Осколки Истины: Смерть Невинности. Том I

Глава 10. Рири

«Верховная Глава Пяти Орденов — правая рука Императора и главный арбитр в делах межрасовых. Её слово — закон в вопросах распределения ресурсов, разрешения споров и координации совместных действий. Без её подписи ни один императорский указ не вступает в силу. Контроль над золотыми рудниками, монетным двором и магической логистикой Империи делает Верховную Главу — ныне Мириэлию Солейн — самой могущественной женщиной Зельвальт'андора».

Мириэлия Солейн въехала в ворота гостевого дворца нефелийцев. На дверцах чёрной с позолотой кареты пылали гербы рода Солейн — солнце и феникс, а стёкла, затянутые шёлком цвета золота, скрывали аурелийку, словно божество, не снисходящее до взглядов смертных. Шлейф благовоний — смесь амбры, мирры и острого нарда — стелился за каретой, выжигая память о запахах улиц.

Она вышла из кареты неспешно, с той незыблемой уверенностью, от которой земля должна была прогнуться под её каблуком, а не наоборот. Платье струилось за ней тяжёлыми складками, подчёркивая силуэт — не украшение, а опору трона. Пышные волны высоко забранных волос цвета бронзы украшала корона: диск солнца горел в окружении холодно сияющих алмазов. Эти камни утверждали власть, безмолвно крича о том, что здесь ступает сама душа империи. Красота Мириэлии была совершенной, неоспоримой и смертоносной. Её лицо, с чертами, отлитыми из той же породы, что и вечные законы, не знало ни морщин сомнения, ни мягкости улыбки. Лишь тонкая, как резцовая насечка, складка у губ выдавала привычку к абсолютному контролю. Глаза цвета потемневшей меди обжигали холодом. Они осматривали стражу, двор, само пространство, оценивая, взвешивая, находя всё и вся недостойным.

— Привести ко мне сестру, — голос был негромким, но каждое слово обладало весом и плотностью свинца. — Немедленно.

Нефелийский стражник бросился исполнять, споткнувшись о собственные ноги. Мириэлия не удостоила его суеты даже взглядом. Она наблюдала, как дрожит воздух вокруг от давления её воли. Влажность сгущалась в пот на чужих лбах, пространство сжималось, подчиняясь силе, что исходила от неё, как жар от солнца.

Слухи о ней, конечно, лгали. Зависть к сестре? Смехотворно. Мириэлия презирала Аурику — и не за красоту, а за слабость. За наивную веру в сантименты, за неспособность понять, что любовь — это инструмент, а счастье — иллюзия для тех, кому не дано нести бремя власти. Младшая сестра была слабым звеном, живым укором и напоминание о том, во что превращается династия, давшая трещину. Именно поэтому, как говорили, её и сослали в Эйлингаль на перевоспитание. Подальше от центров аурелийской силы, от трона, который однажды займёт сын Мириэлии — единственный, кто достоин продолжить их род, выкованный не для света, а для власти.

Мириэлия шагнула вперёд, и этот единственный шаг взрезал воздух как лезвие. Стража замерла в склонённых позах, нефелийская свита, шелестя одеждами, рассыпалась в низких поклонах и сдавленных приветствиях.

Диакон, попавшийся на входе, подпрыгнул, словно его хлестнули плетью. Он сыпал поклонами, бормоча извинения, что рвались из самой глубины его перекошенного страхом существа. Слуги метались, как тараканы, шептались, роняли подносы, спотыкались в панике, пытаясь убраться с её пути. Мириэлия прошла сквозь этот хаос не замедляясь, в сопровождении двух стражников с каменными лицами и своего мужа — лорда Зариана Д'Орвиля. Высокий, златовласый, он был воплощением благородной мягкости, впрочем, бессильной против бури, что бушевала в его жене.

В главном зале царил беспорядок, достойный ярмарки. Нефелийцы с выпученными глазами носились туда-сюда без какой-либо системы. Мириэлия остановилась, а её тонкие брови изогнулись, придав лицу хищное выражение.

