Кавказец. Ты будешь моим мужем

Он протянул ей вторую чашку — дымящуюся, с идеальной пенкой, — и Алина, поколебавшись, взяла. Кофе был именно таким, как она любила: без сахара, но с щепоткой кардамона. Она удивилась, но спрашивать не стала. Слишком много странностей за последние сутки, чтобы удивляться еще и кофе.

— Нам нужно поговорить, — сказал Тимур, усаживаясь в кресло напротив. — Серьезно. Вчера я сказал вам только часть правды. Сегодня вы должны узнать остальное.

— Должна? — Алина приподняла бровь, отпивая кофе. Горячий напиток обжег горло, но это было приятно, отрезвляюще. — Вы говорите так, будто у меня есть выбор.

— Выбор есть всегда, — ответил он, и в его голосе прозвучала странная, холодная честность. — Но иногда он заключается лишь в том, как именно ты встретишь неизбежное.

Он поставил чашку на стол и подался вперед, опершись локтями на колени. Его лицо в утреннем свете казалось еще более резким, выточенным, словно из камня. Тени под глазами стали глубже, и Алина впервые подумала, что этому человеку, должно быть, тяжелее, чем ей. Гораздо тяжелее. Он носит свою ношу годами, а она только вчера узнала, что у нее вообще есть ноша.

— Вчера ночью, — начал Тимур, — к вам приходили люди Рустама Каримова. Это имя вам о чем-нибудь говорит?

Алина нахмурилась, роясь в памяти. Что-то смутное, далекое, как отголосок чужого разговора. Каримов. Она слышала эту фамилию. Отец упоминал его однажды, много лет назад, вскользь, с той особой интонацией, которую она тогда не поняла, а сейчас вспомнила с внезапной ясностью. Это была интонация человека, который говорит о чем-то опасном и старается не выдать своего страха.

— Кажется, отец знал его, — сказала она медленно. — Давно. Они вместе работали?

— Можно и так сказать, — Тимур усмехнулся, и в этой усмешке было столько горечи, что Алина поежилась. — Ваш отец, мой отец и Рустам Каримов когда-то были партнерами. Три семьи, одно дело. Земля в Ставропольском крае, большие деньги, большие планы. А потом... потом все пошло не так. Погиб человек. Мой дядя. И с этого момента началась война, которая длится уже больше десяти лет.

Алина слушала, затаив дыхание. Она чувствовала, как мир, который она знала, — уютный, понятный, состоящий из чертежей, проектов, дедлайнов и редких ужинов с отцом, — трещит по швам, обнажая под собой что-то темное, чужое, страшное.

— Кто погиб? — спросила она тихо.

— Мой дядя, — повторил Тимур, и в его голосе впервые прорезалась боль — глухая, старая, но все еще живая. — Он был хорошим человеком. Настоящим. Он поехал на объект, чтобы разобраться в документах, и... там был пожар. Официально — несчастный случай. Неофициально — все знали, что это поджог. И все знали, кто за ним стоит.

— Каримов?

Тимур кивнул, и его лицо на мгновение стало жестким, словно высеченным из гранита.

— Он. Но доказать не смогли. Ваш отец пытался. Мой отец пытался. Их обоих... скажем так, убедили замолчать. Ваш отец уехал в Москву, начал все заново. Мой отец остался на Кавказе, но отошел от дел. Каримов же, наоборот, пошел в гору. Сейчас он — один из самых влиятельных людей в крае. И он до сих пор боится того, что может выплыть наружу.

— И что может выплыть? — Алина отставила чашку, потому что руки начали дрожать. — Что в этих документах?

— Доказательства, — коротко ответил Тимур. — Доказательства того, что сделка была незаконной, что землю отняли у людей, что пожар был поджогом. Доказательства, которые могут уничтожить Каримова. Ваш отец собирал их годами. Он передал мне часть бумаг перед смертью. Сказал, что остальное — у вас. Что вы найдете.

— Но я ничего не находила! — воскликнула Алина, и в ее голосе зазвенело отчаяние. — Я не знаю ни о какой папке! Я даже не знала, что отец вообще чем-то таким занимался! Он был архитектором, он проектировал дома, он...

— Он был не только архитектором, — перебил ее Тимур, и в его голосе прозвучала жесткая, неумолимая правда. — Ваш отец был свидетелем. Единственным живым свидетелем того, что произошло десять лет назад. И он знал, что за ним следят. Поэтому он молчал. Поэтому он не рассказывал вам. Он пытался защитить вас, Алина. Точно так же, как пытаюсь я.

Алина вскочила с дивана, не в силах больше сидеть. Она заметалась по комнате, чувствуя, как внутри все кипит от гнева, страха и какой-то чудовищной, несправедливой обиды. Отец. Он скрывал от нее все это. Годами. Он жил рядом, улыбался, спрашивал о ее проектах, пил с ней чай по вечерам — и все это время знал, что за ним охотятся. Знал и молчал.

