Красные яблоки

Глава 1

Завтрак не удался.

Ассистент раз за разом выбирал что-то чрезмерно меланхоличное даже для лоу-фай. Раф порадовал только запахом, но не вкусом. Сливки могли бы быть и лучше, даром что из лавки органических продуктов, которую я недавно нашла неподалёку от дома. Бутылка лавандового сиропа вообще оказалась пустой. В качестве альтернативы я попробовала рассматривать клубы облаков, медленно плывших над просыпавшимся городом. Зайчики, котики или другие милые зверушки подсластили бы кофе, но визуальный заменитель не сработал. Как ни напрягала я свою фантазию, видела лишь скалящихся и кричащих монстров нежно-лавандового цвета.

Я отвернулась от окна и поставила пустую чашку на столешницу позади себя. Взгляд упал на ближайший стул, задвинутый под обеденный стол. Это был любимый стул Ба. Его, как и большую часть мебели в квартире, включая ту, что сейчас скрывали чехлы, купила она. Я сглотнула комок, подступивший к горлу, зажмурилась и потёрла веки – обычный приступ ностальгии и слезливости перед четырнадцатым августа. В этот день двенадцать лет назад умерла Ба.

В моей памяти она навсегда осталась в джинсах, белой рубашке и красных кедах. В детстве я так часто видела эту тройку, что думала, будто других вещей у Ба не было. Постоянных спутников её образа я тоже прекрасно помнила: духи с яркой нотой нероли, коралловую губную помаду и лак ей в тон. На левом запястье Ба не снимая носила браслет. Подвески из металлов, дерева и кости так плотно прилегали друг к другу, что о материале шнура – это была кожа – я узнала, когда сама стала носить этот браслет как память о Ба.

Когда Ба закатывала рукава рубашки, мой взгляд всегда останавливался на рисунке, пересекавшем поперёк её правое предплечье под локтевым сгибом. Я никогда не спрашивала, что для Ба значили фазы луны, соединённые тонкой линией.

Обсуждение рисунка было табу из-за матери. Она не утруждала себя моим воспитанием, но и срывалась крайне редко. Срывы случались, когда я проявляла интерес к чему-то странному, необычному и необъяснимому. Чрезмерная реакция матери всегда ставила меня в тупик, поскольку сама она эзотерикой баловалась, как и Ба.

О рисунке заговорила Ба, когда делала последний расклад на Таро. Короткий, но безупречно элегантный танец рук, и карты легли на стол. Ба откинулась на спинку стула, устроив правую лодыжку на левом колене. В левой руке Ба держала сигарету и постукивала ногтем большого пальца то по кончику указательного, то по кончику среднего. Периодически она делала глоток из стакана, что стоял по правую руку. Стакан, как и сигарета, был неотъемлемым элементом гадания.

В тот день на кухню зашла мать. Табачный дым вчистую проиграл душной смеси синтетического персика и чего-то приторно-сладкого. От груди до линии на полторы ладони выше колен фигуру матери обтягивало платье персикового цвета, оставлявшее открытыми руки. Персики никогда не предвещали ничего хорошего – это я знала по опыту.

Я приоткрыла глаза. Сквозь ресницы мне пригрезились нечёткие силуэты двух таких разных, но по-разному важных для меня женщин.

– Мама, у малышки могут быть проблемы с алкоголем.

Я вздрогнула, будто наяву услышала голос матери, которую не видела без малого двенадцать лет.

– Из-за этого? – Ба подняла стакан, в котором оставалось виски на два пальца.

– А из-за чего ещё?! – мать всплеснула руками, едва удержав равновесие на своих безумных каблуках.

Ба демонстративно сделала глоток и предложила свою версию:

– Из-за того, что после разрыва с очередным любовником ты хлещешь коньяк из кофейных чашек?

Кукольное благодаря искусно наложенной косметике личико матери превратилось в злобную маску, выдававшую возраст.

– Мама! – рявкнула она.

– Не волнуйся, дорогая, – невозмутимо сказала Ба, – я обсудила с Верой вопросы, связанные с репродуктивной системой и контрацепцией. Твоя судьба ей не грозит.

Мать воинственно наклонила голову, но Ба была увлечена раскладом, а не её реакцией.

– Ты думаешь, она не умеет считать? – спросила Ба. – Сколько чашек ты выпиваешь? К тому же кофейник всегда холодный. Не забывай, наша Верочка унаследовала от своего папаши не только нос, но и мозги.

