Мы очень ждали тебя. Истории материнских сердец

Тут в кабинет вошла одногруппница. Тоже беременная. Тоже на раннем сроке. Она нарочито выставила пузо вперёд и шаткой походкой подошла к преподавателю:

– Вы видите? Мне никак нельзя сдавать Ваш экзамен. Беременным вредно сидеть за компьютером. Особенно на раннем сроке.

Она положила справку о беременности и раскрытую зачётку на стол. Молодой преподаватель растерялся, испуганно посмотрел на группу. Группа закивала.

– Ну хорошо, если так. – Преподаватель неуверенно пододвинул к себе зачётку. – Я поставлю вам тройку.

– Или Вы хотите меня расстроить? – произнесла одногруппница с одесским акцентом, улыбнувшись.

– Хорошо. Я поставлю четвёрку. Но о пятёрке не просите.

Беременная кивнула, забрала зачётку с выторгованной четвёркой и вышла.

Я отвлеклась от заданий и задумалась: «Вот я лохушка! Вот как надо к преподавателям подходить. Похоже, я единственная беременная, которая сдаёт сессию».

– А мне тем более нельзя. – В кабинете показалось сначала пузо, за ним – вся студентка. – Я тупо за компьютером не помещусь.

Студентке из параллельной группы для подтверждения беременности справка уже была излишней. Преподаватель кивнул, молча черканул в зачётке оценку и проводил студентку хмурым взглядом до двери, в проёме которой показалась ещё одна бойкая девица.

– Я тоже, – выкрикнула она, размашисто зашла, метнула зачётку, захлопнула её, будто оценка могла вылететь, и, обернувшись на пороге, добавила: – Причём все от одного и того же.

Группа заржала. Все знали: бойкая не беременна. Преподаватель вскочил. На лице проступили красные пятна. Он так отчаянно хлопал глазами, что мне стало его жалко. Решила не добивать своей беременностью и уткнулась обратно в компьютер. Но он сам напросился. С какой-то щенячьей злобой спросил:

– Может, ещё кто?

Нет, ну а что, я врать буду? Скромно встала.

Преподаватель обмяк и сел обратно.

– Давайте зачётку. Вам пять.

– Но Вы же не проверили! Я почти всё сделала! Но ещё не всё.

– Ну да, поэтому пять. Тишина! Делаем, не отвлекаемся.

Неприятный осадок остался. Незаслуженность какая-то и фальшь были в этом. Остальные экзамены я решила сдавать самостоятельно, без поблажек. В итоге сдала сессию лучше предыдущих. «Мама не может получить плохую отметку», – повторяла я себе.

Прибавление

Проснуться под яркими лучами и осознать, что никуда не надо бежать, ничего не надо учить, никому ничего не надо сдавать – вот оно, маленькое счастье. А если прибавить к этому округление живота и осознание растущей жизни, то и словами не описать воздушность.

Воздушность пропадала, как только я спускала ноги с дивана и, переваливаясь винни-пухом, спешила в туалет. С каждым днём всё чаще и чаще туда бегала, но, слушая истории о токсикозах, искренне считала, что моя проблемка не такая уж и проблема. Просто не надо уходить в парке далеко от кафе. Главное, чтобы автобус быстро пришёл…

В один из солнечных дней, предвкушая прогулку, я открыла дверь и замерла. На пороге сидело чучело-мяучело. То самое, из мультфильма. Маленькое, с грязными склеенными волосинками. Чучело смотрело на меня разными глазами: голубым и бежевым. Про прогулку в парке забыла. Подхватила субтильное тельце, издавшее жалобное полумяуканье, и принесла на кухню.

– Какой грязный! Ужас! Не спускай его только на пол, ради бога! – Мама, вытиравшая посуду, замахала полотенцем, будто отгоняла чертёнка. – Помой, что ли, сначала. Кому на этот раз пристроишь?

У меня в руках часто оказывались собаки, кошки, даже попугаи, и всех удавалось пристроить.

Когда вода смочила шипастые, растопыренные во все стороны, как у панка, волосяные пирамиды, осадила их и распутала, из чучела-мяучела котёнок резко превратился в гремлина. Оказалось, что у него огромные торчащие уши, крохотный приплюснутый нос и глаза, увеличившиеся из-за экзекуции и теперь еле помещающиеся на голове. Щуплое тельце покорно стояло в раковине, дрожало и слезливо попискивало. После нескольких намыливаний кот оказался совершенно белым, а под полотенцем и вовсе превратился в мохнатый шар, похожий на заячий хвост.

