Демоны Дома Огня

Ада поднималась по этой лестнице вслед за Ашером и, глядя на всеобщую немощь, поневоле начала гордиться своим спутником. Он не хватал ртом воздух, не скреб ногтями каменные стены, не проклинал изувера Джотто. Мало того, шел вверх быстро, дыхание у него вообще не сбивалось, и он еще успевал рассказывать Аде историю возведения собора и колокольни. Ада старалась не отставать от Ашера, хоть и была в туфлях на каблуках. Сверху город расплывался озером терракотовых крыш, уцелевшие башни-свечи тянулись к небу, церкви словно хвастались друг перед другом богато украшенными фасадами.

– Человеку всегда полезно менять угол зрения, – сказал тогда Ашер, вдыхая тот головокружительно свежий воздух, каким он бывает только на высоте. – Мы все время ползаем по земле и никогда не видим пейзаж целиком. Оттого мы ограничены в своих суждениях. Недаром горы – лучший путь к просветлению.

Зато вниз ноги, привычные к скоростному пешему спуску по питерским эскалаторам, несли Аду сами. Даже Ашер отстал. Она остановилась, чтобы дождаться, но его не было слишком долго. Тогда Ада решила подняться. Ашер стоял у стены, водил по ней рукой, ощупывая глубокую царапину. Краем глаза он заметил Аду:

– Вот настоящая память о прошлом. След от лезвия. И держали его под правильным углом: встреть оно не стену, а человеческое тело, рана была бы смертельной. Флорентийцы – воины, они всегда воевали, и даже сейчас готовы лить на головы обидчиков кипящую смолу с башен и сбрасывать вниз ядра.

Ада заметила: куда бы они ни пришли, в любом кафе, ресторане или крохотной забегаловке, не спрашивая, не уточняя, им наливали кофе не из кофе-машины, будто не могли доверить столь важную, почти священную, миссию автомату. Им выносили кофе откуда-то из-за занавесок, с кухни, где, видимо, его готовили вручную, стерегли пенку и разливали в чашки, дуя на обожженные пальцы. Без Ашера же она получала стандартный эспрессо. Хорошего вкуса, с бодрящей ноткой горечи, но, конечно, его нельзя было сравнивать с напитком богов, сваренным в турке.

На следующий же день после приезда Ада отправилась по магазинам. Банковская карта Ашера – бездонный колодец. Когда он положил карточку на стол перед Адой, она спросила из вежливости:

– Сколько можно потратить?

Он усмехнулся:

– Сколько хочешь.

– А если не хватит?

Ашер достал из кармана горсть мелочи:

– Тогда вот – на автобус.

Лимонно-желтая сумка в витрине бутика Сальваторе Феррагамо выглядела космическим пришельцем, приземлившимся на краю мощенной булыжником площади. Ада долго стояла перед витриной, не решаясь на крупную покупку. Но банковская карта Ашера обязывала к непривычным тратам.

Когда она очнулась от головокружительного шопинга, то поняла, что руки у нее полны пакетов, ноги гудят и совершенно непонятно, в какой стороне находится вилла (даже адрес не записала!).

– Это на другом берегу реки. Вилла. Фасад с плющом. У нее нет даже имени. Возле кнопки звонка написано просто «Villa»… Я не помню названия улицы, – сникла Ада окончательно, понимая, что добраться домой – задача неразрешимая.

Таксист выслушал ее путаные объяснения и спросил только одно:

– Вы гостья синьора Гильяно?

Он не взял с нее денег, помог достать покупки из багажника, но не осмелился ступить на посыпанную белым гравием дорожку.

* * *

В Галерее Академии их встречал тощий лохматый парень, он все время приседал на тонких, туго обтянутых джинсами ногах и повторял как попугай:

– Синьор Гильяно, какая честь для нас. Какая честь!

На встречу с белокожим мраморным Давидом они шли мимо людей, выбирающихся из каменных глыб. Незаконченная скульптурная группа «Рабы» Микеланджело сошла бы за шедевр современного искусства. Отличная аллегория жажды свободы. И никому бы в голову не пришло, что концептуальности здесь – ноль, автор просто не завершил работу.

Безупречный Давид возвышался над зрителями. Ему не было дела до своих обожателей. Восторженные взгляды, ахи, вздохи – шуршащее море у его ног. Наверное, дело не только в мастерстве и не в том, что Микеланджело вырезал скульптуру из цельного куска мрамора, да еще испорченного начатками предыдущей неумелой работы дурака-скульптора, а еще в том, что руку автора направляла любовь. Ему почти удалось вдохнуть жизнь в глыбу мрамора, наделить ее душой.

