Ягиня из Бухгалтерии. Корни

«Это…» – начала она, но Ивс, спрыгнув на пол и отряхнув лапы, перебил её.

«Это зеркало Хозяйки. Оно смотрит в её владения. И через него она может смотреть на нас. И защищать. Или… – он запнулся, подбирая слова, – предупреждать».

«Или наблюдать», – закончил за него Святомир, и в его голосе прозвучала тень неодобрения. Он не любил, когда за его спиной следят. Даже если это делает могущественная покровительница его ученицы. «Но пока оно здесь – ни один незваный гость не войдёт в дом через зеркальные поверхности. Это барьер».

Алия кивнула, принимая информацию к сведению. Её аналитический ум, привыкший всё раскладывать по полочкам, уже начал выстраивать схему: зеркало как пассивная защита, как канал связи, как потенциальная уязвимость. Всё в этом мире было балансом. Каждый актив имел свою цену, каждая защита – свою слабость. Она мысленно перебирала варианты, просчитывала риски, и в этом процессе, в этом холодном, расчётливом анализе, она находила успокоение. Когда мир вокруг терял определённость, цифры и схемы оставались надёжными, предсказуемыми, понятными.

«Завтрак!» – раздался звонкий голос Ольги из кухни, и запах свежих блинов, который до этого витал в воздухе, стал вдруг осязаемым, почти съедобным. «Идите, пока не остыло! А ты, Алиюшка, умывайся да причёсывайся, а то сидишь, растрёпанная, как кикимора болотная!»

Алия улыбнулась, чувствуя, как напряжение, сковавшее плечи, отпускает. Дом. Завтрак. Ольгино ворчание. Это было её настоящей магией – той, которая не требовала ни заклинаний, ни артефактов, ни договоров с древними существами. Просто тепло, еда, голоса близких. Она ушла умываться, оставив Святомира и Ивса доспоривать о тонкостях магической защиты. Ясный, проводив её взглядом, снова прикрыл глаза, но гребень его не опустился до конца. Он чувствовал что-то. Что-то, что витало в воздухе, как запах грозы перед бурей.

В ванной, которая была маленькой, но уютной, с окном, выходящим в тот самый сад, где росли магические растения, Алия умылась холодной водой, чувствуя, как капли стекают по лицу, смывая остатки сна. В зеркале над раковиной – обычном, не магическом, которое Ольга протирала каждое утро, – отражалась девушка с белыми волосами. Белыми, как первый снег, как седина, которая приходит не от возраста, а от тяжести. «Парик», – говорила она коллегам на работе, и они верили, потому что кто бы мог подумать, что белые волосы – это не дань моде, а знак, метка, напоминание о крови, которая текла в её жилах.

Она расчесала волосы гребнем из тёмного дерева – простым, без украшений, но тёплым на ощупь, – и собрала их в тугой хвост. В зеркале отражались её глаза – серые, с холодным, аналитическим блеском, который пугал некоторых и восхищал других. Глаза бухгалтера. Глаза аудитора. Глаза той, кто видит в мире не красоту, а баланс.

Завтрак был, как всегда, обильным и неспешным. Кухня в доме Алии была самым тёплым местом – не потому, что там всегда горела печь, а потому, что там всегда пахло едой, и этот запах был магией, которая не поддавалась учёту. Стол был накрыт льняной скатертью, которую Ольга вышивала своими руками, и на ней, среди тарелок и чашек, стояли вазочки с вареньем, мисочки со сметаной, стопки блинов, которые домовая пекла с утра пораньше.

Ольга, раскрасневшаяся от жара печи, носилась вокруг стола, подкладывая то блинов, то сметаны, то вишнёвого варенья, которое она варила сама, по какому-то древнему, известному только ей рецепту. Варенье было густым, тёмно-красным, с целыми ягодами, которые таяли на языке, оставляя после себя сладкое, терпкое послевкусие. Ивс, устроившись на отдельной подушке, с достоинством ел из своей миски, изредка поглядывая на зеркало, которое теперь висело в коридоре, и в его жёлтых глазах читалось что-то, похожее на тревогу. Он ел неспешно, с той особенной, кошачьей грацией, которая была ему свойственна, но его усы, обычно такие расслабленные, сейчас были напряжены, а хвост, который он обычно держал высоко, лежал на подушке, прижатый к боку.