— Что происходит? — от каждого слова веяло льдом.

Один из старейшин, чьё лицо было испещрено морщинами, а некогда гордые уши уже лишились перьев, побледнел и выступил вперёд, склонив голову так низко, что казалось, вот-вот рухнет.

— В-ваша Светлость… П-простите великодушно… — писк был еле слышен. — Мы не можем найти вашу сестру… Она должна была согласно расписанию… провести день в духовных упражнениях с господином Амис'Драэлем, да озарит Истинный их путь, н-но… они оба исчезли. Глава Ордена и его благочестивейшая супруга оповещены, они… — он не успел договорить.

— Духовные упражнения, — повторила она ровно. — Как предусмотрительно. Моя сестра, должно быть, проявила невиданное рвение к возвышенному. Почти три года в Эйлингале — столице Веры — она не выказывала и тени интереса к молитвам, судя по отчётам, но стоило оставить её без присмотра в Императорской столице на три дня — и вот, она уже на пороге просветления.

Старик задрожал. Он не знал, куда деть руки, и в итоге просто прижал их к груди, будто защищаясь.

— Мы ищем, Ваша Светлость! Вся стража, все доступные руки...

— Разумеется, ищете, — перебила она всё тем же убийственно-вежливым тоном. — Однако, как я погляжу, пока что вы преуспели лишь в одном — в панике. Мы поступим иначе. Вы, — она перевела взгляд на старейшину, и тот сжался до размеров ребёнка, — созовите глав вашего Ордена. Немедленно. Быть может, они хотя бы понимают разницу между духовными упражнениями и побегом.

Перепуганный нефелиец, бормоча нечто невнятное, попятился и исчез. Мириэлия осталась стоять, неподвижная, как изваяние карающей богини. Зариан приблизился с той осторожной мягкостью, что всегда раздражала её куда больше открытой грубости.

— Мириэлия, дорогая... успокойся, — его голос был обволакивающим, как тёплое молоко. — Всё будет хорошо. Они молодые, наверняка просто... увлеклись праздником? Аурике всегда не хватало свободы. Может, она просто захотела пожить полной жизнью, посмотреть как живут люди и купить украшений...

— Полной жизнью? — губы искривились в холодной усмешке. — Она слишком глупа, чтобы понимать, что такое жизнь, и слишком избалована, чтобы ценить что-либо, кроме сиюминутных блёсток. И... недостаток свободы? — она повернулась к мужу. — Она всегда была свободна от бремени власти, интриг и от охотников за её кровью. Я дала ей это, ведь отец...

Последнее слово сорвалось с губ прежде, чем она успела его остановить. Лицо Мириэлии дрогнуло, аурелийка свела брови и резко замолчала.

Зариан заметил это.

— Ты не обязана договаривать, — произнёс он тихо.

Мириэлия не обернулась, но плечи её, закованные в броню из золотой парчи, едва заметно опустились.

— Ей дарована роскошная возможность, — продолжила она уже спокойнее, — быть украшением при власти. Большего от неё никогда не требовалось и требоваться не будет. Её «желание свободы» — каприз. Не более.

Но даже под непробиваемой бронёй величия, под вековыми напластованиями власти и гордыни, где-то в самой глубине, вспыхнула ослепительная искра тревоги.

«А что, если...»

Мириэлия закрыла глаза. Перед внутренним взором всплыла Аурика — та, малышка, что пряталась в её юбках, когда гремел шторм. Та, что плакала, когда родители не вернулись. Малышка Рири, которую она, Мириэлия, поклялась защищать — и отослала прочь, потому что это и было защитой.

Эйлингаль был выбран не случайно. Орден Светопения веками был верным союзником Сияющих Дворцов, и никому иному Мириэлия не доверила бы сестру. Леяра, супруга Иерофанта Дариуса, была добрейшей женщиной и сама вырастила сына и двух дочерей и никогда бы не дала в обиду чужого ребёнка. И уж тем более — Мириэлия знала то, о чём не догадывался почти никто за пределами Нефелума: Орден располагал немалым числом воинов, умевших скрывать свою силу под рясами.

