Осколки Истины: Смерть Невинности. Том I

— Только слухи распускать и горазды! — крикнула, проходя мимо, молодая торговка с густой косой, что колыхалась почти до пят. — На Турнире-то уж точно расскажут, что ждёт наследников, вот любители-то языком молоть! Лучше б работали с таким рвением!

— А то! — гаркнул в ответ кузнец, заразительно хохоча и провожая румяную девицу долгим взглядом. — Брехать — не мешки ворочать!

Пока кипели споры, тот самый юноша-сказитель молча собирал свой незамысловатый реквизит. Он улыбался, ловя обрывки самых невероятных теорий и домыслов. Подхватив костюмы, он обернулся к толпе, всё ещё бурлящей у его импровизированной сцены. Звучный голос вновь воспарил над гомоном, на этот раз окрашенный лёгкой иронией:

— Смотрите-ка, народ уже новых легенд накрутил, а Остров-то, гляди, ещё и не показался как следует! — он подбросил картонную звезду в воздух и ловко поймал её. — Эх, знать бы, какая из этих баек правдивее… Может, та, про зверя? Или про лабиринт? А может, их ждёт нечто такое, чего мы с вами и вообразить не смеем?

Он многозначительно подмигнул самой шустрой торговке, заставив её смущённо фыркнуть, и, перекинув «океан» из синего полотна через плечо, спрыгнул с ящика. Его свита, смеясь и толкаясь, двинулась за ним, растворяясь в празднике, оставляя за собой шлейф из смеха и веселья. Толпа, подхваченная всеобщим потоком, понесла их по улице, вымощенной золотистым камнем.

Юноша-сказитель шагал впереди своей небольшой ватаги, лавируя между людьми.

— ...а последний-то Турнир, — говорил он, ловко уворачиваясь от торговца с подносом, полным дымящихся лепёшек, — случился аж триста лет назад! В совершенно другую эпоху. Тогда венок победителя взял Орден Сияющих Дворцов, эти самые аурелийцы. С тех пор их Верховная глава — вторая по значимости фигура после самого Императора!

— Ох, гляди-ка, наш бродяга и историю знает, — поддразнил один из его друзей, коренастый парень с веснушчатым носом. — Откуда у тебя, уличной пыли, такие познания? Выкопал древний свиток на свалке пруденитской?

— Может, у него бабка пиратницей была, и она ему на ушко нашёптывала вместо сказок на ночь? — вторил ему другой, неуклюже пытаясь повторить трюк жонглёра и едва не уронив бутафорский жезл.

Юноша лишь игриво показал им язык и развёл руками с таким театральным вздохом, будто признавал своё поражение.

— Ах вы, неблагодарные зрители! — воскликнул он, но в его глазах плясали весёлые огоньки. — Неужто думаете, я просто дурак безродный? Как бы не так!

Он сделал паузу для драматического эффекта, пока они сворачивали в переулок, чуть менее запруженный народом.

— Ваш покорный слуга, — он отскочил на шаг назад и сделал виртуозный поклон, — не кто иной, как Лир Искроуст, придворный шут и глашатай его Императорского Величества! Вот так-то!

Они так и замерли с открытыми ртами.

— Придворный… шут? — недоверчиво переспросил коренастый. — Ты? В дворцовых покоях?

— Самый что ни на есть! — Лир лукаво улыбнулся. — Сижу себе в уголке, по виду — просто дурачок, а уши-то вот, — он дёрнул себя за мочку, — на месте. Много чего интересного можно услышать, пока сильные мира сего решают судьбы.

Он снова пустился в путь, и друзья, опешив, поплелись за ним.

— Так что, — обернулся он к ним, уже выходя на окраину главной площади, где гул толпы становился оглушительным, — когда я рассказываю вам про то, как прудениты скрупулёзно изучают пророчества, а сильванорские жрицы за год чуют рождение Острова… знайте: то не сказки. Многое видишь, когда тебя все считают лишь дураком с бубенцами.

Он повернулся и, не дав им опомниться, рванул вперёд, в самое сердце празднества, оставив друзей ошеломлёнными и с новой порцией легенд — на этот раз о нём самом.

