. Здесь не бьют. Здесь не называют выродком. Здесь дают есть.

Ильнара смотрела на него — на его золотую кожу, которая светилась в свете камина, на чёрные глаза, в которых, казалось, отражалась вся вселенная, на худые, дрожащие плечи, которые не знали, что такое быть в безопасности, — и чувствовала, как в груди разливается тепло. Совсем другое, не то, что от камина. Тепло, которое она не могла назвать, но которое знала с детства — когда смотрела на спасённых детёнышей тюленей, которых её мать выхаживала в подводных пещерах.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.