Мы очень ждали тебя. Истории материнских сердец

Беременна в 18

Тихое, воздушное ощущение счастья разлилось по уставшему телу. Незнакомое, новое чувство, которое я не могла пока сформулировать. Чувство, что всё изменилось навсегда. Теперь я совсем другая. И эта другая «я» ещё нежнее, мягче…

Мне никогда не удавалось вести дневник. Но некоторые события помню, хоть ночью разбуди. Стоит закрыть глаза, и на языке ощущается вкус тех дней. Нос щекочут ароматы. Разноцветные картинки мелькают, как фильм на быстрой перемотке. А иногда хроника замедляется, и несущественный разговор воспроизводится с детальной точностью, с обилием тех словечек и выражений, которые наполняли речь.

А ещё песни. Много песен. Ведь через чёрные проводочки наушников целыми днями текла музыка. Кассетный плеер поедал батарейки. Песни лились рекой. Потому в каждый момент моей жизни всплывала какая-нибудь строчка из песни. Иногда странным образом вырывая из контекста смысл, иногда приращивая его к ситуации. Как давно это было? Вчера? Ровно 30 лет назад.

Рано или поздно

«Старородящая» – так говорили советские врачи моей маме. Она забеременела в 29. Часто, со вздохом, она повторяла неутешительный факт. Для меня с детства это было безапелляционное клеймо прихода старости. Слышался укор общества. Мол, слишком долго гуляла, пела, ходила в походы… Засиделась у костра.

А ещё закрепилась стойкая ассоциация, что мама была старой уже в момент родов. Другими словами, я не застала маму молодой.

Так медицинский термин строго провёл в моей голове черту между молодостью и старостью. Я очень боялась опоздать. Боялась стать «старородящей». Поэтому положительному тесту неимоверно обрадовалась. «Вот так выглядит счастье!» – Я готова была сообщить эту новость всему миру!

К моему удивлению, врач в женской консультации не разделила восторга.

– Сколько полных лет? Восемнадцать? Ну куда ж так рано-то?! – возмутилась она и неодобрительно покачала головой.

Осмотрев меня, взвесив, сняв мерки, внимательно изучив результаты анализов, врач цокнула, снова покачала головой и угрюмо спросила:

– Животные дома есть?

– Нет, – грустно ответила я.

Мой любимый рыжий кот давно покинул этот мир, и больше мама никого заводить не разрешала.

Врач нахмурилась, мне показалось, она даже немного растерялась. Ещё раз пересмотрела анализы, сложила руки перед собой, как ученик, и, воткнув в меня острый взгляд, строго продолжила:

– Ну всё равно. Огро-о-омное количество болезней может протекать без симптомов, и, если вы хотите родить здорового ребёнка, надо обязательно сдать дополнительные анализы. Я выпишу направление. Анализы дорогие, но здоровье дороже. – Она придвинула к себе блокнот с красочным логотипом. Лист, разделённый на несколько блоков, пугал обилием длинных названий. Врач развесила галочки, как шары на новогоднюю ёлку, обильно, на всех ветках, шумно оторвала лист и протянула мне. – Не затягивайте! Очень важно выявить на ранних стадиях.

Я вышла из кабинета погрустневшая и напуганная. Всматривалась в цифры анализов, будто могла что-то в них понять, и пыталась удержать надвигающиеся, уже мешающие чётко видеть, слёзы.

– О, вам тоже такое дали? – Кудрявая девушка, стоявшая в очереди к врачу за мной, подошла вплотную к кабинету, ожидая вызова.

Вместо ответа я вытянула за край жуткое направление.

– Ага, так и есть. Всем одно и то же пишут. Процент им, что ли, отчисляют?..

– А у моей подруги нашли вот эту.  – Ткнула острым лакированным ногтем темноволосая девушка, стоящая рядом. Сидя в очереди, ещё до моего приёма, мы успели наболтаться и узнали друг о друге слишком много.

– Чё, правда?!

– И что теперь?

Нестройным хором всколыхнулись кудрявая и я.

– Сказали, сейчас – ничего. Когда родит, тогда лечить будут.

– А откуда у неё?

Темноволосая пожала плечами.

– Говорят, может, от родителей. Их же раньше не проверяли. Только недавно научились выявлять.