— Почему он не сказал мне? — произнесла она, останавливаясь и глядя на Тимура. — Почему он не доверился мне?

— Потому что знал, что вы полезете разбираться, — ответил Тимур без обиняков. — Потому что вы, Алина Аркадьевна, из тех людей, которые не умеют сидеть сложа руки. Я видел вас вчера. Вы не из пугливых. Но иногда лучший способ защитить человека — это не рассказывать ему правду.

— Это глупость, — отрезала Алина. — Это трусость. Он должен был сказать мне.

— Возможно, — согласился Тимур, и в его голосе не было ни капли осуждения. — Но он поступил так, как считал нужным. А теперь мы имеем то, что имеем. Каримов знает, что документы существуют. Он знает, что вы — ключ к ним. И он не остановится, пока не получит их. Или пока не уберет вас.

Слова «уберет вас» прозвучали с той же холодной, деловой интонацией, что и вчерашнее «проще вас убрать». Алина вздрогнула, но не отвела взгляда. Она смотрела на Тимура, на его спокойное, сосредоточенное лицо, и пыталась понять, что движет этим человеком. Долг? Месть? Или что-то еще, более глубокое, что он скрывает даже от себя?

— И что вы предлагаете? — спросила она, скрестив руки на груди. — Вы же не просто так пришли. У вас есть план.

Тимур поднялся, и они оказались так близко, что Алина почувствовала запах его одеколона — сдержанный, древесный, с едва уловимой горькой ноткой. Он смотрел на нее сверху вниз, и в его глазах была странная, напряженная решимость, словно он готовился прыгнуть в ледяную воду.

— Есть, — сказал он. — Но вам он не понравится.

— Говорите.

Тимур выдержал паузу, и в этой паузе Алина услышала тиканье часов на стене — громкое, настойчивое, отсчитывающее секунды до чего-то важного.

— Я не могу постоянно находиться рядом с вами, — начал он медленно, тщательно подбирая слова. — Это вызовет подозрения. У Каримова везде глаза. Если он увидит, что я охраняю вас, он поймет, что документы — у вас. И тогда он нанесет удар раньше, чем мы будем готовы.

— И?

— И есть только один способ обеспечить вашу безопасность, не привлекая внимания. Официальный. Легальный. Такой, который не вызовет вопросов ни у Каримова, ни у его людей.

Алина нахмурилась, чувствуя, как внутри нарастает смутное, тревожное предчувствие. Она уже догадывалась, что он скажет, и это «что-то» ей категорически не нравилось.

— Какой? — спросила она, хотя уже знала ответ.

Тимур посмотрел ей прямо в глаза, и в его взгляде не было ни колебаний, ни сомнений. Только холодная, выверенная необходимость.

— Вы должны стать моей женой, — сказал он. — Фиктивно. На бумаге. Мы распишемся, вы переедете ко мне. В моем доме вы будете в безопасности. Моя семья, мой клан — это щит, который Каримов не посмеет пробить. А я получу законное право находиться рядом с вами. Днем и ночью. Без вопросов и подозрений.

Алина отшатнулась, словно он ударил ее. Внутри все вскипело, забурлило, ударило в голову горячей волной. Она смотрела на этого человека — на его невозмутимое, самоуверенное лицо, на его спокойные, холодные глаза — и чувствовала, как ее захлестывает ярость, чистая, ослепляющая, лишенная всякой логики.

— Вы с ума сошли, — произнесла она, и голос ее дрожал от гнева. — Вы серьезно? Вы предлагаете мне выйти за вас замуж? Фиктивно? Я вас знать не знаю! Я вас вчера впервые увидела! Вы... вы вообще понимаете, что говорите?

— Понимаю, — ответил Тимур ровно, без тени смущения. — И я не предлагаю вам делить со мной постель. Не предлагаю вам любить меня. Я предлагаю вам защиту. Взамен вы получите крышу над головой, еду, безопасность и возможность разобраться в том, что происходит. Когда все закончится, мы разведемся. Никаких обязательств. Никаких претензий. Только бумага, которая даст мне право быть рядом.

— Это безумие, — повторила Алина, качая головой. — Вы не можете всерьез думать, что я соглашусь.

— Я думаю, что вы умная женщина, — сказал он, и в его голосе впервые прорезалась настойчивость. — Умная и практичная. Вы архитектор. Вы умеете просчитывать конструкции. Просчитайте эту. У вас нет выбора, Алина. Либо вы принимаете мою защиту — и выживаете. Либо вы отказываетесь — и становитесь легкой мишенью. Каримов не оставит вас в покое. Ни в Москве, ни в любом другом городе. Он будет искать. И он найдет.