В этот момент стало совершенно понятно, что никому я этот плюшевый ласковый комочек не отдам.

Вечером пришла подруга и, покрутив малыша, уверенно заявила:

– Это чистокровный перс. Сто пудов!

– Получается, его кто-то ищет. – Я надула щёки, опустила лоб и запыхтела, раздувая ноздри.

Будто кто-то решил отобрать только что подаренную мне игрушку. Что уж скрывать, я и поплакать успела, представив расставание, и придумать лживые отговорки, мол, кот сбежал, и наобниматься с Гремлином, который начал откликаться на имя…

Утром позвонила подруга. Я ожидала, что она скажет: «Обломайся: нашёлся хозяин! Придётся отдать», – или: «Оч странно, но никто не знает, чей он». Но я точно не была готова к такой истории:

– Прикинь, его мужик из соседнего подъезда, тот, что на понтах, за бешеные деньги на «птичке» купил. Принёс домой. А котёнок сына оцарапал. Потом бабку. Ну она кота за шкирку и с балкона. Прикинь?! – В трубке послышалось глубокое втягивание сигаретного дыма и быстрый выдох. – Не, ну не овца? Прям зла не хватает! С третьего этажа! Народ видел, но найти никто не смог. Подбежали, кис-кискали, но он, видимо, от страха в подвал шмыгнул. Пару дней назад было.

Я часто потом вспоминала эту историю, особенно когда сын учился ходить, придерживаясь за кошачью шерсть, и задавала риторический вопрос: что же они с тобой делали, если ты их поцарапал?! И каждый раз ощущала прилив нежности к этому плюшевому существу. А ведь за восемнадцать лет своей жизни он ни на ком не оставил ни единой царапины.

Но это было потом, а сейчас я вздохнула с облегчением, и неимоверная радость охватила меня:

– Значит, никто тебя у меня не заберёт! Не, ну этим монстрам я тебя точно не отдам, даже если придут с твоими документами, – твёрдо сказала я, подхватив Гремлина на руки и запустив пальцы в урчащую белизну.

Имя твоё

– Уже придумали имя? – спрашивала каждая соседка, узнав, что я в положении. А одна даже подарила двухтомник «Тайна имени». Во времена, когда у меня ещё не было не только интернета, но и компьютера, книга стала действительно царским подарком.

Опираясь на выводы учёных умов, выбрала несколько вариантов, но вспомнила носителей этих имён, и возникли сомнения. Пожалуй, это был самый трудный и ответственный выбор, с которым я сталкивалась на тот момент в жизни. Я прокручивала имена с утра до вечера, одни добавляла, другие вычёркивала…

Конечно же, помимо имени, в моей голове крутилось много всего. Из головы не шёл вопрос на первом УЗИ:

– У вас двойни в роду были? Что-то мне тут кажется двое…

А у меня были двойни в роду. И даже тройни. И последующие УЗИ, опровергавшие друг друга по остальным вопросам, не внушали доверия настолько, чтобы окончательно убедить беременный мозг в единственности ребёнка.

Меня одолевали страшные сны: то второй ребёнок болен, то я потеряла обоих, то и с ними, и со мной что-то случилось… Картины разворачивались одна красочнее другой. Я просыпалась вспотевшая, в слезах, с клокочущим сердцем и пыталась разумно объяснить себе, что это всего лишь моя тревога, а не предвидение. «Предвидение… Предвидение…» – стучало в висках, и я начинала лить слёзы уже наяву.

Спасал белый пушистый комок. Своим озорством и требованием глажки он отвлекал от тревожных мыслей и задавал ритм. Стоило мне сесть, кот укладывался на колени, прижимал ухо к моему животу и урчал. Казалось, он разговаривал с ребёнком. И тот отвечал ему, нежно выставляя пятку. Это было так трогательно и умиротворяюще…

А хождение по врачам приносило сплошные огорчения. У меня возникло ощущение, что их основные задачи: запугивать, как можно чаще дырявить вену и убеждать, что только невкусное и нелюбимое питание полезно плоду.