– Ну и нафига сейчас платить? Можно подумать, правда, нужно! Полгода назад ещё никто не знал про эти хламидиозы, гарднереллёзы… Придумали тоже! – закудахтали мы, как квочки на насесте.

– Заходите, – крикнула недовольно врач, прервав наш консилиум, и мы, попрощавшись, разошлись.

Трансформация

Теперь я ездила к первой паре и тщательно выполняла домашние задания. «Теперь я мама, а мама не может прогуливать и получать плохие оценки!» – Голос ответственной комсомолки звучал в моей голове. Комсомолкой я стать не успела (организация распалась вместе со страной), но голос, поселившийся заранее, звучал регулярно. «Никаких троек и тем более недопусков. Никакого пива и посиделок в курилке вместо лекций. Никакой беготни и прыжков», – нудил голос, и я повиновалась.

Весна 95-го расцвела для меня по новым законам, подарив новую жизнь. Этот каламбур не совсем точен, ведь новая жизнь во мне зародилась зимой и родится осенью, но свежие привычки и избавление от старых пришли именно весной. Именно весной узнала: я – будущая мама.

Вслушивалась в себя, пытаясь понять, что же теперь по-другому. Не находила. Расспрашивала подругу, у которой срок был чуть больше. Сопереживала её токсикозу и радовалась, что у меня его нет. Тщательнее вслушивалась. Не находя изменений, привычно погружалась в учёбу, отстранённые мысли и музыку, подпевая плееру.

По утрам ездила в тот же институт, тем же самым маршрутом, что и раньше: автобус – метро – трамвай. Вечерами гуляла по тем же улицам.

Институт ещё в год моего поступления переименовали в академию, но по инерции все продолжали называть его институтом. Впрочем, это логично, ведь никакой трансформации в заведении замечено не было. Вот и в себе никаких трансформаций я не наблюдала: ни фасадных, ни ощутимых внутренних, хотя шёл уже третий месяц беременности.

А изменений хотелось. Единственное изменение, которое я могла себе позволить, – это новые обои. «Почему бы и нет?» – решила я.

Обожаю клеить обои. А вот освобождать шкафы от книг, переносить вещи, протирать их – не очень. Поэтому даже не сопротивлялась маме и мужу, которые выгнали меня гулять, взяв на себя грязную работу, со словами: «Беременным вредно носить тяжести и дышать пылью». Не без доли сожаления пропустила обрывание старых обоев. Когда же дело дошло до самой поклейки, тут уж извините.

«Разрезание рулона, водружение обоин и стыковка рисунка – это никому не отдам», – твёрдо решила я, уступая намазывание полотен и стен клеем.

– Осторожнее! – то и дело повторяла мама, когда я в очередной раз стрекозой вскакивала на письменный стол или спускалась с него.

И я старалась осторожнее, но, растворяясь в любимом деле, забывалась и, с присущей резкостью движений, порхала. Когда маленькая комната, наконец, была оклеена, наполнена белизной и свежестью, я, по старой привычке, ловко спрыгнула со стола.

– Куда?! – вскрикнула мама и шлёпнула себя по бокам ладонями.

Муж, который до этого успевал подать руку и затормозить меня, замер. Внизу живота кольнуло, потянуло, отдало в поясницу.

– Ой! – Я схватилась за ещё не округлившийся живот.

– Ну-ка, ляг! – скомандовала мама и жестом, больше подходившим для фразы «Марш в угол!», указала на диван.

Немногословный врач скорой с каменным лицом заключила:

– Надо в стационар. Поедете?

Я кивнула. Глаза увлажнились, нос набух, руки приклеились к ноющему животу.

Врач ткнула пальцем в телефон:

– Воспользуюсь?

– Конечно! – Мама, суетливо выдёргивая шнур из-за тумбочки, подала чёрный аппарат на колени врачу.

Диск набора запел и зацокал.

– Алло, это сорок пятая. Угрозу прерывания примете? Выезжаем.

Шею обожгло словами, во рту появился металлический привкус, руки покрылись мурашками, слёзы прыснули.