Шум площади был сметён единым, нарастающим аккордом. Звуки арф, лютен, флейт и торжествующих барабанов слились в мощную, строгую мелодию, возвещающую о прибытии того, чья воля двигала мир. Толпа, ещё секунду назад бывшая нестройным морем, замерла и расступилась, образуя живой коридор.

И тогда, ослепляя величием, явился он — Элидар I Кастодиан, Император, чьё слово было законом, а власть простиралась от Сияющих Дворцов до Стен Предела. Высокий и темноволосый, он с возрастом не утратил, но приумножил свою властную красоту. Черты его были отточены и решительны, а осанка — безупречна. От него исходила почти осязаемая аура силы, словно он был самой судьбой, облечённой в плоть. Говорили, что из шести Истин, на которых стоит мир, Власть избрала своим сосудом именно человеческий род — и, глядя на Элидара Кастодиана, в это легко было поверить. Пурпурные одеяния, расшитые золотом и драгоценными камнями, горели на солнце, будто в ткань вплавили осколки заката. Он занял почётное место в центральной ложе, вознёсшись над толпой.

Рядом, в тени его величия, почти неприметно сидела Мириэлия Солейн. В её осанке не было и тени привычного высокомерия, а только усталая сдержанность и глубокая задумчивость. И даже её остроконечная корона казалась теперь не символом власти, а тяжёлым бременем.

Толпа затаила дыхание, увидев, как Император поднялся. Его голос, усиленный придворными магами, накрыл площадь, и воздух задрожал от его мощи:

— Приветствую вас, народы Великой Империи Зельвальт'андор, собравшиеся в сей судьбоносный час! — начал он бархатным баритоном. — Сердце моё преисполнено гордости, ибо величайшее из событий, предсказанное самой поступью времени, свершается в моё правление! Под скипетром Кастодианов мир достиг невиданного единства и мощи. И сегодня мы станем свидетелями того, как это единство будет скреплено общим праздником!

Его взгляд скользнул по сидящим рядом с ним правителям всех Пяти Орденов, ненадолго задержавшись на задумчивом профиле Мириэлии.

— Остров Пятиконечной Звезды пробудился! — провозгласил Элидар. — И вскоре наследники величайших родов докажут, что достойны нести факел нашей цивилизации в грядущую эпоху! Пусть же их сила, их мудрость и их отвага послужат залогом грядущего расцвета для всех нас!

Его взор, тяжёлый и всеобъемлющий, касался каждого — от знатного вельможи в первых рядах до последнего нищего на задворках площади, даря им всем ощущение причастности к истории.

— Да начнётся же Турнир Пяти Орденов! — его голос вновь взмыл, наполняясь мощью. — Состязание не только стали и заклинаний, но ума и духа! И пусть победит достойнейший! Тот, чья мудрость озарит наши сердца, чья сила защитит наши земли, чья добродетель станет путеводной звездой для всех народов Империи! Да благословит Истинный юных наследников и направит их на путь чести, отваги и вечной славы!

С последним словом Император Элидар Кастодиан, с силой, рождающей эхо, хлопнул в ладоши, и звук прокатился над площадью, возвещая о начале.

И тут те, кто всего час назад смеялся на улице, застыли в изумлении. Мелькнули яркие одежды, расшитые золотом и серебром; они сверкали так, что слепили глаза, — словно воплощение сильванорской огненной птицы. И под этим великолепием обнаружился тот самый юнец — Лир Искроуст.

Он воздел руку, и его голос, тот самый, что так звонко пересказывал легенды толпе, разнёсся над площадью, заставляя трепетать не от смеха, а от благоговения.

— Леди Аурика Солейн, наследница Верховного Ордена Сияющих Дворцов!

«Ну и ну... Не «золотой век», а «грядущий расцвет», — отметил Лир про себя, пока голос послушно выводил церемониальную формулу. — Золото убрал, цветы оставил. Сильванорцев, значит, вперёд прочат? Любопытно… Сам их как кость в горле терпит, а тут на тебе — расцвет. Ох, неспроста... Как только выкручиваться станет, если Лепестки и правда победят?»