Мать, чеканя шаг, подошла к столу, намереваясь сунуть в карты свой нос, фамильный, тонкий с горбинкой.

– Что ты возишься! – она потянулась к картам.

Ба коротко посмотрела на неё, заставив прижать к груди руку и баюкать её, как ушибленную.

– Милая, занималась бы ты своими… маслами, – Ба небрежно махнула рукой с бокалом. – Нравится? – неожиданно спросила она и повернула голову к окну.

В тот майский день я читала, сидя на подоконнике, и на время скандала забилась в угол, желая стать невидимкой, но отвести взгляд от тонких чёрных линий на руке Ба было выше моих сил. Тогда я кивнула, и Ба задала следующий вопрос:

– Хочешь себе такой же рисунок?

Я помню, как бросила быстрый взгляд на раскрасневшуюся мать и замотала головой. Хриплый смех Ба заполнил кухню.

– Мама, ты никуда не опаздываешь? – злым голосом спросила мать.

Ба вздохнула.

– И куда, по твоему мнению, мне нужно сходить?

Мать сделала глубокий вдох – ещё чуть-чуть и послышался бы треск расходившихся швов платья. Она проорала:

– В парикмахерскую!

Ба задумчиво похлопала по пучку, в который собрала волосы. Тёмно-русые они наполовину поседели к шестидесяти. Ба сделала глубокую затяжку, медленно выдохнула дым и затушила сигарету в хрустальной пепельнице.

– А знаешь, ты, пожалуй, права, – согласилась она и подмигнула мне.

Через два дня Ба снова пришла в гости. Её волосы были былыми. Когда мать это увидела, на её щеках сквозь слои макияжа проступили красные пятна. Она схватилась за сердце. Я испугалась, что мать хватит удар, но удар хватил Ба. Случилось это два с половиной месяца спустя, а за три недели до этого дня Ба призналась мне, что у неё обнаружили аневризму.

Я моргнула и перевела взгляд с широкого подоконника, заваленного книгами, на столешницу. Кофейная чашка была из тех, что мать использовала для коньяка. Последняя из сервиза. Я положила подбородок на левое плечо и поставила средний и указательный пальцы на столешницу – получились ножки. Я зашагала к чашке. Цель была достигнута за несколько шагов. Ещё шаг – чашка сдвинулась к краю. Следующий шаг – край столешницы оказался под центром донышка, а ручка повисла над пустотой.

К звуку бьющегося фарфора присоединился металлический звон. Я посмотрела на браслет. В наборе неизменных со времён прежней хозяйки подвесок был ключик.

Я перешагнула через осколки.

Раньше на старом комодике с высокими гнутыми ножками и единственным ящиком стояла ваза для букетов от поклонников матери. Я давно заменила её на корзину с искусственными глянцево-красными яблоками. Яблоки я не ела из-за аллергии, но их вид и запах мне нравились. Сняв браслет, я открыла замок и вытащила из ящика колоду Ба.

Браслет я надела машинально. Услышала знакомый звук, когда начала тасовать карты. В движениях моих рук не было ни элегантности, ни даже лёгкости. Внезапно зачесалась правая рука, прямо под локтевым сгибом, но всё обошлось – колода не рассыпалась по полу, а Паж Кубков упал на лакированную столешницу.

Зазвонил телефон, но я посмотрела не на него, а на разбитую чашку. Осколки образовали причудливый узор на паркете. Сервиз купила мать, когда увлеклась гаданием на кофейной гуще. Ба гадала на Таро. Я ничем таким не занималась даже из чувства протеста – скандалы отбили всякое желание, но на память никогда не жаловалась.

Клиенты Ба хотели быть обманутыми, но я старалась не врать себе, поэтому отбросила витиеватость значений. Паж Кубков предвещал знакомство, в моём случае – нового клиента в клубе.

Я со вздохом выпустила колоду из рук.

До стола, где лежал телефон, оставалась пара шагов, когда звонок оборвался. Однако кто-то настойчивый сразу же сделал повторный набор. На экране высветилось имя Марты Вельской. Я вздохнула. Не было и девяти, а жизнь уже опережала меня на два очка. Пообещав себе впредь не давать клиентам личный номер, я ответила на вызов.