Осознание

В приёмном отделении часы длятся вечность: заполнение бумаг, осмотр, «Подождите у кабинета», ЭКГ, «Пройдите в конец коридора», анализы, «Присядьте», снова заполнение бумаг, УЗИ…

– Какой, говорите, срок? Когда УЗИ делали? Нет-нет, на неделю больше. Что это у вас тут? Под вопросом двойня? Совсем, что ли? Жёлтое тело, видимо, было. Явно один. – Тон врача подразумевал, что именно я допустила все перечисленные ошибки. Возмущение бурно выплёскивалось именно на меня. Но я не сопротивлялась. Как-то даже полегчало.

Палата на шестерых. Только одна кровать пустая – у стены. Буркнув: «Добрый вечер», – сняла халат, максимально аккуратно легла и, отвернувшись ото всех, съёжилась под одеялом. Живот тянуло, боль в пояснице не давала расслабиться.

Пожалуй, только теперь я по-настоящему осознала, что беременна. Осознала, что во мне растёт жизнь. Именно теперь, когда переполнял страх потерять эту самую жизнь из-за беспечности, глупости, небрежности… В самобичевании мне не было равных. День за днём я лежала носом в стену и уничтожала себя. День за днём слёзы мочили подушку и пододеяльник. Я держалась за живот и повторяла: «Прости меня! Только бы всё обошлось! Я буду бережна с тобой. Теперь уже никогда не забуду про тебя. Господи, пожалуйста, пусть всё обойдётся!»

Врачи, медсёстры, санитарки постоянно отвлекали осмотрами, исследованиями и чем-то ещё, но я научилась быстро возвращаться к своим мыслям.

– Какой срок? Глупости. На неделю меньше, чем в консультации поставили. А в приёмном кто делал? Совсем, что ли?

– Восьмая палата, а вам особое приглашение надо? Поднимаемся, поднимаемся. Быстро на уколы!

– Обед! Чашки не забываем!

– Просыпаемся, просыпаемся, мерим температуру!

В коридоре то и дело слышались быстрые шаги и скачкообразный шум колёс каталок – это кого-то везли на срочную операцию. Кого-то выписывали. Поступали новенькие…

Девочки в палате рассказывали друг другу свои причины попадания в больницу, диагнозы и прогнозы. Сначала я не улавливала их истории, но постепенно начала выползать из ракушки и вслушиваться. В какой-то момент показалось, что мой случай самый лёгкий и если уж врачи справляются с тяжёлыми, то и с моим справятся. Если девочки при этом не перестают верить в лучшее, то и у меня получится. И кроме того, не может же быть плохо у всех. У кого-то же должно быть хорошо. Так почему не у меня?

Девочки заметили изменения в моём настроении, и самая бойкая участливо спросила:

– А у тебя что?

За эти несколько дней я извела себя самоуничижением, привыкла к осуждению медработников, и потому спокойно рассказала и про обои, и про постыдный прыжок, готовая к критическим высказываниям. Но, к моему удивлению, ничего такого не встретила. Наоборот, в глазах и словах слушателей было сочувствие, сопереживание. Я снова расплакалась.

– Ну-ну, всё будет хорошо!

– Ты, главное, не нагнетай!

– Ребёнку нужны положительные эмоции, – нежно сказала самая старшая в палате. – Тонус снимут, это не страшно.

Фантомный голос комсомолки в голове строго скомандовал: «Слышала? Заканчивай ныть!» Но слезоточивый фонтан не желал иссякать.

Самая красивая в палате, манерно увлажняя руки кремом, решила поделиться своей историей:

– А вот я с первого дня аккуратна к себе и малышке. Ни на минуту не забываю, что беременна, питаюсь, как врач написал. Это не сложно, правда. Надо только чуть быть к себе внимательнее и…

Но её неожиданно перебила мужиковатая девушка с короткой стрижкой, громко продекламировав низким голосом частушку:

– Хорошо тебе, подружка, тебя мамка родила, а меня родил папашка, мамка в городе была.

Самая красивая дёрнула плечом и не стала продолжать. Надув губы, она поправила чёлку и улеглась под одеяло, расправив на нём складочки.

«Думай о хорошем, я могу исполнить», – неожиданно громко пропела Алёна Свиридова из радиоприёмника на тумбочке соседки.

– Тьфу ты! Предупреждать надо, что включаешь! – с улыбкой шикнула самая старшая. – Этот «Розовый фламинго» по кругу крутят. Ужас.