И в этот миг он поймал взгляд своих ошеломлённых друзей в толпе. Уголок его рта дрогнул в усмешке — мол, «видали? А вы не верили» — прежде чем он снова обратился в безупречный инструмент воли Императора. Шут исчез. Остался лишь глашатай, чьи слова творили историю.

На площадь ступила Аурика. В её облике сочетались изящная красота и внутренний стержень, угадывавшийся в твёрдом взгляде золотых глаз. Вместо привычных пышных платьев на ней был практичный, но оттого не менее великолепный костюм для испытаний. Бледно-золотой шёлк, переливавшийся мириадами искр, облегал хрупкий стан, не сковывая движений. Золотые локоны, обычно струившиеся свободно, были убраны в высокую причёску, открывавшую тонкие черты лица и лебединую шею. Лишь несколько прядок выбились, обрамляя лицо и придавая ей вид юной, но готовой к бою воительницы. На её пальцах сверкали драгоценности — проводники магической силы истины Света. Цитрины, топазы и янтарь в кольцах пылали под солнцем, питая её врождённую магию.

Площадь разразилась бурей оваций. Восторженные крики, свист, рукоплескания слились в единый ликующий гул. Аурелийцы, узнавая свою надежду, скандировали её имя, их сердца наполнялись гордостью и верой.

— Дева, несущая свет Солнца! Леди Солейн!

Аурика не смутилась и не застыла. Едва заметная улыбка тронула её губы. Она грациозно, с врождённым достоинством склонила голову в благодарном поклоне и уверенно направилась к центру площади, к высокой стеле с зеркальной поверхностью. Заняв своё место, она выпрямилась, её поза выражала спокойную готовность. Пока глашатай готовился представить следующего участника, её внимательный взгляд скользил по трибунам, изучая толпу и впитывая бурлящую энергию праздника.

— Господин Аэрион Амис'Драэль, наследник Ордена Светопения! — возвестил глашатай.

Он был живым вызовом. Вопреки ожиданиям от наследника самого набожного и аскетичного Ордена, зрители не увидели ни скромных монашеских риз, ни простых одеяний. Вместо этого Аэрион был облачён в вызывающе элегантный костюм нефелийского мага. Белоснежная ткань мягко облегала его стройную фигуру. Он и впрямь казался небожителем, но не кротким посланником, а существом, явившимся судить и властвовать.

Толпа встретила его оглушительными аплодисментами. Нефелийцы, чьи лица обычно озарялись лишь тихими умиротворёнными улыбками, разразились настоящим хором благословений. Сотни голосов, чистых и высоких, слились в плывущий над площадью гимн, прославляющий истину Веры.

— Сосуд божественного Слова, да озарит твой путь свет Истинного! — раздавались возгласы. — Да благословит Многоликий бог наш твои начинания, да будет он милостив!

Аэрион прошёл к стеле с такой лёгкостью, будто и впрямь едва касался земли. Ухмылка, игривая и самодовольная, не сходила с его губ. Он впитывал обожание толпы, наслаждался этим поклонением, бросая вызов не только будущим испытаниям, но и традициям, что должны были его сковывать. Он занял своё место, и его уверенность была почти осязаемой — он знал, что рождён для величия, и Турнир был лишь формальностью на пути к нему.

Воздух сгустился от ожидания. Площадь замерла. Все взгляды были прикованы ко входу, все ждали того, чьё имя не сходило с уст в предтурнирных спорах.

— Господин Амарант До'Ленн'Тар, наследник Ордена Алых Лепестков!

Едва Искроуст выдохнул его имя, как толпа вскочила единым порывом, и сдержанная тишина рухнула под лавиной оглушительных криков. Без сомнения, они ждали только этого момента. Ещё до того, как Амарант показался, трибуны уже пылали энергией, предвкушая явление сильванорского принца.

Лир скосил взгляд на Императора. Тот аплодировал вместе со всеми — размеренно и сдержанно, но улыбка мужчины была натянутой.

«Не любишь ты их, — подумал Лир, переводя взгляд на ложу Ордена Алых Лепестков. — А зря. Они ведь кормят твою Империю. Своими землями, потом и магией».

Он отыскал глазами матриарха До'Ленн'Тар. Та сидела прямо, и смотрела на сына с безмолвной гордостью. Лир позволил себе лёгкую улыбку.