Она посмотрела на Давида, потом – на Ашера:

– Да он похож на тебя!

– Ну, спасибо, – усмехнулся он. – К счастью, Микеланджело был ко мне равнодушен. Меня совсем не прельщала идея стать его любовником.

Он забыл частицу «бы», словно допуская, что мог жить в эпоху Микеланджело, но Ада не стала заострять на этом внимание:

– Нет, сам посмотри! Какие у него огромные кисти рук, как клешни. Прямо как у тебя. – Она подхватила его руку и развернула к свету ладонь. – Что это? – ужаснулась Ада, увидев уродливые рубцы, из-за которых было не разглядеть ни линию жизни, ни линию ума и сердца. Он не отнимал руки.

Пристально впиваясь глазами, точно боясь пропустить малейшее колебание в чертах ее лица, Ашер спросил Аду:

– Ты уже видела что-то похожее?

Спрашивает-то как… Будто времена инквизиции еще не прошли! И подобное безобразие встречается на каждом шагу!

Она затрясла головой:

– Нет. Нет.

А сама не могла оторвать глаз от его изувеченной ладони. На ее лице, как слайды, мелькали то ужас, то отвращение, то жалость… и снова ужас.

– Кто тебя так?

– Сам.

– Состоишь в секте самоистязателей?

Он высвободил руку:

– Пойдем. Не для всех Давид – красавец. Уильям Хэзлит… – Ашер покосился на Аду, которой явно не было знакомо это имя, и пояснил: – Английский эссеист XIX века, назвал Давида «неуклюжим актером-переростком одного из заштатных театров, да еще и голым».

– Дурак какой Х-хэз-злит, – пробормотала Ада, – зажрался в тени английской короны.

– Невежды восхищаются скульптурой и полотнами только из-за их возраста. Мол, в эпоху Возрождения ваяли и рисовали прекрасно, а в наше время – разучились. Здесь сейчас как раз проходит выставка Джотто. Посмотришь, с каким трудом ему давались человеческие пальцы. Он рисовал их сомкнутыми, потому что иначе получалось уродство. А ступни вообще выходили куриными лапами. Но это не помешало ему стать великим живописцем. Основоположником новой школы.

Ада не видела куриных лап. По стенам струилось золото. И в золоте рождались и умирали люди. Они кричали от боли, извивались в страданиях, лица Мадонн роняли слезы, вопль Христа не различало ухо, но слышало сердце.

Она жалобно попросила Ашера:

– Уйдем, мне страшно.

Даже поздней осенью, под дождем, по виа Рикасоли, что под стенами Академии, змеилась очередь желающих взглянуть на подлинного Давида. Из-за визита Гильяно людям пришлось мокнуть под дождем лишние часы, потому что доступ в Галерею Академии прекратили за полтора часа до визита Ашера и Ады, а возобновили, только когда те вышли.

– Тебе не жалко туристов? – спросила она.

Он пожал плечами:

– Это флорентийская традиция, как дань уважения великим мастерам, – выстоять очередь, чтобы встретиться с искусством. Иные произведения ждут внимания веками, неужели человек не может выдержать на ногах пару часов?

«Но ты-то не ждешь, – мысленно возразила она. – А я, между прочим, в Уффици два часа простояла».

В галерею Уффици, куда они пришли на рассвете, задолго до открытия, их пустили без проблем, даже без единого вопроса. Ашер, едва сдерживая зычный голос в гулких залах, самозабвенно рассказывал о флорентийских художниках. Ада впервые видела его таким оживленным и не рискнула сказать, что уже была здесь, делала вид, что ей все в новинку. Зачем портить человеку удовольствие?

Ашер рассказывал иначе, чем экскурсоводы. Так, будто был знаком с каждым художником лично, распивал с ними вино и развлекался в борделях XIV века. Картины он знал до мельчайших деталей, объяснял, как в давние времена с помощью живописи зашифровывали знания о космосе, о Вселенной, о биологии, об анатомии, об эпохе правления, в которую довелось жить художнику. А еще он тыкал то в одну, то в другую картину пальцем и пренебрежительно бросал:

– Копия… Копия – и плохая… Реставратору надо бы руки вырвать… Не четырнадцатый, а шестнадцатый век. – И наконец заявил: – В картине отражается душа не только художника, но и того, кто надолго задерживает на ней взгляд, – и спросил, как на экзамене: – Что тебе больше всего понравилось?