От этого негатива спасало исключительно природное бунтарство и умение пропускать страстные речи мимо ушей. И, конечно же, комедии. Улыбающиеся американские актёры, захватившие видеопрокат, помогали забыть и про тревоги, и про врачебную попытку ущемить меня в еде. Но иногда и фильмы неожиданно вызывали новый виток страхов. Полюбившаяся мне комедия «Большой бизнес» усилила страх подмены ребёнка, а другая – «Уж кто бы говорил» – страх, что не справлюсь с ролью матери.

Я разговаривала с другими беременными и успокаивалась. Оказалось, они тоже много чего боялись. Кто-то до дрожи боялся, что молока не будет, кто-то – упасть, кто-то – попасть в лапы к бандитам… Мы слушали друг друга, интересовались причинами и наращивали разнообразие страхов, сохраняя их в себе. И в какой-то момент страхов стало так много, что все их разом схлопнула одна дурацкая мысль: «Бояться – нормально. Если я волнуюсь, значит, будет всё хорошо!» Мне она показалась такой логичной, что её действие стало сравнимо с дихлофосом от тараканов. Один пшик – и я спокойна.

Иногда терзания и страхи прерывал муж каким-нибудь важным вопросом, например:

– А почему имя выбираешь ты?

– Ты даёшь отчество и фамилию. А я даю имя.

– Хм, логично. Но почему у меня ощущение подвоха? – Потёр подбородок муж.

– Ладно, – смягчилась я, – дам несколько на выбор.

Но вот только как выбрать эти самые подходящие несколько имён? В полудрёме положила руку на живот и начала перечислять: «Владимир, Алексей, Юрий». Вдруг ощутила прилив тепла и нежности. Вот оно!

Стала перечислять дальше: «Виктор, Игорь, Константин, Сергей…» Ничего, ничего, ничего… Будто бы морская волна покинула берег. Может, показалось? Повторила: «Юрий». Снова ощутила тепло. Не показалось.

«Анатолий, Армен, Александр, Андрей…» – Те же ощущения поймала ещё на одном имени. Остальные отсеялись. Переспала ночь с мыслями об этих именах и за завтраком выдала:

– Будет или Юра, или Андрей.

– А если девочка? – Мама заинтересованно обернулась с только что наполненным чайником.

УЗИ недавно появилось в арсенале врачей и пока считалось вредным, без надобности не делалось. Надобности, к счастью, не было, и потому подсмотреть пол ребёнка возможность не представилась. Но я почему-то не сомневалась. Нет, иногда, конечно, меня посещала мысль, что может… «Ой, ну нет. Ну какая девочка?» – отмахивалась я практически тут же.

– Нет, будет мальчик, – безапелляционно выдала я.

– Точно не Андрей, – насупился муж, видимо, в очередной раз приревновав к кому-то.

– Значит, Юра. Ну и хорошо. Тем более что отчества «Юрьевич» и «Юрьевна» мне нравятся даже больше.

Скорее бы

«Скорее бы уже родить! Скорее бы!» – думала я, мечтательно закатывая глаза.

Томительное ожидание было невыносимо. Хотелось поскорее увидеть сына. Хотелось щекотать детскую пяточку не через тонкую простыню живота, а касаясь нежной кожи. Хотелось поцеловать голову, а не поглаживать лобик, упирающийся в правый бок живота. Или это макушка?

Угадывание позы и расположения – ежедневная игра, в которой сын всегда выигрывал. Только я подумаю, что он уже начал переворачиваться, как он выставлял бойкий локоть в неожиданном месте.

Ещё не повернулся. Ещё не время… Ещё немного осталось осторожных ночей. И я представляла, как наконец-то стану спокойнее спать, не опасаясь лечь на живот и придавить. Спойлер: после родов первый раз удалось спокойно поспать примерно через год.

Лето выдалось солнечным, тёплым. Во всяком случае, таким оно было для меня. Я бродила около дома и по парку, ела мороженое и представляла, как буду каждый день гулять с коляской. Сентябрь заставил надеть колготы. Ни о каких специальных магазинах для беременных я даже не слышала. Рынок – вот единственное место, где можно купить всё, были бы деньги. Но денег было не так уж и много. Поэтому одно платье на лето, с завышенной талией, и одно, шерстяное, на осень. Турецкая куртка с кулиской уже перестала быть приталенной и ровным прямоугольником прикрывала от холода почти до колен. «Хорошо всё-таки, что не надо думать, в чём ходить зимой! И эти ужасные колготы! Их же так сложно натягивать, ещё и под животом скатываются. Скорее бы уже родить! Скорее бы!»