«Если править будут они… может, Империя и впрямь расцветёт».

Амарант вышел как герой, возвращающийся домой. Девушки и женщины, забыв о приличиях, тянули к нему руки, осыпая его путь дождём из цветочных лепестков. Он широко распахнул объятия, словно желая заключить в них всю народную любовь. Его ослепительная улыбка была обращена ко всем и к каждому. Он с лёгкостью раздавал воздушные поцелуи, вызывая взрывы счастливых женских вздохов, и с полным достоинства поклоном отвечал на приветствия мужчин.

— Принц Леса и Пламени! Да благословит тебя Матерь Илл'Танар! — скандировала толпа, и вниз летели не отдельные лепестки, а целые охапки цветов, ложась ему под ноги благоухающим ковром. Несколько лепестков зацепились за его волосы и одежду, став естественным, идеально подходящим ему украшением.

Его энергия и непоколебимая уверенность захватывали дух. В тот миг не было никаких сомнений: Амарант рождён не просто для Турнира. Он рождён для этой сцены, для этой славы, для того, чтобы быть любимцем всей Империи. И он принимал эту любовь, отдавая миру стократ в ответ.

— Наследник, а ведёт себя как бродячий артист, — пробурчал Райгар Аэлиндорн, хмурясь.

Кир'Лианна сидела с видом королевы, наблюдающей за триумфом наследника. Пока её сын осыпал толпу улыбками, а в ответ на него обрушивался ливень из цветов, другие правители не могли скрыть смешанных чувств. Взгляды, полные недоумения, скрытого раздражения и даже зависти, скользили в её сторону. Один из старейшин Ордена Стальных Вершин угрюмо проворчал что-то о «недостойном поведении».

Матриарх лишь рассмеялась — звонким, бархатным смехом, прикрытым изящным движением рукава. Её пронзительно-яркие зелёные глаза сияли безудержной гордостью и удовольствием. Ей не нужно было оборачиваться, чтобы знать: даже те, кто осуждал её сына, не могли отвести от неё взглядов. Так было всегда. Кир'Лианну До'Ленн'Тар называли прекраснейшей женщиной Империи — и это звание было столь же неоспоримо, как прилив или смена времён года. Мужчины влюблялись в неё с первого вздоха, женщины тщетно пытались копировать её грацию, а она принимала это поклонение как должное, но не из тщеславия, а потому что иначе и быть не могло. Орден Алых Лепестков нёс в мир истину Любви, и До'Ленн'тар были живыми её воплощениями.

— Ах, простите великодушно, достопочтенный, — промурлыкала Кир'Лианна, и её зелёные глаза сверкнули из-под ресниц. — Боюсь, мой сын унаследовал от меня дурную привычку заставлять людей улыбаться помимо их воли. Обещаю — в следующий раз я велю ему хмуриться и говорить исключительно о бренности бытия. Быть может, тогда его сочтут достойным?

— Оставьте, господа, — тихо произнёс Зантарий Куива'Нариен, и его сухая ладонь легко коснулась предплечья Кир'Лианны. Этот жест говорил больше любых громких деклараций: они были друзьями дольше, чем иные из присутствующих носили свои титулы. — Господин До'Ленн'Тар дарит им любовь и внимание, а они… дарят ему свои сердца. Разве не в этом сила Ордена Алых Лепестков?

В ложе воцарилась тишина. Слову Хранителя Знаний внимали все, от послушника до Императора, ибо если глава пруденитов говорил, это означало лишь то, что прозвучит неоспоримая истина.

— Но… — начал было старейшина, однако Зантарий даже не обернулся.

— Вы узрели в его поступке ветреность, — продолжил он тоном мудреца, поясняющего детям азы. — Я же вижу Истину. Любовь не расчётлива. Она не носит церемонных одежд и не спрашивает дозволения у протокола. Мой юный друг Амарант, — Зантарий поймал весёлый взгляд Кир'Лианны и едва заметно улыбнулся ей. — Мой юный друг Амарант поступает так, как велит ему его природа. А наша природа — это глас Истины каждого из народов. И не вам судить о том, как она проявляется.

Кир'Лианна благодарно склонила голову, но глаза её смеялись.