Святомир сидел во главе стола, его огромная фигура занимала пол-лавы, и он с методичностью, достойной лучшего ученика воинской академии, поглощал блины, намазывая их сметаной и вареньем одновременно, что Ольга называла «варварством», но тарелку не отнимала. Его лицо, обычно такое суровое, было сейчас спокойным, почти безмятежным, и только в глазах, стальных, как его меч, читалась та самая готовность, которая была его сутью. Он был Стражем Врат, последним рубежом между порядком и хаосом, и даже за завтраком он оставался на посту.

Алия, уже одетая в джинсы, кремовый топ и джинсовую куртку, пила кофе и мысленно составляла список дел на день. Кофе был крепким, чёрным, с кардамоном и корицей – Ольга заваривала его по-особенному, так, что запах разносился по всему дому, пробиваясь даже сквозь запах блинов. Надо зайти на работу и окончательно уволиться. Закрыть этот счёт. Она знала, что откладывать бессмысленно. Учёба в Академии, которая теперь занимала всё её время, запросы от Триумвирата (вернее, от тех его частей, что ещё функционировали после того, как Кощей начал свою игру), обязанности Стража, которая была не должностью, а призванием – всё это требовало полной отдачи. Старая жизнь, с её коворкингом, митапами, дедлайнами и офисными интригами, стала не просто недоступной роскошью. Она стала уязвимостью. Посторонние могли задавать вопросы. А вопросы в её новом мире часто вели к долгам, а долги – к расплате.

«Я уйду через час», – сказала она, отставляя чашку. Звук фарфора, коснувшегося дерева, был тихим, но в тишине кухни он прозвучал как приговор. «Надо подписать бумаги, сдать пропуск, забрать трудовую».

В комнате повисла тишина. Ольга перестала греметь посудой. Ивс оторвался от своей миски. Даже Ясный, дремавший на подоконнике, открыл один глаз.

«Ты уверена?» – спросил Ивс, и в его голосе прозвучала та осторожность, с которой он обычно задавал вопросы о личной жизни, стараясь не вторгаться в чужие границы. Он знал, что этот разговор был для неё тяжёлым, и не хотел делать его ещё тяжелее.

«Уверена, – ответила Алия, и её голос был твёрже, чем она чувствовала себя на самом деле. – Это… завершённый этап. Я не могу больше делить себя на две части. На ту, что считает баги, и ту, что считает баланс между мирами. Я сделала выбор».

Святомир, который до этого молча жевал, поднял на неё свои стальные глаза. В них не было одобрения или неодобрения – была оценка. Он смотрел на неё как на воина, принимающего решение перед битвой, и в его взгляде было что-то, что заставляло чувствовать себя увереннее, даже когда уверенности не было.

«Хорошо, – сказал он коротко. – Зеркало настроено на порог. Никто чужой не войдёт. Но… – он сделал паузу, и в его голосе прозвучала та особенная, командирская нотка, которую Алия научилась распознавать как предупреждение, – осторожнее с отражениями на улице. Снежные не успокоились. Им нужен повод. Не давай им его».

Алия кивнула. Снежные делегаты – Снегурочка и Снежный Принц – после событий в гнезде Жар-Птицы и вмешательства Кощея, который забрал Жечу себе, затаились. Но они не ушли. Они ждали. Их присутствие в Академии, их вежливые, полные скрытых угроз улыбки, их холодные, оценивающие взгляды были постоянным напоминанием о том, что мир не стал безопаснее. Он просто замер в ожидании.

Она встала, взяла со стола яблоко – Ольга всегда клала ей в сумку что-то съестное, даже когда она выходила на час, – и направилась к выходу. Яблоко было красным, налитым, с тонкой, почти прозрачной кожицей, и оно пахло садом – тем самым, обычным, не магическим садом, которого у них не было. На пороге остановилась, обернулась.

«Я вернусь к блинам», – сказала она, и в её голосе, несмотря на всю деловитость, прозвучала та нотка тепла, которую она позволяла себе только здесь, в этом доме. Только с ними.

«Возвращайся, пташка», – отозвалась Ольга из кухни. – «Блины подогреем».