В который раз Ашер смотрел на нее так, будто по лицу пытался предсказать ответ. И, странное дело, Ада чувствовала, что от ее ответа зависит многое, может быть, даже то, как скоро она вернется домой. Но врать не было сил, она устала бродить по залам четыре часа подряд, легче было сказать, что ее действительно впечатлило и запомнилось:

– «Рождение Венеры» Боттичелли.

Он кивнул, будто она проговорилась и сообщила нечто больше, чем просто название картины и фамилию художника.

– А мне нравится вечернее небо на портрете Элеоноры Гонзага работы Тициана.

Похожее небо видела и она – в Петербурге во время студеных июньских ночей: в воздухе, как воины, скрещивали мечи сумеречная тень и возвышенная прозрачность. Редкие облака подсвечивались фиолетовыми тенями недосыпа, такого естественного в белую ночь.

Закат для Ашера был связан с особым ритуалом, и ритуал этот пугал Аду первые несколько недель пребывания на вилле. Стоило солнцу начать ежевечерний реверанс, как Ашер выходил на западную террасу и, наблюдая за закатом, салютовал уходящему за горизонт солнечному диску бокалом виски, будто поднимал тост за далекую и невидимую, но чрезвычайно могущественную персону.

* * *

– Во Флоренции есть своя история Ромео и Джульетты. – Они шли по набережной реки Арно, и Ашер отчего-то решил рассказать Аде романтическую сказку. – Девушку звали Джиневра Аламьери, и она была первой красавицей в городе. В те славные и безумные времена любовь считали пустяком, а потому девушку выдали замуж по расчету, притом что она любила другого юношу. От тоски Джиневра начала чахнуть. Говорят, такое часто случается с безнадежно влюбленными девушками. День ото дня она становилась все бледнее, все худее, и в одно прекрасное утро муж нашел ее в постели бездыханной. От разлуки с возлюбленным Джиневра впала в летаргический сон. Ее похоронили. А дальше было как у Шекспира: склеп, ужасное пробуждение… Правда, у флорентийской истории счастливый конец. Когда Джиневра в саване явилась домой, муж и мать приняли ее за привидение и прогнали. Девушка не растерялась и отправилась прямиком к своему возлюбленному, жили они долго и счастливо.

– Чушь на постном масле, – рассмеялась Ада. – Его друзья спокойно восприняли, что он живет с привидением? И ведь их ни один священник бы не обвенчал!

Ашер, похоже, обиделся:

– Ты не веришь мне? Это случилось недалеко отсюда, на виа дель Оке. И если любишь женщину, то будешь жить и с ее привидением.

От неожиданности она сбилась с шага, каблук подвернулся, и Ада чуть не упала, но Ашер ее удержал. Он заговорил о любви? Что-то новое! Но тут ее спутник вновь нахмурился, замкнулся, и Ада начала подыскивать нейтральную тему для разговора… Перехватив взгляд Ашера на небо и речушку Арно (после Невы почти любая европейская городская река кажется ручьем), она спросила:

– Ты здесь родился?

– Нет. Но я долго жил во Флоренции.

– А где ты родился?

Она и не ждала, что Ашер ответит, спрашивала наудачу, для того чтобы заполнить паузу.

– Знаешь, где находится граница Ирана и Ирака?

– Знаю, – уверенно кивнула она. – Где-то возле Индии.

Ашер то ли хмыкнул, то ли кашлянул:

– Вот где-то там.

– Почему тогда у тебя итальянская фамилия? – Ада сама удивлялась собственной наглости.

Но он продолжал отвечать ровно, без эмоций, будто зачитывал статью из энциклопедии:

– Она не итальянская. Образована от двух слов древнего языка, современные ученые называют его шумерским: «гиль» и «Ан». И определяет, кто мы есть и чем занимаемся. «Гиль» означает «сокровище», «радость», «Ан» – небо и верховное божество у шумеров. Мое родовое имя переводится как «Сокровище Небес» или «Радость бога Ана». Это говорит о том, кто мы есть. «Гиль» имеет дополнительное значение – «опиум». Вот чем мы занимаемся. Мы дарим человечеству иллюзии, а люди принимают их за правду. Наша семья очень долго жила в Италии, поэтому имя приобрело местную фонетику. Вот как оно звучало раньше, – сказал Ашер и произнес несколько разнотоновых слогов, больше похожих на отрывистый собачий лай, в них трудно было распознать нынешнюю фамилию Гильяно.