— Зантарий, ты выставляешь меня плохой матерью, которая не в состоянии сама отчитать сварливых стариков, — произнесла она с ленивой улыбкой, и в ложе послышались смешки.

— Я лишь напоминаю им, что цветы не виноваты в том, что они прекрасны, — парировал пруденит.

Сильванорка благодарно кивнула и откинулась на спинку кресла, являя собой воплощение безмятежного триумфа. Пока другие правители пытались внушать почтение силой или древностью рода, её сын завоёвывал Империю одним лишь взмахом ресниц и сиянием улыбки.

— Леди Феарида Аэлиндорн, наследница Ордена Стальных Вершин!

Наступила тишина.

Толпа замерла, вглядываясь в полумрак арки, откуда должна была появиться самая загадочная из наследниц. Феарида вышла на свет, щурясь от ослепительного солнца, и её пальцы побелели на тетиве лука — единственной привычной опоры в этом чуждом мире. Лёгкие, искусно выкованные доспехи облегали плечи и грудь, не сковывая движений и не утяжеляя статной фигуры. Под ними струилось платье глубокого синего цвета, с вышитыми белоснежными узорами, похожими на иней. Она шла к стеле, уже смирившись с гнетущей тишиной.

Но вдруг... она услышала нарастающий топот.

Сначала — лишь смутный гул, доносящийся из сектора, где сидели аэрн'тале. Глухой, ритмичный стук, похожий на биение гигантского сердца, спрятанного в недрах гор.

Туп-туп. Туп-туп.

Звук нарастал, крепчал, и вот уже стало ясно — это не случайность. Это ритм.

Феарида медленно подняла голову. Глаза, обычно спокойные и отстранённые, расширились от изумления. Мужчины и женщины поднимались и начинали бить ногами. Сначала десятки, потом сотни. Тяжёлые сапоги отбивали единый, первобытный такт.

ТХУМ-ТХУМ. ТХУМ-ТХУМ. ТХУМ-ТХУМ.

Площадь дрожала, и к топоту присоединились низкие, рождённые в самых недрах груди, голоса. Они пели древнюю боевую песнь. В ней не было ни ноты мольбы — только ярость, только сила и несокрушимая воля.

Алый румянец выступил на бледных щеках Феариды. Она замерла, впитывая этот громоподобный салют, и в её жилах вспыхнул огонь, дремавший веками.

Инстинкт, древний, как сами горы, вырвался наружу.

Меч выскользнул из ножен с пронзительным звуком. Сталь, отполированная до зеркального блеска, взметнулась ввысь, поймав солнечный луч и отразив его ослепительной вспышкой.

Феарида откинула голову, и из груди её вырвался клич:

— За ярость Стальных Вершин!

Её голос, низкий и звонкий одновременно, рассёк воздух. В нём звенел вызов всему миру, клятва стоять насмерть и обещание победы.

Первой на зов ответила Таариса. Младшая дочь Аэлиндорнов, стоявшая подле отца, выхватила клинок быстрее мысли и взметнула его над головой.

— За ярость Стальных Вершин! — её крик вплёлся в клич Феариды, и на миг их голоса слились в один.

Аэрн'тале единым порывом вскинули вверх кто сжатые кулаки, а кто обнажённые клинки. Их ответный рёв, мощный и сокрушительный, потряс воздух, заглушив на мгновение всё на площади.

— Серебряная леди Торвенгара! Да будет сильна стальная кровь в твоих жилах! — гремело над площадью.

В этот миг Феарида не была одинокой девочкой. Она была их мечом. Их щитом. Их будущим. Живым воплощением силы Стальных Вершин.

Райгар Аэлиндорн не проронил ни слова. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на старшую дочь. Лицо его оставалось суровым, но в глубине стальных глаз промелькнуло то, чего он никогда не высказывал вслух. Удовлетворение. И гордость.

Эллен, его жена, не встала. Не улыбнулась. Даже не повернула головы. Она сидела в кресле, выпрямив спину, и смотрела прямо перед собой — мимо Феариды, мимо ликующей толпы, в пустоту. Её лицо было холоднее горного льда. Безупречно красивое и совершенно бесстрастное.