Она вышла на улицу, и летнее тепло обняло её, как давний, но уже чужой знакомый. Июль 2018 года выдался жарким, даже для Екатеринбурга. Воздух был сухим и звонким, в нём пахло бензином, нагретым асфальтом и пылью – запахами города, в котором она выросла, который знала до последней трещины на тротуаре, но который теперь казался ей декорацией, за которой пряталось нечто большее. Город был живым, дышащим, и в его дыхании, в его шуме, в его суете было что-то от той самой, обыденной магии, которую она начинала ценить только теперь, когда почти потеряла её.

Она шла по знакомому маршруту: от дома, спрятанного в одном из старых дворов, где магия Ольги и защита Святомира делали его невидимым для посторонних, до метро, потом автобус, потом стеклянный офисный центр на Плотинке. Дом был невидим для посторонних – не потому, что его скрывала магия иллюзий, а потому, что он был частью самого города, его плотью, его памятью, и только те, кто знал, куда смотреть, могли его увидеть. Каждый шаг отдавался эхом в двух реальностях. В одной – она просто девушка с белыми волосами («парик», говорила она коллегам, «просто парик»), идущая увольняться с работы в IT-компании, где проработала три года. В другой – она, Страж, наследница древнего рода, ученица Хозяйки Медной Горы и «переменная в эксперименте» самого Кощея, выходила на открытое пространство, оставляя зону защищённого периметра, где её могли увидеть те, кто искал.

Она вошла в метро, и эскалатор повёз её вниз, в прохладный, пахнущий бетоном и машинным маслом полумрак. Метро в Екатеринбурге было глубоким – одним из самых глубоких в мире, – и этот спуск вниз, в недра земли, всегда напоминал Алии о том, что под городом есть что-то ещё, что-то древнее, что-то, что не поддаётся учёту. Здесь, среди обычных людей, спешащих по своим делам, она чувствовала себя почти спокойно. Магия в метро была другой – старой, застывшей, влитой в самые стены ещё во время строительства, когда инженеры и не подозревали, что их проекты пересекаются с древними ley-линиями, проходящими под городом. Алия чувствовала эти линии, когда спускалась глубоко, – они пульсировали глухо, ровно, как сердце спящего великана. Они были ей знакомы. Они были её защитой.

В офисе её встретили с лёгким удивлением. Коллеги, с которыми она когда-то пила кофе и обсуждала бесконечные дедлайны, теперь смотрели на неё чуть отстранённо, будто она уже была не совсем их миром. Алия не обижалась. Она сама чувствовала эту дистанцию.

«Алия! Мы думали, ты уже в другом проекте!» – сказал менеджер, молодой человек в очках, который когда-то пытался за ней ухаживать, но быстро отступил, наткнувшись на её вежливую, но непроницаемую стену. Он был хорошим парнем – умным, добрым, надёжным, – но его мир был слишком маленьким для того, что происходило в её жизни.

«Да, проект закрылся, – ответила она, улыбнувшись той самой, дежурной улыбкой, которая ничего не значила. – Пришла подписать бумаги».

Бумаги об увольнении по собственному желанию были готовы. Она подписала их, не читая – всё равно содержание она знала наизусть, – забрала трудовую книжку, собрала свои немногочисленные вещи с рабочего стола: кружку с надписью «World's Best Programmer» (подарок коллег на прошлый день рождения), блокнот в кожаном переплёте, где она когда-то записывала свои мысли, и зарядку для телефона, которая больше не понадобится, потому что телефон она теперь носила с собой редко.

Каждое действие было чётким, окончательным. Закрытие позиции. Инвентаризация. Передача дел. Бухгалтерия реальности работала даже здесь, в этом стеклянном здании, где никто не знал о магии, о духах, о том, что за окном, за тонкой гранью обыденности, кипит совсем другая жизнь.

Когда она вышла из стеклянных дверей офисного центра в последний раз, у неё странно заломило в висках. Это было не чувство потери. Это было чувство списания целого пласта жизни. Актив «Алия-разработчик» переводился в архив. Оставался только один, главный баланс.

Она ускорила шаг, неосознанно проверяя тени и блики в витринах. Отражения вели себя нормально. В них была она – девушка с белыми волосами, в джинсовой куртке, с пакетом в руке. Но она знала: достаточно одной трещины в стекле, одного неправильного угла, и отражение могло стать другим. Могло показать то, что было скрыто. Могло стать дверью.