Пыхтя по-винни-пушьи, я с ностальгией вспоминала маленький срок и лёгкость длинного платья. Рассматривая себя в зеркале, отмечала, что не такой уж и большой живот. Я бы даже сказала, что его практически не было. Вместо того, чтобы выпирать животу, отклячилась моя пятая точка, и на неё можно было ставить сервиз. Подружки смеялись:

– Вечно у тебя всё не как у людей! Все носят беременность спереди, а ты – сзади!

– Это обманная тактика, – хихикала я в ответ.

А в душе очень радовалась такому расположению, потому что так проще защитить малыша от внешнего мира. Так не толкнут в транспорте, так не упадёт ничего сверху. Так мои руки всегда наготове.

– Слышала, ты вышла замуж. – Остановила меня школьная учительница.

Я стояла в той самой широкой куртке, из-под которой торчало шерстяное платье ниже колен.

– Как здорово! Детей пока не собираетесь заводить?

На следующий день я родила.

Началось

Утром я проснулась от стойкого чувства, что не могу удержать жидкость. Она начинает вытекать. Поспешно вылезла из кровати. Так и есть. Удержать не могу. Воды отошли.

Что под рукой? Футболка. Не удержит. С полки полотенце.

– Я рожаю! – крикнула через всю квартиру мужу, собирающемуся на работу.

Он что-то звучно уронил в раковину. Прибежал с недобритой щекой.

– Набери тёте Ире.

Мама подруги работала на скорой. Она обещала отвезти в хороший роддом. Муж начал набирать номер, который предусмотрительно был записан на листочке и уже месяц как лежал под аппаратом. Я прижала трубку к уху, всматриваясь, как диск медленно возвращается после набора каждой цифры, и шептала: «Только бы она была на месте. Только бы не на вызове». Но она была на вызове. Я слышала, как по рации ей передали:

– Ир, тут твоя рожает.

Рация пикнула в ответ, и сосредоточенный голос с металлическими нотками спокойно сказал:

– Скажи, не смогу отвезти. Пусть звонит в скорую.

Расспрашивать не было времени. Да и смысла. Недоумение сменилось грустью, обидой, но было не до этого. «Я подумаю об этом завтра!» – прозвучал в голове голос Вивьен Ли, сыгравшей Скарлетт О'Хара.

– Звони в скорую. Она не сможет.

– Значит, так должно быть, – подбодрил муж и набрал «03».

Кивнула, понимая, что это правда. «Как же долго возвращается диск телефона при наборе нуля! Целую вечность. Рожу раньше!» – пытаясь не нервничать, думала я.

– Роды первые?

– Да.

– Когда отошли воды?

– Вот только что. В 5:30 утра.

– А, ну тогда не волнуйтесь. У вас времени предостаточно. Собирайтесь спокойно. Ожидайте.

Я ехала в скорой и размышляла: «Раз она не смогла помочь, значит, что-то случилось. Что-то серьёзное. Иначе бы она не отказала. Она явно была чем-то обеспокоена. Явно не хотела пугать меня. А раз так, значит, и мне не надо себя накручивать. Значит, так должно быть… Всё будет хорошо и у них там, и у меня тут. Раз я волнуюсь, всё будет хорошо. Всё будет хорошо».

Уже потом, вернувшись из роддома, узнала, что скорая тёти Иры попала в аварию. На момент звонка она только-только привела в чувство водителя, вызвала другую скорую и готовилась принимать роды на месте. И да, всё прошло хорошо. Перегрузив в новую карету испугавшуюся роженицу, врачи окружили её заботой, приняли роды и привезли в роддом уже с малышом на руках.

Сейчас больше всего тревожило, что я оказалась не в том роддоме, в который хотела меня отвезти тётя Ира, не там, где запланировала. Про платные роды и контракты я даже не думала. Это было не по карману. Я в детстве столько раз лежала в больницах! Всегда – просто сама по себе, без всяких связей. Но во взрослом возрасте, именно сейчас, почему-то было страшно оказаться не там, где за мной «присмотрят». Тревожило, что я буду тут одна-одинёшенька.