***

Я посмотрел на часы. Меня уже подташнивало от запаха антисептика и не только. Семь лет назад во время ремонта в моей квартире Марта сказала, что белый цвет визуально расширяет пространство. Я спорить не стал, а после не пришлось проверять это на практике – интерьер получился в тёмных тонах. Ещё десять минут назад я был равнодушен и к белому цвету, и к мнению подруги, потому что десять… нет, уже одиннадцать минут назад белые стены, плитка и потолок кабинета как будто бы находились на полметра дальше, ниже и выше, соответственно. К тошноте прибавилось лёгкое головокружение.

Я с удовольствием ослабил бы галстук, если бы носил его. Горловина футболки сдавила шею не хуже официальной удавки, но с этим ничего нельзя было сделать. Я снова посмотрел на часы. Прошло одиннадцать минут и тридцать секунд. В прайс-листе центра значилась цена за консультацию продолжительностью в четверть часа, и доктор намеревался отработать время до последней секунды. Он напоминал мне херувима, который после превышения возрастного ценза перешёл с амброзии на пирожные, сменил белые крылья на белый халат, а вместо золотого лука обзавёлся круглыми очочками в золотистой оправе и так дожил до пенсионного возраста. Я разбирался в херувимах, потому что Марта была галеристкой, а я – настоящим другом.

Доктор… Я бросил взгляд на гравировку таблички – двадцатисантиметровый хромированный брусок вдоль края белого стола – и мысленно поправил себя: Николай Вениаминович. Так вот, Николай Вениаминович обладал внушительными регалиями. О них молоденькая администраторша с гордостью любящей внучки рассказывала на протяжении пяти минут. Для специалиста такого уровня Николай Вениаминович слишком долго изучал результаты стандартного обследования. Напрашивалось объяснение: доктор вёл приём по заветам старой школы. Конечно, существовало и другое, но в него я не верил, поэтому спросил с усмешкой:

– У меня всё настолько плохо?

После тринадцати минут тишины, стерильной, как этот кабинет, собственный голос показался неуместно громким. Вздрогни Николай Вениаминович, я бы не удивился, но доктор лишь глубоко вздохнул. Он нехотя оторвался от полупрозрачного, белёсого с моей стороны голоэкрана и вальяжно откинулся на спинку белого – а как иначе! – кресла. Кресло выразительно скрипнуло несмотря на все признаки эргономичности и прочности: причудливо изогнутый силуэт и стальные трубы каркаса.

Николай Вениаминович снял очки. Взгляд чёрных глаз заставил напрячься. Шутка могла оказаться и не шуткой вовсе, а это уже было бы совершенно не смешно. Вспомнилась неутешительная вещь: сарказм всё ещё являлся формой юмора, и судьба предпочитала именно эту форму, когда дело касалось меня.

– Марк Михайлович, в анкете вы не указали место работы, – произнёс Николай Вениаминович с той же степенностью, с которой двигался.

Упоминание анкеты озадачило, но я с деланным равнодушием пожал плечами:

– Разве это поле обязательно для заполнения?

Николай Вениаминович снова вздохнул.

– Необязательно, – сказал он и после паузы добавил: – Совершенно необязательно. Однако обычно его не игнорируют. Пишут хоть что-то.

А то я этого не знал! Знал я и другое: стоило указать место работы, результаты обследования сразу же направили бы в клинику Охранки. Если бы я хотел, чтобы на работе узнали о моей проблеме, я не пошёл бы в этот центр.

Я поймал немигающий взгляд доктора. Видимо, почтенный Николай Вениаминович сделал схожие выводы.

– Так что с результатами обследования? – напомнил я.

Доктор вздохнул в третий раз, переплёл пальцы и сказал:

– Я полагаю, вы не симулируете…

Фраза не прозвучала как вопрос, но я успел кивнуть прежде, чем Николай Вениаминович продолжил:

– …и боли вас действительно беспокоят. – Надев очки, доктор снова посмотрел в голоэкран и покачал головой. – Не люблю разбрасываться фразами вроде «у вас сердце, как у восемнадцатилетнего». Всё у вас вполне соответствует тридцати двум годам. С учётом образа жизни и, полагаю, работы. – Николай Вениаминович посмотрел на меня поверх очков. – Однако, ваши жалобы не по моей части.

Итак, в решении своей проблемы я не продвинулся ни на шаг.