Она свернула в переулок, где было меньше людей, и прибавила шагу. Дом, её настоящий дом, был уже близко. Она чувствовала его тепло, его защиту, его зов. И в этом зове, в этом желании вернуться как можно скорее, было что-то, что она не могла объяснить словами. Тоска по безопасности. Страх перед миром, который становился всё сложнее. И надежда, что там, за порогом, её ждут.

Глава 2. Золотой занавес

Дом встретил её запахом свежих блинов и… неестественной тишиной. Не той тишиной, которая бывает, когда все заняты своими делами, а той, которая возникает, когда что-то происходит – или вот-вот произойдёт, – и каждый, даже самый маленький звук, кажется лишним, опасным. Тишина была густой, тягучей, как смола, и в ней, когда прислушиваешься достаточно долго, начинали слышаться звуки, которых не должно быть: тихий, едва уловимый гул, похожий на работу далёкого механизма, и холодное, ледяное дыхание, которое проникало в самые щели, в самые углы, в самые души.

Алия вошла в прихожую, и первое, что она увидела, была спина Святомира. Он стоял перед зеркалом в гостиной, и его поза была напряжённой, как у зверя, почуявшего чужака на территории. Меч, который он всегда носил с собой, сейчас был в ножнах, но рука лежала на рукояти, пальцы чуть сжаты – готовность к бою, даже когда не видно врага. Его плечи были расправлены, голова чуть наклонена, и во всём его облике было что-то от древних, языческих идолов, которые стояли на страже границ миров.

Ивс сидел на диване, прижавшись к спинке, и его чёрная шерсть была взъерошена, будто его только что прогнали через сухой магический поток. В жёлтых глазах, обычно насмешливых и умных, сейчас застыл тот самый страх, который бывает, когда сталкиваешься с чем-то, что не укладывается ни в одну из твоих схем, ни в один из твоих каталогов. Он сжимал в лапах подушку, и его когти – острые, как иглы, – впивались в ткань, оставляя маленькие, едва заметные проколы.

Ясный, её верный питомец, стоял на подоконнике, вытянув шею, и его изумрудный гребень был полностью распущен, перья топорщились, придавая ему сходство с древним, разгневанным божеством. Он не издавал ни звука, но его клюв был приоткрыт, и в глубине горла мерцал слабый, зеленоватый свет – магия, готовая выплеснуться в любой момент. Его хвост, длинный и пушистый, бил по подоконнику с глухим, ритмичным звуком, и в этом ударе было что-то от боевого барабана.

Ольга исчезла. Её физическое присутствие растворилось при прямой угрозе Дому – это было её древнее, инстинктивное умение, которым она пользовалась редко, но всегда вовремя. Алия чувствовала её присутствие где-то рядом, в стенах, в полу, в самом воздухе дома, но видеть её было нельзя, пока опасность не минует. Ольга была везде и нигде – она была домом, его душой, его памятью, и сейчас она готовилась защищать его всеми средствами, которые были в её распоряжении.

А зеркало… зеркало изменилось.

Оно, ещё недавно тёмное, глубокое, как горное озеро, теперь мерцало. В его глубине, словно под толщей льда, виднелось не отражение комнаты, а заснеженная равнина, бескрайняя, пустая, и на ней – две фигуры в сине-белых одеждах, такие далёкие и одновременно такие близкие, будто они стояли за тонкой стеклянной стеной. Снег под их ногами был белым, но не тем белым, который бывает в горах, а мёртвым, безжизненным, как пепел, как память, которая не хочет возвращаться.

Снежный Принц и Снегурочка.

Они не пытались пройти. Они смотрели. Их взгляды, холодные и оценивающие, скользнули по интерьеру гостиной, по съёжившемуся Ивсу, по напряжённой спине Святомира, по Ясному, ощетинившемуся, как боевой петух, и наконец – на вошедшую Алию. В их глазах не было ни гнева, ни враждебности, ни даже того, что можно было бы назвать интересом. Была только оценка. Взвешивание. Калькуляция.

Принц что-то сказал. Беззвучно, только губами. Алия, научившаяся читать напряжение в магических контрактах, в жестах духов и в молчании древних существ, без труда прочитала:

«С возвращением, Наследница. Мы начинаем подсчёт твоих долгов».

Снегурочка, стоявшая чуть позади, коснулась плеча брата – жест, который мог означать что угодно: предостережение, поддержку, приказ отступить. Но её лицо было так же непроницаемо, как и у Принца, и в её глазах, синих, как глубинные разломы в леднике, читалось только одно: холод. Холод, который не знает пощады, потому что не знает тепла.