В приёмном было светло и вяло. Неторопливая медсестра сверяла документы. Насупленная сестра-хозяйка протянула мне рубаху, в которую мне следовало переодеться, скомандовав:

– Переоденься. Вещи медсестра мужу отдаст. – Голос звучал жёстко и отчётливо.

Я зашла за ширму. Встряхнула сероватую ситцевую ночную рубашку с поблёкшими цветочками. Вытянутый в разные стороны подол, глубокие заутюженные складки на коротких рукавах, кричавшие: «Микробов нет». От горла до пупа рубашка разодрана.

– Ой, она порвана.

– Специально, чтобы мамочка могла ребёнка кормить, – отозвалась мощная сестра-хозяйка.

По позвоночнику пробежали волной мурашки. Я представила, как она хватает рубаху, и та трещит, не в силах сопротивляться крепким ручищам. Эдакий Самсон, разрывающий пасть льву. «Зачем я вообще подала голос?» – промелькнуло в голове.

Ещё в прошлый раз, когда лежала на сохранении, заметила, что всё во взрослой больнице безапелляционно грубое, особенно касающееся беременности. Все эти слова: «старородящая» и «роженица», «плод» или «недоношенный» – говорились с какой-то особой интонацией. Даже слово «мамочка» звучало с насмешкой.

– Переоделась? – неожиданно смягчившись, почти улыбнувшись, спросила сестра-хозяйка, довольно глядя на меня в этой жуткой рубахе. Словно я прошла обряд посвящения и превратилась из чужой в свою. – Пошли, в предродовое провожу.

Что же вы кричите?

В палате двенадцать рожениц стонали и кричали. Стонали горестно, кричали пронзительно. Двенадцать голосов. Двенадцать рожениц, которые вот-вот станут мамами.

Вспомнились слова моей мамы, которая возмущалась, что в фильме «Семнадцать мгновений весны» радистку Кэт рассекретили из-за того, что она кричала «Мамочки» по-русски во время родов.

«Ой, прям обязательно было кричать? – Пожимала плечами мама. – Что за ерунду показывают? Все терпят, а она прямо потерпеть не могла. Вообще не понимаю, зачем кричать».

У меня схваток ещё не было. И я пока тоже не понимала, зачем кричать. Мимо бегали туда-сюда медсёстры. А я со скукой пялилась то в потолок, то на изнывающих от боли девочек всех возрастов и занималась сбором статистических данных. Данные были таковы: «Мама» действительно никто не кричит. Чаще крик ограничивается «А-а-а!», «Ай-ай-ай-ай!» или «О-ой-о-ой». Реже – «Сделайте хоть что-нибудь! Я больше не могу! А-а-а!» Иногда голос рожениц взывал к девушке лёгкого поведения. Но недовольные медсёстры грозно напоминали, что мат в общественных местах возбраняется, и призывы сменялись продолжительным, неистовым «М-м-м!».

Сочувствовала и надеялась, что удастся «потерпеть», «не кричать», «не мешать людям работать».

Наконец, медсестра позвала некоторых на кровь. В том числе меня. Я вышла из палаты в тёмный коридор и нос к носу столкнулась с соседкой по подъезду. Она стояла в накрахмаленном белоснежном врачебном халате, а на мне, как и на всех роженицах, была та ужасная дрань.

– О! А ты что тут делаешь? – всплеснула она руками.

– Да вот, чайку зашла попить, – улыбнулась я, отзеркалив её движение рук и поджав плечи к ушам.

– Молодец, молодец. – Соседка похлопала меня горячей мягкой ладошкой по плечу.

– Я и не знала, что Вы здесь работаете, – зачем-то сообщила я, ещё не осознав, как мне повезло. Скорее, я думала о том, как неловко, что не помню её отчества. Тётя Валя и тётя Валя…

– Давай быстрее! Долго тебя ждать? – буркнула медсестра, сопровождавшая рожениц в процедурный кабинет, и открыла дверь. Яркие утренние лучи подсветили рябой пол, трещинки неровно окрашенных стен, потолочные лампы, изредка подмигивающие.

– Вы мне тут соседку не обижайте! – погрозила ей тётя Валя и поспешила дальше.

– Не обидим! – отшутилась медсестра в ответ и переключила внимание снова на меня. – Давай-давай, в темпе вальса!