***

Марта представляла собой живое воплощение множества положительных стереотипов о женщинах. В частности, об их непревзойдённой интуиции. Она позвонила ровно в тот момент, когда за моей спиной закрылась дверь в кабинет кардиолога. Я не успел отойти от эффекта белой комнаты и едва вдохнул воздух, благоухавший синтетически-цветочным освежителем, но вызов принял – это же была Марта.

– Какой результат? – спросила она.

– Два – ноль в мою пользу. Кардиолог тоже мимо, – бодро ответил я.

– Всё шутишь, Марк! – проворчала Марта, но тут же переключилась на другую тему: – Не планируй ничего на завтра.

– А если уже? – усмехнулся я.

– Отменишь, – заявила подруга безапелляционным тоном, который подхватила от Кирилла.

Я хотел было её пожурить: муж-адвокат сказывается на характере даже если ты… Марта, – но услышал:

– У меня есть отличная идея!

Обычно после этих слов в жизни людей происходили катастрофические события. Я не был исключением из этого правила. Если раньше остановиться вовремя мешала собственная дурость, то сейчас… Это же была Марта! Я никогда не мог ей отказать, поэтому вместо «Вот дерьмо!» сказал обречённо:

– Слушаю.

Как бы глубоко Марта ни погружалась в свои эмоции, обычно она не игнорировала реакции окружающих, но не в этот раз. Я решил, что это такой способ защиты: уйти с головой в помощь другу, чтобы не браться за решение собственных проблем.

Суббота обещала стать нескучной.

Глава 2

Пусть это и было клише, но мой родной городок выглядел так, будто время в нём остановилось минимум полвека назад. Разве что в предместьях поля кукурузы, подсолнечника и пшеницы перемежались «полями» ветрогенераторов и солнечных батарей. Дроны кружили и над полями, и над «полями» – мониторили состояние и тех, и других. В случае с агрокультурами они ещё и обработку инсектицидами проводили, и удобрения по графику вносили.

За четырнадцать лет жизни в большом городе я так и не привык видеть в начале августа не сухую траву и первые жёлтые листья в кронах деревьев, а сочную зелень. Большой город утопал в ней почти круглый год благодаря системам микроклимата, которые продлевали лето не только для общественных парков и газонов, но и для вертикального озеленения разнообразных строений. Даже небо тут было другим – высоким и ясным. Ни пылинки, ни дрона.

Тишина – вот по чему я до сих пор скучал, но зелень и небо помогали мириться с несмолкаемым гулом. Иногда мне казалось, что шум города просачивался и в мою квартиру сквозь многослойный стеклопакет, и в изолированные подвальные помещения Охранки, где находились допросные. И первое, и второе было невозможно.

Я оттолкнулся от перил моста и посмотрел на небольшую батарею компактных контейнеров для сортировки мусора. Эти штуки до сих пор ставили меня перед логическими дилеммами. Например, сейчас я держал в руке крафтовый пакет, в котором остались крошки и пудра от пышек. Так куда следовало выбросить пакет?

– Мы же собирались обедать, – раздался за спиной голос Кирилла.

Друг возмущался и по поводу, и без повода уже месяца четыре как, но претензия вместо приветствия была для меня в новинку. Видимо, Кирилл осваивал новый уровень чудачества. Только с заменой буквы «ч» на «м». Вчерашняя мысль о нескучной субботе начала материализовываться.

Я попытался скомкать пакет в шар, но не преуспел из-за плотности картона, однако в цель всё равно попал. Коричневый комок неопределённой формы сгинул в приёмном отверстии контейнера для бумаг.

– Марк, ты меня слышишь?

Я натянул на лицо улыбку и развернулся к Кириллу. В левой руке тот держал новый портфель стоимостью в половину моей месячной зарплаты. Портфель я идентифицировал как рабочий – в повседневной жизни Кирилл не переносил претенциозных вещей за двумя исключениями. Правило не распространялось на часы и обувь. Едва взглянув на шейный платок друга, я почувствовал, как вспотела моя собственная шея, хотя был в неизменной футболке. Я снял с левого плеча пиджак, взятый ради соблюдения приличий, улыбнулся ещё шире и заключил Кирилла в медвежьи объятья. Он был выше ростом, но я не ожидал достойного сопротивления, поскольку блокировал его руки. Сдавливая рёбра Кирилла до тех пор, пока тот не прекратил безнадёжные попытки меня отпихнуть, я с садистическим удовольствием думал, что вид у нас был исключительно дурацкий.