Зеркало потемнело. Стало просто странным предметом интерьера – чёрным, глубоким, но мёртвым. Но в его глубине, когда Алия смотрела достаточно долго, ещё пульсировал тот самый, ледяной свет, напоминание о том, что за ним кто-то есть.

Тишина в комнате взорвалась голосом Святомира, тихим и опасным:

«Разведка. Они ищут слабые места. Зеркало – не только щит. Оно и канал. Хозяйка… она слишком слаба, чтобы полностью его контролировать. Она спит, а её артефакты живут своей жизнью».

Алия медленно поставила пакет с вещами с бывшей работы на пол. Ещё один счёт был открыт. Снежные делегаты только что внесли в него первую запись. И она, как главный бухгалтер этого безумного дома, уже листала мысленную ledger book, подыскивая статью расходов, чтобы дать им ответный платёж.

«Как долго они смотрели?» – спросила она, и её голос прозвучал ровно, хотя внутри всё кипело. Внутри неё, в том самом месте, где хранились её собственные долги, её собственная боль, её собственная ярость, сейчас разгорался огонь, который она научилась контролировать, но не научилась тушить.

«Несколько минут», – ответил Ивс, и в его голосе прозвучала та особенная, учёная нотка, которую он включал, когда пытался дистанцироваться от эмоций. «Мы не заметили сразу. Зеркало активировалось, когда ты вышла из дома. Возможно, они ждали именно этого. Твоего отсутствия».

«Они не пытались войти», – добавил Святомир, и в его голосе прозвучало не облегчение, а холодная оценка. «Только смотрели. Оценивали. Изучали».

«Что им нужно?» – спросила Алия, хотя ответ она знала. Вопрос был риторическим, но она задала его, чтобы услышать ответ от них, чтобы подтвердить то, что уже знала.

«Наследие», – ответил Ивс, и его жёлтые глаза, когда он поднял их на неё, были полны той тяжести, которая была ему не по годам. «Твоё наследие. Твоя кровь. Твоя связь с Кощеем. Они хотят понять, какую цену можно с тебя взять».

В этот момент из-за двери спальни, куда она отступила не от страха, а за инструментом, вынырнула Ольга. В её руках был не клубок, не веник, не половник, а струящийся золотистый покров – не ткань в обычном смысле, а что-то вроде сгустившегося солнечного света, домашнего тепла и запрета на вход. Она держала его так, будто это было самое обычное покрывало, которым накрывают мебель, чтобы не пылилась, но в её глазах, когда она смотрела на него, читалась та самая решимость, которая делала её Хранительницей Очага.

«Ох, батюшки-светы, – выдохнула она, хлопая ресницами на чёрное зеркало, которое снова стало просто зеркалом, но всё ещё хранило в своей глубине холодное, чужое присутствие. – Совсем забыла про эту штуковину! Нет чтобы письмом написать, они прямо в гостиную заглядывают! Хороши гости, нечего сказать!»

Не обращая внимания на напряжённую фигуру Святомира, на бледное лицо Ивса, на ощетинившегося Ясного, она бодро подошла к зеркалу. Её движения были не магическими, а хозяйскими: чёткими, аккуратными, с оттенком праведного негодования, которое она обычно проявляла, когда кто-то входил в дом без стука или не вытирал ноги. В каждом её жесте была тысячелетняя мудрость домовых – тех самых, которые знали, что самый сильный барьер – это не магия, а уют, не заклинание, а привычка, не сила, а порядок.

Она закрепила верхние уголки покрова за серебряные выступы рамы, затем расправила его. Золотистая ткань мягко легла на тёмную поверхность, полностью скрыв её. На ткани, когда она разгладилась, проступил узор – не вышитый, не нарисованный, а как будто вытканный из самого света: сложная вязь, в которой угадывались и обережные символы, и руны, и просто красивые, успокаивающие линии, которые хотелось рассматривать бесконечно. Узор был живым – он пульсировал, дышал, менялся, и в его глубине, когда смотрели достаточно долго, начинали проступать лица – неясные, расплывчатые, с закрытыми глазами, как у спящих.