– Ну и ладно, зато слова в кассу, – возразила самая болтливая в палате. – Я рассказывала, как мои свёкры обои клеили?

– Нет. Давай, рассказывай, – подбодрила старшая.

– Это вообще кора была! – Болтливая махнула рукой и села по-турецки. – Прихожу я с работы и вижу картину маслом: стоит свёкор на стремянке под потолком с видом волка из мультика «Жил-был пёс». Помните, как там волк на забор облокачивался? Ну вот. Так же, рука в бок, пузо вперёд выпятил, локоть на ручку стремянки положил. Только одна нога на ступеньку выше, а не за ногу. Стоит, с лёгкой улыбкой печально сверху вниз на жену смотрит. Вот так… – Болтливая вскинула бровки домиком, нарочито вздохнула, ногтем изобразила ковыряние в зубе. По палате прокатились первые смешки. – А свекровь в это время приподнимает край намазанной обоины, вглядывается в рисунок, вроде собирается подать, но потом аккуратно кладёт обратно и бежит к противоположному краю. Я ж говорила, она у меня на колобочка похожа: румяная, маленькая, кругленькая. И вот, когда второпях пытается быстро идти, переваливается с ноги на ногу, и ощущение, что она нестабильно бежит, что вся на пружинках. – Болтливая растопырила пальцы и замахала руками. Плечи поочерёдно поднимались и опускались. Тело, будто отдельно от головы, заходило ходуном. Панцирная кровать закачала её, как на волнах, отчего казалось, что болтливая и правда бежит. – И вот, подбегает она к противоположному краю, поднимает, смотрит на рисунок, качает головой, вроде опять пытается подать, но снова кладёт и бежит обратно. – Кровать сильнее раскачала рассказчицу. Даже красавица высунула нос из-под одеяла и улыбнулась. Тема обоев сначала сжала всё внутри меня, но стоило улыбнуться, и она стала ничтожной, победимой. Я ещё вытирала слёзы, а смех уже прорывался. – Я снимаю куртку, разуваюсь в коридоре, а она всё бегает туда-сюда, туда-сюда. Растопырив руки, медленно с трудом наклоняется, отставив мизинец, приподнимает обоину, вроде вот-вот шаг к стремянке сделает, но качает головой, кладёт на пол и бежит опять, уже с небольшой одышкой. Это какую-то нелепую эстафету напоминало. А свёкор так, знаете, нежно сверху, со вздохом сожаления, глаз с неё не сводит и говорит нараспев: «Как же ты так живёшь-то?»

Все в палате смеялись в голос, вытирая ладонями слёзы, даже самая красивая.

– Да ну тебя, Задорнов отдыхает, – махнула рукой старшая. – Ох уж эти ремонты!

– Молчи, ничего не говори, я знаю сама, – на одном выдохе процитировала болтливая песню Ирины Аллегровой «Странник».

История за историей рассказывались в палате. Анализы улучшались. Самых позитивных выписывали быстрее остальных. Поступали рыдающие новенькие. Постепенно их слёзы высыхали. Мои высохли окончательно, как только врачи вынесли вердикт: беременности ничто не угрожает, пора выписывать.

Возвращение

За месяц, проведённый в больнице, я не только в полной мере осознала беременность, но и почувствовала первые изменения в организме. Чуть позже и первые толчки.

Теперь пришло время решать вопросы в институте.

– Как ты всё это осилишь-то? – поинтересовалась подруга, передавая мне стопку лекций, но, заметив мою тревожность, попыталась подбодрить: – Ой, да ладно тебе! Преподы так всё поставят, чего ты паришься!

А преподаватели оказались ответственными.

– Беременная?! – разулыбался обычно хмурый химик. Его брови взметнулись над очками, руки нырнули в карманы халата. – Вам нельзя с химикатами. Вы тогда, знаете… – Он перекатился с пятки на мысок и обратно, подтолкнул указательным пальцем очки на переносице повыше и снова спрятал руку в карман. – Вы тогда приходите часикам к десяти каждый день и потихоньку будете рассказывать лабораторные. Без опытов.

Я закатила глаза – засада! Предстояло выучить не только формулы, но и изменения цвета, запахи, что бурлит, а что испаряется. Не обращая внимания на мой тяжёлый вздох, преподаватель бодро добавил:

– Жду вас завтра.