Аурика была в безопасности. В самой надёжной крепости, какую только могла представить Верховная Глава.

И всё же она сбежала.

«Если с Рири что-то случится…»

Перед глазами пронеслась череда образов.

Вот Аурика, потерянная в толпе, и чужие руки тянутся к её прекрасным золотым волосам.

Вот она кричит, а крик тонет в равнодушном гуле улицы.

Вот нефелиец отступает в тень, оставляя её одну против грязных рук, ножа, и равнодушной мостовой, что пьёт кровь так же жадно, как воду.

Каждая картина была выдумкой — и каждая невыносимее предыдущей.

Пальцы впились в руку мужа. Дыхание перехватило.

— Мириэлия? — Зариан придержал её за локоть.

Она не слышала его. Перед внутренним взором всё ещё кружились варианты событий, и каждый разрезал её изнутри тупым лезвием.

Аурика, прижатая к стене грязного переулка.

Аурика, зовущая сестру, а сестра слишком далеко.

Аурика, лежащая на мостовой с перерезанным горлом и разорванным платьем.

Мириэлия резко отшатнулась от этих картин и только тогда заметила, что Зариан всё ещё держит её за локоть.

— Я в порядке, — отрезала она, хотя знала: без него она бы рухнула.

«На этот раз её легкомыслие зашло слишком далеко».

Ведь Аурика была хрупкой, как крыло мотылька, и столь же нежизнеспособной за стенами дворцов. Но дело было не только в ней. Был ещё Аэрион. А ему Мириэлия не доверяла с самого начала. И не без причин.

Дар рода Солейн — видеть сокрытое — редко тревожил её по пустякам, но в этом году видения приходили уже трижды. Всегда короткие, всегда неясные — и всегда с ним в центре.

Она замирала прямо посреди Зала Совета, и голоса советников уплывали в гулкую пустоту, а перед глазами вставала одна и та же картина: нефелийский юнец топчет знаки Истинного. Идёт по осколкам священных символов босыми ногами, не замечая, как кровь течёт по белой робе. А потом — зеркала. Десятки зеркал со всех сторон, и он стоит в их перекрестье и смотрит. Смотрит в пустоту таким взглядом, от которого у Мириэлии леденело в груди. Пустым. Не святым и не грешным. Мёртвым. Словно всё, что делало его живым, уже давно вытекло из него, а оболочка ещё ходила и распевала молитвы.

Она приходила в себя в липком поту, ловя недоумённые взгляды представителей Орденов, и ровным голосом произносила: «Прошу прощения. Лёгкое недомогание». Никто не знал, что она видела. Даже Зариан.

И вот теперь этот юнец увёл Аурику.

«Это он увлёк её», — мысль была ясной и холодной.

Аурика никогда не сбежала бы сама — у неё не хватило бы ни дерзости, ни решимости. А вот Аэрион... слащавый, двуличный щенок в одеждах святости... он запросто мог сыграть на её любопытстве, а потом подставить под удар, променять на горсть серебра, лишь бы спасти свою драгоценную шкуру.

Перед внутренним взором снова вспыхнуло: Аурика, одинокая, напуганная, преданная. И его лицо из видения — пустое и мёртвое.

Мириэлия резко втянула воздух, оборвав себя на полувздохе.

«Непозволительно».

Она — скала, о которую разбиваются волны. Порядок, воплощённый в плоти. Никаким чувствам, даже страху за кровную родню, не позволено колебать её фундамент. Но ледяной осколок тревоги уже вошёл в плоть, поселившись глубоко под кожей.

Аурика была отзвуком той девчонки, которой Мириэлия когда-то могла бы стать. Той части её души, что была принесена в жертву долгу, власти, необходимости быть сильной, когда весь мир рушился. И если эта последняя хрупкая связь с её собственным прошлым оборвётся...

Она выпрямилась, сбрасывая с себя тень слабости.

— Я найду её сама.