От всего сектора аэрн'тале исходила почти осязаемая волна. Угроза. Тяжёлая, первобытная, как дыхание пробуждающегося вулкана. Соседние сектора притихли. Даже самые громогласные сильванорские юноши, только что осыпавшие Амаранта цветами, переглянулись с внезапной тревогой.

Аэрн'тале не искали любви. Они демонстрировали мощь — и каждый на площади вдруг вспомнил, почему Стальные Вершины не терпят чужаков. Почему даже маги, чья сила способна дробить скалы, бледнеют при одном упоминании Стальных Вершин. С истиной Силы не соревнуются. Перед ней замирают.

Амарант стоял, слегка склонив голову набок, и его ухмылка была самой что ни на есть искренней. В глазах, обычно игривых, читалось восхищение.

— Ну вот, — тихо проговорил он. — Гроза, закованная в доспехи.

Он наблюдал, как Феарида, окрылённая поддержкой своего народа, шла теперь твёрже, расправив плечи. В её походке появилась та самая стальная воля, которую так ценят аэрн'тале. Амарант смотрел на неё вовсе не как на соперницу, а как на диковинный цветок, который внезапно решил показать миру свои шипы. Рядом Аурика глядела на то же самое с выражением недоумения. Она одёрнула золотой рукав, её пальцы с драгоценными камнями нервно постукивали по бедру.

— Дикари, — пробормотала она себе под нос. — Неужели нельзя проявить достоинство с изяществом?

Её взгляд скользнул по ликующим аэрнтале, и она мысленно ещё раз поблагодарила судьбу, что родилась в цивилизованной, утончённой расе.

Аэрион, в отличие от них обоих, молчал. Его глаза, обычно сияющие самодовольством, изучали Феариду: в них читался не восторг и не презрение, а холодный интерес. Он видел демонстрацию силы духа, единства и непоколебимой воли. Аэрион мысленно пополнил ею незримый перечень тех, с кем стоит считаться. И в его душе впервые шевельнулось уважение к этой ледяной воительнице.

— Мудрый господин Анаксагор Куива'Нариен, наследник Ордена Хранителей Бесконечных Свитков!

Имя прозвучало над площадью, и толпа ответила сдержанным, но тёплым гулом одобрения. Это были аплодисменты глубокого уважения, ведь приветствовали не просто юного наследника, а признанного мудреца, о чьей учёности уже слагали истории. Анаксагор вышел на залитую солнцем площадь как путник, вернувшийся из долгого странствия. В его энергичной, быстрой походке чувствовалась не снедавшая его жажда славы, а ненасытная любознательность: он спешил к новой, ещё неразгаданной тайне, ведомый истиной Знания.

Несмотря на молодость, он уже носил на себе следы своих интеллектуальных странствий: пытливый добрый взгляд, слегка небрежный пучок из длинных волос, местами выгоревших под солнцем, и светлые пряди чёлки, неизменно падавшие на глаза. Он сознательно отвергал показной лоск. Его одежда была бы неприметной, если бы не знаки Ордена, вышитые золотом на жилете. На поясе болталась сумка, оттянутая весом свитков и книг — спутников его магии.

На ходу он снял новые, более изящные, но всё те же неизменные очки учёного, и, словно извиняясь за свою рассеянность, благодарно помахал рукой толпе, улыбаясь. И эта улыбка преобразила всё. В ней не было ослепительности Амаранта или холода Аэриона — только тепло и невероятная заразительность. Она озаряла его лицо внутренним светом, идущим от самой глубины души, словно он был безмерно рад делиться открытиями со всем миром.

И тут до многих дам на трибунах, доселе равнодушных к «скучному учёному», вдруг дошло. За скромным плащом и стопкой книг скрывалась не сухая персона из библиотеки, а пруденит с удивительным обаянием. По рядам прокатился вздох, и в воздух взметнулись веера — знатные госпожи спешно прятали за ними вспыхнувший на щеках румянец.

Анаксагор же, как водится, не заметил этого маленького переполоха. Он уже занял своё место у стелы, его взгляд, живой и острый, с любопытством скользил по собравшимся, задержавшись на Амаранте. Друзья обменялись тёплыми взглядами.

И все наследники наконец заняли свои места.