– Может хватит? – спросил Кирилл.

– Может и хватит, – ответил я, отступив на шаг. Скрестив руки на груди, я с прищуром наблюдал, как друг одёрнул рукава и поправил платок – один-в-один кот, приводящий в порядок шерсть после несанкционированного прикосновения человека.

Я порой спускал Кирилла с небес на землю, но при этом никогда не ставил себе целью довести его до бешенства. Это было прерогативой клиентов Кирилла, щедро оплачиваемой, разумеется.

– Марта назначила встречу на два, а таблетку нужно выпить уже сейчас, – объяснил я.

Взгляд Кирилла стал напряжённым. Я расшифровал его как проявление беспокойства.

– Инструкция рекомендует делать это не на пустой желудок.

Кирилл расщедрился и изобразил удивление:

– С каких пор ты читаешь инструкции?

Я ответил на вопрос очередной улыбкой, в меру идиотской, чтобы у Кирилла задёргалась бровь. Чрезвычайное явление для человека, у которого пустое выражение лица – важный рабочий инструмент. Я предпочёл вызвать раздражение, а не испуг, который непременно последовал бы после честного ответа: «С тех пор, как начал опасаться, что даст сбой то, что пока не болит».

– Ладно, проехали, – сказал Кирилл.

Я расслабился. Друг заговорил на человеческом языке, значит, его отпустило. У обеда появился шанс не стать катастрофой.

– Тогда веди меня к ресторану. Понятия не имею, где он находится, – признался я. – Марта не упоминала название.

– Не к ресторану, а к спортивному клубу. – Кирилл взмахнул левой рукой, указав портфелем направление. – Для начала.

Я снова накинул пиджак на плечо и подстроился под шаг друга.

– Для начала? – переспросил я.

– Я цитирую. Понятия не имею, что это значит, – раздражённо ответил Кирилл. Он терпеть не мог недосказанность – ещё одна грань его профессиональной деформации. Кирилл настоятельно просил своих клиентов быть с ним честными, как на исповеди, чтобы в решающий момент какая-нибудь незначительная, по их мнению, деталь не усложнила дело.

– Я так и не понял, с кем мы встречаемся. Знакомая Марты оказалась высококлассным диагностом?

Кирилл сбился с шага.

– Не угадал? – насторожился я.

– Так Марта ничего тебе о ней не рассказала? – недоверие отразилось не только в голосе, но и во взгляде Кирилла.

– Видимо, на то были причины, – пробормотал я, предположив, что они мне вряд ли бы понравились. – Что ты о ней знаешь?

– Вообще-то всё, что знает Марта.

Теперь я запнулся на ровном месте.

– А подробнее?

– Марта сказала, что это её инструкторша по йоге.

Неожиданно Кирилл рассмеялся. Его смех заглушил даже шум автомобилей. Спальный квартал остался позади, а впереди виднелась чисто символическая ограда, за которой пролегал широкий проспект.

Я в недоумении посмотрел на друга.

– А я ещё удивился, почему ты не позвонил мне с просьбой отговорить Марту от её затеи!

– Прости, что не могу разделить твоё веселье, – с сарказмом произнёс я.

Кирилл как в старые-добрые хлопнул меня по плечу.

– Марта думает, что ведёт тебя на обед с потомственной ведьмой.

Я остановился. На языке вертелось несколько вариантов ответа, но все непечатные, а мимо вышагивала чета благообразных старичков, и провинциальное воспитание не позволило при них выражаться.

– Кирилл, ты сейчас похож на адового клиента адвоката, – сказал я, – скрываешь очень важные факты.

– Расслабься! – Кирилл тронул меня за плечо, на сей раз деликатнее, предлагая продолжить движение. – Бабка этой инструкторши была уважаемым антикваром, а для души гадала на Таро. Бабка Марты была её клиенткой и до сих пор с восторгом вспоминает сеансы. Мать инструкторши работала в риэлтерской конторе, но в свободное время тоже промышляла чем-то эзотерическим. Правда, без особых успехов. Сейчас она замужем за Григорием Кавериным. Знаешь такого?

Я пожал плечами – имя было на слуху, но не принадлежало к аристократическим фамилиям, поэтому я не помнил, чем конкретно Каверин занимался.

– Это владелец крупной сети отелей и ресторанов. Первые достались ему по наследству, последние – его детище.