И я пошла дальше.

– Садитесь за любой компьютер. Вот методичка. Решите – позовите, – гнусаво пропыхтел дед, работавший физиком-лаборантом целую вечность. – Можете по несколько в день, – добавил он.

Речь его была отрывиста. Шаркающей походкой, едва поднимая ноги, он перемещался с постоянной скоростью, размахивая в противоход руками, будто в ладонях держал лыжные палки. Его сгорбленная на один бок спина не давала поднять голову. Поэтому он искоса поглядывал в монитор, что-то фиксировал в своём блокноте, не переводя взгляда на студентов, и удалялся до следующего вызова. Дед явно был скрипучим роботом. По крайней мере, это бы объясняло, как в таком преклонном возрасте и в таком состоянии он каждый день с утра до вечера с механической точностью выполняет рутинную работу.

Решив несколько контрольных, я вздохнула: «Неужели никто „так“ не поставит?» Сложила пальцы крестиком и пошла в другой корпус. К математичке.

– Так, сейчас дам контрольные, можете тут писать, можете – дома. Только, умоляю, давайте поподробнее, а то мне каждый раз тетрадку приходится исписывать из-за этих ваших «в уме»! – Преподаватель засуетилась, шурша бумагами и выискивая в ворохе нужные листы.

С остальными предметами было попроще.

«Ну зато химию, физику и математику ребёнок точно впитает в утробе матери», – приободрила я себя, поняв, что ездить придётся каждый день. Спойлер: не впитал.

К экзаменам я приплыла уточкой. Живот не сильно выдавался вперёд, но с походкой я ничего не могла поделать. Она стала той самой, по которой можно безошибочно даже со спины узнать беременную.

– Замечательно! – потёр руки увлечённый химик, когда я, наконец, сдала ему последнюю лабораторную. – Ответьте мне ещё быстренько на три вопроса, и я вам поставлю автомат…

– Так, сейчас проверю, приходите завтра, если всё правильно, получите допуск, – прошуршала математичка…

– На автомат у вас не набирается. Так что готовьтесь к экзамену, – заключил дед-робот, подсчитав баллы.

– Не может такого быть! Как так-то? Я все контрольные на пять написала! У меня, по идее, только за пропуски занятий балл немного снизится.

– Ничем не могу помочь. Можете прийти завтра. Поговорите с преподавателем. Сейчас он занят. Экзамен у другой группы.

– Да я и так каждый день! Мне отдыхать после больницы надо, а я сюда через всю Москву на трамваях… – плаксивым голосом пробухтела я, раздражённая несправедливостью.

– Ой! – Дед-робот резко включился. – Беременна? Сейчас проверю, почему такой балл.

Он так шустро зашаркал к лаборантской, чуть больше обычного наклонившись вперёд и раскачиваясь из стороны в сторону, что мне захотелось бежать рядом, подстраховывая. «Сейчас упадёт. Сейчас упадёт», – застучало в голове. Но дед не упал. Он вернулся достаточно быстро, бубня под нос:

– Четвёрка получается. Автоматом четвёрка. Надо же, ошибка в формуле. Надо же. Пойдёмте. – По кратчайшей траектории дед-робот направился к выходу.

Я поспешила за ним.

– У неё автомат. Она беременна, – выпалил лаборант, подойдя к импозантному преподавателю, который раскатистым баритоном пропел:

– Ну я-то тут ни при чём. – Он поправил уголок накрахмаленной рубашки и элегантно поднял руку. – Давайте зачётку.

Гнетущая тревожность и мёртвая тишина сменились нарастающим шёпотом.

– Ти-хо! – осадил студентов физик.

Стало слышно, как выводит заковыристую подпись его перьевая ручка.

– Как тебе удалось убедить деда пересчитать? Мы ему не могли доказать! Никто в потоке автомат не получил! Это же…

– Ну хоть такая привилегия у беременности.

Радостный одногруппник побежал рассказывать всем, что можно пересчитать физику.

На одном из экзаменов я выполняла задание на компьютере. Поскольку сидела в самом конце кабинета, мне были видны мониторы других студентов, и я иногда в них подсматривала. Было немного стыдно, но желание получить пятёрку толкало на это преступление.