Платье взвилось, подхваченное резким движением, когда она развернулась, чтобы покинуть зал. Каждый шаг уже был продуман — сейчас она поднимет на ноги Пурпурную гвардию, заставит Золотых стражей прочесать каждый закоулок, перевернуть каждый кабак. Если понадобится — перекроет проливы, остановит караваны, заморозит торговлю до тех пор, пока каждый корабль в гавани не будет обыскан. И, если придётся, отменит проведение этого проклятого Турнира. В конце концов, это она держала в руках золотую жилу Империи. Что ей стоило нажать посильнее?

Она найдёт Аурику. Она вернёт её и тогда... тогда она устроит ей такую взбучку, что та навсегда забудет дорогу к любым побегам.

А в самой глубине, под слоем ярости и холодных расчётов, в том потаённом уголке души, который она сама давно замуровала, кроваво пульсировала иная правда. Правда, которую она никогда не произнесёт вслух.

«Пожалуйста, пусть Рири будет жива. Пусть с ней будет всё в порядке. Просто... пусть будет цела и невредима».

Не забота о репутации мучила Мириэлию. Не страх за политические последствия. Слепой, всепоглощающий ужас при мысли, что в мире может не стать того единственного света, что остался от её собственного, давно умершего детства. Той части её самой, которую она годами отчаянно и жестоко отталкивала от себя, чтобы Аурика никогда не догадалась, как сильно её безупречная старшая сестра на самом деле боится темноты.

Но на поверхности ничего, кроме льда. Она — порядок. Она — закон. И движет ею только долг.

В конце концов, Аурика сама виновата. В том, что она... слабость. Такая невыносимая, и такая живая маленькая слабость, без которой Мириэлия не представляла, как дышать.

Зариан смотрел жене вслед. Никто не заметил, как дрожали её руки, — никто, кроме него. И только он один во всём мире знал, что за этим льдом прячется не гнев, а ужас.

Ужас старшей сестры, которая однажды уже потеряла родителей и не переживёт, если потеряет ещё и свою маленькую Рири.

Глава 11. Шёпот стали

«Пират, известный как «Безумный

Пёс», — идеальный пример того, как

культ Донатрикс плодит чудовищ.

Носитель Метки, «баловень судьбы»,

он залил кровью половину Империи.

И при этом богиня не отвернулась

от него. Спросите у этих «добрых

моряков», что они думают о своей

Матери теперь».

В тёмном переулке, где тусклый свет луны дрожал, отражаясь в лужах, смех Эвендель и Вальдеона разносился эхом. Они опирались о покрытую мхом стену, сползая по ней от хохота, и слёзы блестели на их щеках.

— Хо-хо-о! — Пёс, задыхаясь от смеха, смачно хлопнул себя по колену. — Да вы, господа наследнички, и воробья обхитрить не смогли бы! Выбрались из золотых стен ради эля, а передряг-то словили…

Две наследницы замерли, будто приросли к месту, а Амарант, прикусив губу, прятал улыбку в складках капюшона. Таариса скрестила руки, и пряжки её наручей коротко звякнули. Её губы скривились, и даже в тусклом лунном свете стало заметно, что клыки у неё чуть острее, чем у обычного человека. Младшая наследница даже не пыталась скрыть свою неприязнь.

— Вы считаете это смешным? — в её тихом голосе звенела угроза.

— Вы… я вас знаю, — пальцы Феариды стиснули кинжал, спрятанный на поясе, до хруста. — Преступники… Пираты!

Пёс фыркнул, доставая из кармана плаща смятый, засаленный листок и швырнул его в руки Феариды. Бумага, хрустнув, развернулась в воздухе, подставив лунному свету ястребиный профиль и чернильную надпись, что сочилась угрозой: «Разыскивается «Безумный Пёс» Вальдеон. Живым — 10000 ауреусов. Мёртвым — втрое больше».

— А я? — Эва с наигранной обидой дёрнула Вальдеона за рукав. — Опять только твой портрет?

— Видимо, твои грехи, душенька, — пропел Пёс, с насмешливой нежностью глядя на неё, — лишь лепестки в моём урагане...