– Руку-то расслабь! Что ж ты такая напуганная? Не бойся! Беременной ещё никто не остался. Когда последний раз ела? – нахмурилась лаборантка.

– Вчера вечером. Часов в шесть.

Медсестра метнула взгляд на громкие часы над столом и одобрительно кивнула. Я задумалась: «Вот почему именно вчера почти ничего не съела? Уже четырнадцать часов без еды. А сколько это продлится?» В животе булькнуло, как в топком болоте. Неприятная тошнота подкатила к горлу. Так было всегда, когда я долго не ела. Но сегодня на этот призыв организма я ответить не могла.

После встречи с тётей Валей вокруг меня начали суетиться, ставить капельницы, мерить давление… Даже осеннее солнце засияло ярче. Окно палаты огромным жёлтым прямоугольником дотянулось до моей койки у двери. Я почувствовала себя блатной. В советское время это слово звучало с пренебрежительным оттенком, но теперь, в 90-е, появился налёт хвастовства. Я впервые ощутила привкус блата – смесь гордячества с радостью, беспечности с защищённостью.

Страх того, что ребёнка перепутают, улетучился.

От капельницы глаза начали закрываться. Практически сразу я отключилась. Проснулась от громкого крика. Это кричала я. Во сне начались первые схватки. Решила не спать, чтобы не наводить панику. В полудрёме боль была вполне терпимая. Но бороться со сном получалось слабо. Он снова и снова побеждал.

– Да что ж ты так кричишь-то?! – качала головой медсестра.

– Извините. Я во сне. Я сначала кричу, потом просыпаюсь, – оправдывалась я.

И снова, и снова засыпала, снова и снова просыпалась от собственного громкого крика. Звала ли я маму на родном языке, не знаю, но точно кричала: «Да блин, что ж так больно-то?!» Миссия «рожать молча» была провалена. Хорошо, что я не радистка.

Мутность в голове, неестественная сонливость и тупая боль кружили меня в безвременье. Боль изнуряла в промежутках между сонным пробуждающим криком и отключением. Боль заполняла меня, палату, больницу. Боль казалась воздухом в этом странном мире. В мире, из которого нет выхода. Теперь реальность такова.

Пить, есть, скорее родить, проснуться, вынырнуть из кошмара – равные по силе желания. Походили на навязчивую идею, которую мне не удастся осуществить.

Пора

Наконец, капельницу убрали. Голова прояснилась. Сонливость отступила. Схватки усилились. Хотелось плакать, стонать и кричать, но это всё равно было легче хотя бы потому, что я могла себя контролировать. Хоть какая-то радость. И кроме того, это означало, что финал близок. Просто надо ещё немного потерпеть.

– Так. Ну что? Если до двух ночи не разродится, раскесарим, – глубокомысленно заключил врач, стоя с тремя студентами у моей кровати.

– А сколько сейчас? – поинтересовалась я. За окном уже давно было темно.

– Полвосьмого.

– Я рожаю. Рожаю! Рожаю. Я на ужин опаздываю!

Врач и студенты залились смехом.

– Ты уже опоздала. Ужин в шесть.

– Я правда рожаю! Я есть хочу!

Врач проверил.

– О, правда рожает. Готовьте родовую.

– Давай-давай, ты сама дойдёшь. Не выдумывай. Ты вполне можешь дойти сама.

А я не могла. Переставлять ноги мешал ещё один страх – «вдруг он выпадет». Это одна из тех страшилок, которые мы нашёптывали друг другу: «А одна знакомая знакомой рассказала, что…»

Придерживая рукой, поймав время между схватками, под контролем стажёров переместилась в родовую. Моя соседка-врач уже ждала там.

«Тужься. Отдыхай. Молодец. Тужься. Отдыхай. Молодец»…

«Ещё чуть-чуть, и всё закончится», – подбадривала себя я. И вот он – детский плач!

Я смотрела на маленький склизкий комочек и точно узнавала губы, уши. Любые слова про нежность и любовь бледны для выражения чувства, которое я испытала. Теперь воздух в палате и был любовь. Ею наполнялась грудь на вдохе, её я видела в усталых, радостных глазах врачей, она звучала в настойчивом «Уан-уан» сына. Я улыбнулась и закрыла глаза: «Никогда бы его не перепутала».