«Наркоторговцы! Кто бы сомневался!» – поежилась Ада.

А вслух уточнила:

– Поэтому у тебя такое странное имя?

– Ашер – традиционное имя в нашей семье.

– А как еще у вас называют детей?

Помолчав, он все же ответил:

– Моего брата-близнеца звали Шем.

– Шем, – беззвучно, одними губами повторила за ним Ада. – Шем… – Как ветер в черных прибрежных скалах. – Шем… – Как эхо, на которое никто не отзовется.

Они пересекли мост, пошли по набережной, и тогда она вернулась к разговору:

– А где сейчас живет твоя семья?

– В Неаполе. – По тону чувствовалось, что его терпение заканчивается.

– Это их ты навещаешь, ну, знаешь, когда уезжаешь на несколько дней?

– Нет. Уезжаю я по делам. В Дом моего отца никто не может явиться без приглашения. Он меня пока не звал. Пойдем, начинается дождь.

Ада с недоумением взглянула на небо. Ни тучи, ни дождинки. Но едва они успели дойти до машины, как дождь прорвался с неба крупными горючими слезами.

* * *

Во Флоренцию пришли зимние дожди. Стучали, лили, проливались. Солнце пряталось за сеткой мороси, стыдливо выглядывало из-за туч – и тут же скрывалось в глубинах облачного ватного царства. Старинные дворцы облезли и осунулись под потоками воды, мощеные улочки пахли сточной канавой, а по мостам через мутную реку Арно текла толпа людей под черными зонтами, словно все жители города облачились в траур.

Ада томилась на вилле. «Ску-у-учно», – тянула она, и ей вторили ручейки воды на стекле. Еле уговорила Ашера, чтобы на виллу кроме газет доставляли модные журналы. Он просматривал газеты за утренним кофе, раскрывал их наугад, хмыкал, наткнувшись на что-то понятное или интересное только ему одному, закрывал, сминал и скидывал в ящик для растопки камина – там хранилась тонкая щепа и вчерашние газеты.

На некоторое время журналы развлекли Аду. Но одной модой ведь сыт не будешь, скуку так не убьешь. Пробовала научиться вязать. Но не зря же у нее еще в детдомовской мастерской не заладилось с рукоделием, подсчет петель и медленное шевеление спицами привели ее в бешенство, она была готова выколоть проклятой спицей кому-нибудь глаз. Почитать, что ли?

У Ашера в кабинете, в шкафах за стеклом, находилась целая библиотека. Ада видела, как в отсутствие хозяина Лючия, воровато озираясь, убирала комнату, пугаясь каждого шороха, нервно трясясь даже от шума работающего пылесоса. Ашер не приветствовал лишние электроприборы в доме, на кухне даже тостера не было, не говоря о микроволновке.

Шкафы с книгами в кабинете оказались запертыми на ключ. Ада дернула одну дверцу, другую. Книги за стеклом выглядели то распродажной древностью со стертыми названиями на ветхих переплетах, то солидными изданиями в кожаных обложках и даже в золотых окладах с пустыми гнездами (очевидно, из-под декоративных камней).

Если Ашер проводил вечер дома, после заката он читал небольшую книгу, размером с ладонь, в зеленом кожаном переплете, с потертыми углами и даже без следа былого названия на обложке. Он раскрывал книжицу, как и газеты, наугад и читал с той страницы, которая ему попадется. Эту книжку Ашер всегда носил при себе, за стеклами шкафов Ада не видела ни одной похожей.

Последний шкаф… Без особой надежды на успех подергала ручку-скобку. Заперто. Дернула сильнее, просто от раздражения на неудачу, и стекло, которое держалось в подгнивших пазах непрочно, выскользнуло из гнезда, провалилось внутрь и осыпало нижние полки осколками прозрачной геометрии.

«Ашер меня убьет! – испугалась она, отпрыгивая от разлетевшегося в стороны стекла. Но любопытство оказалось сильнее. – Да свалю на Лючию, а будет отпираться, про пылесос расскажу, – успокоила себя Ада и, с опаской протянув руку к книгам, вытянула из плотного ряда одну, в тисненой коже. Ovidius Metamorphoses. – Наверное, про монстров или что-то сказочное», – решила она. Присела на ручку кресла у стола. На минутку, только чтобы пролистать книгу. От пожелтевших страниц пахнуло особым книжным запахом, и не только… Тонкое обоняние Ады было не провести: от старого томика шел аромат ванили, напоминающий «Шалимар».