«Вот так-то лучше, – с удовлетворением сказала Ольга, отряхивая ладони. – Нечего в чужие дома смотреть. Не для ваших ледяных глаз тут припасено. У нас, знаете ли, свои порядки. Кто с добром – того и хлебом, кто со злом – тому и занавесочку повесим, чтобы глаза не мозолил».

В комнате воцарилась новая тишина. Напряжённая, но уже другого качества. Угроза не была устранена – Снежные по-прежнему были там, за гранью, и их холодные, оценивающие взгляды всё ещё давили на реальность, – но она была накрыта, как накрывают не вовремя поданное, но ещё горячее блюдо, чтобы оно не остыло. Ольгин покров не блокировал канал, не разрушал связь. Он просто говорил: здесь вам не рады. Здесь вы – не гости. Здесь вы – чужие.

Святомир медленно развернул плечи, его рука наконец оторвалась от рукояти меча. Его взгляд оценивающе скользнул с покрова на довольное лицо домового.

«Эффективно, – произнёс он, и в его голосе прозвучало редкое одобрение. – Не барьер, а… занавес. Их связь не разорвана, но теперь они видят только его. Твою работу. Твоё искусство».

Ольга смущённо покраснела, будто её похвалили за идеально вычищенную медную ручку или за правильно сваренный борщ.

«Да чего там, сударь, обычное дело, – сказала она, поправляя фартук. – Чужое любопытство всегда покровом накрывать надо. А то мало ли что им в голову взбредёт. У них, у ледяных, глаза-то зоркие, да только не всё им видеть положено».

Ивс выдохнул, наконец разжав руки, которыми вцепился в подушку. Его шерсть всё ещё была взъерошена, но страх в глазах сменился чем-то другим – уважением, смешанным с лёгким удивлением.

«И… и всё? Они ушли?» – спросил он, и в его голосе прозвучало то, что бывает, когда ожидаешь взрыва, а вместо него слышишь тишину.

«Ушли-то они и не приходили, милок, – пояснила Ольга, уже направляясь обратно к своему дивану и облачку пряжи, которая ждала её там, как верный друг. – Смотрели, как в замочную скважину. Ну, а мы им скважину и прикрыли. Теперь пусть любуются на красивую шторку. У меня там ещё парча с райской птицей есть, если опять сунутся. Или бархат с золотыми кистями. Будем наряжать наше зеркальце, как невесту, – пусть завидуют».

Она снова устроилась на своём месте, и Ясный, словно получив сигнал, перестал быть статуей. Он уютно потянулся, расправив крылья, зевнул, демонстрируя внушительный ряд острых, как иглы, зубов, и свернулся калачиком на подоконнике, прикрыв глаза. Его гребень медленно опустился, и зелёное свечение в горле погасло.

Святомир перевел взгляд на Алию. Она стояла у порога, всё ещё сжимая в руке пакет с вещами, и чувствовала, как странное, колющее напряжение в груди отпускает, растворяется, уходит в пол, в стены, в тепло дома.

«Твой час истёк, – сказал он, и в его голосе не было вопроса. Была констатация. – Отчёт?»

«Актив "Работа" закрыт, – чётко ответила Алия, ставя пакет на пол и снимая куртку. Её голос снова приобрёл привычные деловые нотки, которые были её броней, её защитой от хаоса. – Собственные обязательства в том секторе аннулированы. Трудовая книжка на руках. Расчёт получен. Счёт закрыт».

Она замолчала, глядя на накрытое золотым покровом зеркало. Ткань мягко светилась в лучах заходящего солнца, и в её узорах, когда она смотрела достаточно долго, начинали проступать очертания – не лиц, не мест, а чего-то более глубокого, более древнего. Может быть, памяти. Может быть, обещания.

«Теперь внешние обязательства, – продолжила она, и её голос стал тише, но от этого не менее твёрдым. – Это был не просто взгляд. Это была оценка активов. Наших. Они смотрели не из любопытства. Они просчитывали. Сильные стороны. Слабые места. Связи. Зависимости».

«Значит, начинается, – просто констатировал Святомир. Его лицо было каменным, но в глазах, стальных и холодных, вспыхнула та самая решимость, которая делала его Стражем Врат, последним рубежом между порядком и хаосом. – Кощей бездействует. Хозяйка спит. Триумвират развалился на части, каждый тянет одеяло на себя. Снежные считают нас слабым звеном. Они ошибаются».