Бумажный листок выскользнул из пальцев Феариды — она просто разжала руку, не глядя, — и запорхал в сыром воздухе, прежде чем упасть в лужу. Девушка замерла, вжавшись спиной в холодный камень, и её взгляд быстро прошёлся по Эвендель. Женщина-пиратка стояла расслабленно, почти вальяжно, и оружия при ней видно не было. Опасна. Спина прямая, руки свободны, — но в драку, кажется, не рвётся. Скорее отступит. Таариса справилась бы с ней играючи, если бы не одно «но»: Безумный Пёс. Феарида перевела взгляд на сестру и заметила, как у той напряглась шея. Та жаждала боя — и впервые Феарида испугалась не за себя, а за неё. Шансов против пирата у них не было.

«Если только не…»

Феарида скользнула взглядом вбок. Амарант стоял чуть впереди девушек, и выражение его лица заставило её на миг забыть о страхе. Он сиял. Глаза были широко раскрыты, по-детски округлены, а на губах блуждала чуть глуповатая улыбка, какая бывает у ребёнка, впервые увидевшего акробатов на ярмарке. Но Феарида заметила и другое: по тонким линиям на его коже пробежала едва заметная рябь света. Он был готов использовать магию в любую секунду.

Румяное лицо сильванорца озарилось восторгом, а зрачки расширились, вбирая в себя образы живых легенд. Он пристально уставился на Вальдеона, словно сверял грубоватые черты мужчины с россказнями из баллад, находя несоответствия. В его глазах читалось не только восхищение, но и тень сомнения, будто он спрашивал себя: «И этотот самый грозный Безумный Пёс?»

Но когда его взгляд перебежал к Эвендель, все сомнения растаяли, уступив место трепету.

— Если вы — Безумный Пёс, то... — Амарант шагнул вперёд, не веря себе. — Рядом с вами должна быть Серебряная Лисица, капитан Призраков Полуночи! Матушка рассказывала, что ваш корабль режет волны быстрее, чем ветер, и растворяется в туманах, как мираж! И вы… — он заворожённо воззрился на Эву, потом смущённо выдохнул, сжимая руку у сердца в жесте, полном искреннего преклонения, — вы даже прекраснее, чем в балладах, леди! Ваша красота… она не идёт ни в какое сравнение с выдумками бардов!

Звонкий смех ещё вибрировал в спёртом воздухе переулка, но тут его разрезал иной звук — Таариса выхватила клинок. Сталь меча, украшенная алеющими рунами, дрожала в твёрдой руке, указывая прямо в сердце Вальдеона.

— Эй, полегче с железкой! — Пёс рывком заслонил собой Эвендель.

— Тоже мне легенды! — рыкнула Таариса. — Наслышана я о твоих «подвигах»! Реки крови… Женщины, дети… Чудовище в шкуре отродья!

— Ни одной, — Пёс не дрогнул, не отступил.

Эва смотрела на сталь, на его руку, на Таарису — разъярённую, жаждущую крови. Один неверный шаг — и Пёс умрёт. Или убьёт. Или...

Она могла бы сейчас сказать правду. Всю правду. О том, как он дрался со своей наставницей — насмерть, без пощады. Как однажды ударил её саму и бросил на Мёртвом острове умирать. Она не забыла. Но сейчас было не время сводить счёты — нужно было пресечь эту бойню, пока не стало хуже.

А правда, которую она знала точно: Вальдеон и впрямь не убивал женщин. Никогда. Только вот благородство тут было ни при чём — он всегда относился к женщинам с каким-то почти суеверным трепетом. Эва знала это по себе. Но знала и другое: даже это не всегда могло уберечь.

Но она не скажет всего.

Не здесь. Не перед этими детьми.

— Правду говорит, — выдохнула Эва, выглядывая из-за его плеча. — Никогда он не поднимал руки на женщин. А на детей и подавно. Вот только меня и нашего друга он как-то вышвырнул на берег Мёртвого острова, представляете? Оскалился так и заявил: «Сгинуть тебе мало, стерва окаянная». А потом… нашёл. Недавно. Даже почти извинился, представляете? Почти!