Книга оказалась на непонятном языке. Английский? Итальянский? Шрифт ужасно старомодный. Но занятно… Ада начала читать с середины, перешла к началу, забравшись в кресло с ногами, не отрываясь от страниц.

Вселенная рождалась, древние боги выступали вперед, они возвещали приход новой эры, создавали любовные союзы, проливали слезы, превращались в птиц и цветы, скользили грациозными ланями среди деревьев, обольщали женщин и мужчин… Боги уходили под землю, возвращались на небо, ныряли в морскую пучину, брались за оружие, вновь и вновь целовали земных женщин в уста, алые как гвоздики.

Но не только история увлекла Аду. Очень скоро она поняла, что может проверить себя с любой страницы, – каждую строчку могла прочесть глазами и вслух, прекрасно понимая смысл прочитанного. И странное дело, прочитанное рождало в ней ощущение чего-то давно забытого, будто она уже держала в руках этот том и даже делала пометки. Поля этого экземпляра были чисты, но Ада легко находила места, где не хватало тонких чернильных штрихов.

Поглощенная своим исследованием, она даже не заметила, как вернулся Ашер. Вопреки ожиданиям, он не рассердился, а может, просто устал и не хотел скандала:

– Там нет картинок. И вообще, это латынь. Поставь на место.

Ада надула губы:

– Жадина-говядина, пустая шоколадина, – пробормотала она по-русски.

– Что? – Ашер рассматривал дверцу шкафа, не сумевшую сохранить неприкосновенными его книжные сокровища.

– Не очень-то и хотелось. – Она протянула ему книгу: – И вообще, я, кажется, уже где-то это читала. Или видела фильм.

– «Метаморфозы»? Где же ты могла читать Овидия? – Ада уже научилась различать оттенки его настроения по интонации. Ашер никогда не улыбался. Веселье обычно проявлялось в нем глухим раздражением. – Может, тебе не составит труда перевести? – Он с язвительным полупоклоном подал ей раскрытую книгу.

«Вот гад! Ну, держись!»

Ада переводила с листа, пока не охрипла. Ашер стоял над ней в оцепенении, а она не смела прервать декламацию, пока он не остановит.

– Ладно, допустим, – сказал он так, как будто спорил с невидимкой. – А эту… – достал он с нижней полки другую книгу, стряхнул с нее остатки стекла, раскрыл, подал Аде.

Незнакомые значки-червячки. «Жаль, не прочесть, – искренне огорчилась она. – Как было бы здорово стереть с лица Ашера его самодовольную гримасу». Чувствуя важность момента, Ада тянула время, скользила взглядом по строчкам, будто вчитывалась и разбирала слова. Ашер ждал. И Ада ждала чуда: может быть, вот-вот зазвонит телефон в гостиной, и Лючия позовет Ашера, или придет кто-нибудь из его подчиненных, тогда он прикажет Аде выйти из кабинета. Но вместо этого за «червячками» начал вырисовываться смысл. Ада неуверенно, с середины страницы, с неполной фразы, начала переводить по словам.

Ашер не дослушал, рванул книгу из ее рук, захлопнул – и по неосторожности оторвал кожаный хлястик застежки. А смотрел на Аду так, будто она повинна в миллионе грехов и даже в оторванном хлястике: «И древнегреческий…» – словно оповестил он кого-то невидимого.

Ашер закрыл глаза и глубоко вздохнул, чтобы успокоиться. Аде послышался в глубине его вдоха стон. Из внутреннего кармана пиджака Гильяно достал потрепанную книжицу в зеленом переплете:

– Читай! – И сунул ей в руки.

На ощупь Ада определила материал – сафьян, только очень старый, протершийся до дыр.

Это была не книга, а записная книжка с тонкими, хрупкими страницами, испещренными непонятными знаками. Палочки и стрелки ершились во все стороны. Воодушевленная успехом чтения греческого текста, Ада всматривалась в начертанные символы и ждала, когда магия проявит себя вновь. Но знаки молчали, не желали выдавать тайну. Ашер даже присел на корточки, чтобы ему удобнее было следить за ее лицом.

– Не могу прочесть. – Она протянула ему книжку, но он ладонью вернул ее обратно.

Ада осторожно перелистнула несколько страничек. Может, ей сложно их понять оттого, что текст на оборотной стороне просвечивает сквозь текст на лицевой… И начертание знаков различается, будто писал не один человек. Как Ашер разбирается в этой абракадабре? И тут сердце ее стукнуло, в глаза бросилось слово, которое она знала, точно знала… Ада не могла произнести его… Смысл лишь скользнул по поверхности сознания, разум закрылся, словно защищая себя, а книга выскользнула из рук. Ашер подхватил ее и с тревогой спросил:

– Что-то знакомое?