– Похоже, до титула осталось пережить, не разорившись, одно-два поколения, – оценил я и добавил: – Респектабельная дама.

Кирилл дважды кивнул.

– А сама инструкторша? – я поморщился от того, насколько обречённо прозвучал мой голос.

– Ни в чём эзотерическом замечена не была, – успокоил меня Кирилл. – Репутация у неё хорошая. Работает без фанатизма. Не говорит ни о карме, ни о чакрах ни о… что там ещё бывает…

Я понятия не имел «что там ещё бывает», хотя одно время встречался с фанаткой йоги. К счастью, она радовала меня не рассказами о карме или чакрах.

– С чего тогда Марта взяла, что ведёт меня к ведьме? Потомственной к тому же.

Кирилл пожал плечами.

– Вроде бы эта инструкторша недавно посоветовала Марте какое-то масло от головной боли, и оно помогло. Тут ты со своими симптомами без диагноза. – Кирилл озабоченно посмотрел на меня, словно хотел убедиться, что я в порядке и не планирую биться в припадке. – Вспомнились и одарённая бабка, и интересующаяся темой мать… В общем, как-то сложился пасьянс в голове нашей Марты.

У меня в голове пасьянс складываться не желал. Я кисло улыбнулся и сказал:

– Спасибо за заботу, друг. Ценю. Надеюсь, ты бы не стал ждать моего звонка, а позвонил сам, если бы узнал что-нибудь… – я снова не успел озвучить свою мысль до конца – мимо проходила молоденькая мамочка с коляской. – Короче, если бы узнал что-нибудь, – повторил я.

– Конечно позвонил бы. Я до сих пор чувствую ответственность перед твоими родителями. Если бы не я, ты бы так и остался простым, провинциальным парнем. Жил бы сейчас по соседству с ними, женился бы на… Лере? Лиде? – Кирилл защёлкал пальцами, словно пытался вспомнить имя.

Я усмехнулся и «напомнил»:

– Лизе.

– Точно! На ней самой, – Кирилл кивнул и продолжил мысль: – И сейчас у вас было бы уже двое детей.

– Трое, думаю, – поправил я друга.

– Тем более! А я утянул тебя сюда.

– За что мои родные тебе благодарны. – Я усмехнулся. – Особенно старший брат, который, на той самой Лизе и женился.

– Ещё бы ты нормальную работу выбрал, – Кирилл покачал головой, будто искренне сожалел о выбранной мной профессии.

Если Кирилл «забывал» только имя моей первой любви, то Максима он игнорировал целиком, поэтому я не удивился смене темы.

– Как у тебя, например? – моя усмешка стала шире.

– Почему нет? – вскинулся Кирилл. – Но тебя черти понесли в Охранку. Как результат – ты страдаешь непонятно от чего и не можешь получить нормальную медицинскую помощь, потому что боишься вылететь из конторы, если диагноз не понравится твоему начальству.

– Нормальная у меня работа! – возразил я. – Я её люблю не меньше, чем ты свою.

Кирилл скептически фыркнул.

– Она всяко лучше твоей, – добавил я.

– Серьёзно?!

– Вспомни охоту, которую на тебя открыла банда бывшего мужа твоей клиентки за то, что ты помог ей обобрать его при разводе. Это так ты представляешь нормальную работу?

– Единичный эпизод, – занудным тоном возразил Кирилл.

– Побереги это для суда, – предложил я.

Кирилл снова фыркнул.

– Кстати! – сказал я. – Представь, если бы я решил стать пожарным. Как хотел сначала.

Кирилл передёрнул плечами и нервно прочесал пальцами волосы от корней до кончиков. Это выглядело забавно и заняло время – волосы у друга были вьющиеся и почти до плеч.

– Что такое? – спросил я.

– Я представил твои похороны, придурок! С твоим везением гроб наверняка был бы закрытым, и всем пришлось бы довольствоваться созерцанием твоей физиономии на фото. У тебя нет ни одного нормального фото. Подумай об этом, Марк!

Для меня последняя фраза почему-то прозвучала так: «Реши этот вопрос в ближайшее время, придурок!»

– Чем тебе не нравится моё везение? Я до сих пор занят настоящим делом, а не в унылой форме с галстуком подписываю-перекладываю бумажки.

Я поймал полный недоумения взгляд Кирилла.

– Ты странный.

– Это первое, что ты сказал мне двадцать лет назад, когда мы познакомились, – напомнил я.