Морщинка прорезалась над левой бровью, вид у Ады был потерянный, даже несчастный:

– Нет… Мне показалось. Нет, я кое-что вспомнила. Или показалось, что вспомнила. Нехорошее. Значки… они похожи на рыбьи кости… или… на следы когтей демонов. Пустяки, – натянуто рассмеялась она, растирая ладонями внезапно побледневшие щеки. – А что это за язык?

– Эмегир. Благородный язык. Историки называют его шумерским, – пояснил Ашер и спрятал книжку.

– Ты ведь рассказывал, что у тебя шумерские корни, правда, я помню только про опиум, – хихикнула Ада, чтобы разрядить обстановку, в то время как Ашер оставался серьезным. – Можно было догадаться, что ты подсунешь мне книжку на языке твоих предков.

– Но ты не догадалась. – И непонятно, чего больше было в его словах, злости или сожаления.

Ночью Ада проснулась от запаха крови. Гнилой, тяжелый воздух плыл по комнате и пологом сгущался над кроватью. Она села, прижав одеяло к груди.

– Аш! – крикнула она, испугавшись собственного голоса, хриплого со сна, а оттого чужого.

Тихо. Никто не шевелится во мраке, не спешит к ней, разрезая темноту крыльями и когтями. Галлюцинация рассеивалась, запах гнили отступал. И Ада поняла: ей просто приснился страшный сон, и в этом сне звучало слово, которое она прочла среди значков в записной книжке Ашера. Это было слово «лилу». «Лилу, лилу…» – повторяла она шепотом на все лады, но понять, что оно означает, не могла. В памяти всплыли строчки, напоминающие отрывок стихотворения или чье-то пророчество:

Если у смертной женщиныродится лилу – случится беда,Дом Гильяно будет разрушен.

Глава 2. Лилу

Зеленые, тонущие в сумерках холмы Флоренции, терпкий аромат взметнувшихся к небу кипарисов, каменная чаша города, из которой пьешь солнце и никак не можешь утолить жажду. Жажду промерзшего на холодных улицах и площадях человека, рожденного в зимнюю ночь.

Юлия Сакович глубоко вдохнула вечерний пряный воздух и деликатно постучала в дверь виллы, увитой плющом. Уже через пять минут безответных робких попыток добиться внимания хозяев она со всей силы колотила в дверь ботинком на толстой подошве. Безрезультатно.

Сначала Юлия топталась у железной ограды, не смея тронуть калитку. Но кнопка электрического звонка рядом с надписью Villa (вот так: без названия, без фамилии владельца) была вдавлена внутрь чьей-то грубой рукой. Через прутья решетки было видно, что тяжелое кольцо на двери, предназначенное для оповещения жильцов о внезапных гостях, вырвано с мясом и валяется на ступеньках. От калитки к двери вела узкая, посыпанная белым гравием дорожка. Юлия осторожно толкнула калитку, та скрипнула и поддалась.

Юлия Сакович была журналисткой от Бога. Это ведь он наделил ее плоской фигурой, вытянутым лицом, длинным носом, волосами, которые не отрастали ниже плеч, а если все ж таки умудрялись (Юлия, бывало, из-за работы пропускала стрижку), выглядели как спутанная лошадиная грива. Яркая помада, крупные серьги-кольца, страсть к жареным фактам, неудобоваримым сплетням – вот та, которую увидел доктор Хински, когда слегка приоткрыл дверь.

– С кем имею честь? – Мужчина разговаривал через натянувшуюся цепочку.

– Доктор Роберт Хински?

– С кем имею честь? – требовательно повторил Хински.

– Юлия Сакович, журналист, – представилась она, проталкивая в щель визитную карточку. – Поберегите пальцы! – Кусочек картона так и упал, никому не нужный. – Независимое расследование.

– Не интересует, – прогнусавил Хински с намерением закрыть дверь.

– Доктор Хински, я собираю материал о Флорентийском монстре. Думаю, вы можете мне помочь…

– Не знаю, не привлекался, – пробормотал Хински, еще настойчивее пытаясь закрыть дверь.

Но Юлию Сакович не так-то просто было прогнать с порога.

– У меня есть сведения о вашей причастности к ордену Красной Розы. Знаете ли, древний орден дьяволопоклонников…