Алина хотела ответить резкостью, хотела выставить его за дверь, хотела закричать, что она не какая-то там вещь, которую можно передавать из рук в руки по договору. Но слова застряли в горле. Потому что где-то в глубине души, в самом темном и холодном ее углу, она знала, что он прав. Она видела лязг в замке. Она слышала шаги за дверью. Она чувствовала, как страх заползает под кожу и остается там, сворачиваясь клубком.

— У меня есть условия, — сказала она наконец, и голос ее прозвучал глухо, словно издалека.

Тимур приподнял бровь, и в его глазах мелькнула тень удивления. Он явно ожидал большего сопротивления.

— Слушаю.

— Первое: вы никогда, ни при каких обстоятельствах, не входите в мою комнату без стука. Второе: вы не указываете мне, что делать, где ходить и с кем разговаривать. Третье: вы рассказываете мне все. Всю правду. Без утайки. Если я узнаю, что вы что-то скрываете от меня, я ухожу. Немедленно. И четвертое... — она сделала паузу, собираясь с духом, — вы не врете мне. Никогда. Ни о чем. Даже если правда меня ранит.

Тимур смотрел на нее долго, не отводя взгляда. В его глазах что-то менялось — медленно, словно лед под весенним солнцем. Он словно взвешивал ее слова, проверял их на прочность, искал подвох. А потом кивнул.

— Принимается, — сказал он. — Но у меня тоже есть условие. Одно.

— Какое?

— Вы не врете мне, — произнес он, и в его голосе прозвучала странная, почти угрожающая серьезность. — Ни о чем. Никогда. Если вы что-то скрываете, если вы что-то задумали, если вы решите действовать в одиночку — скажите мне. Прямо. В лицо. Я должен знать все, что происходит в вашей голове. Иначе я не смогу вас защитить.

Алина усмехнулась, и в этой усмешке было больше горечи, чем веселья.

— Значит, мы оба обещаем не врать, — сказала она. — Забавно. Обычно люди дают такие обещания, когда собираются нарушить их при первой возможности.

— Я не нарушу, — сказал Тимур, и в его голосе было столько уверенности, что Алина почти поверила.

Почти.

Она отвернулась, подошла к окну, выглянула на улицу. Дождь закончился, но небо осталось серым, тяжелым, давящим. Где-то внизу проехала машина, брызнув водой из лужи. Обычная московская жизнь. Обычные люди. Обычные проблемы. Алина завидовала им всем. Каждому. Даже тем, кто сейчас стоял в пробке, ругаясь на дождь и на весь мир. Потому что их проблемы были решаемы. А ее — нет.

— Хорошо, — произнесла она, не оборачиваясь. — Я согласна.

Она услышала, как Тимур выдохнул — едва слышно, но она услышала. И поняла: он волновался. Ждал ее отказа. И был готов к нему. Но не хотел.

— Но запомните, — добавила она, повернувшись. — Это брак по расчету. По необходимости. Не более. Я не ваша собственность. Я не ваша женщина. Я — ваш партнер в этой операции. И когда все закончится, я уйду. Без сожалений.

— Договорились, — сказал Тимур, и на его губах появилась та самая едва уловимая усмешка, которая уже начала ее раздражать. — А теперь собирайтесь. Нам нужно уехать из Москвы. Сегодня.

— Сегодня? — Алина опешила. — Так быстро?

— Чем быстрее вы исчезнете из этого города, тем меньше у Каримова шансов вас найти. У меня частный самолет. Через два часа мы должны быть в аэропорту. Возьмите только самое необходимое. Документы. Деньги. Все остальное купим на месте.

Алина хотела возмутиться, сказать, что не может вот так взять и улететь, что у нее работа, проекты, обязательства. Но потом вспомнила, что работа сейчас была последним, о чем стоило думать. И кивнула.

Она ушла в спальню собирать вещи, чувствуя себя странно, нереально. Словно она смотрела фильм, в котором играла главную роль, и не могла повлиять на сценарий. Тимур остался в гостиной, и через приоткрытую дверь она видела, как он достал телефон и начал кому-то звонить — тихо, отрывисто, на смеси русского и какого-то гортанного, незнакомого языка. Он отдавал распоряжения. Быстро, четко, без лишних слов. И Алина поняла: это не игра. Это война. И она только что вступила в нее.

Через час они вышли из квартиры. Алина несла небольшую сумку с вещами, Тимур — ее ноутбук и папку с документами, которые она все-таки захватила, повинуясь какому-то смутному инстинкту. Внизу их ждала черная машина с тонированными стеклами. За рулем сидел один из тех молчаливых мужчин, что были вчера у лифта.

— Садитесь, — сказал Тимур, открывая ей заднюю дверь.

Алина села. Тимур обошел машину и устроился рядом, так близко, что их плечи почти соприкасались. Она хотела отодвинуться, но решила, что это будет выглядеть по-детски. Машина тронулась, мягко вливаясь в поток. Алина смотрела в окно, на проплывающие мимо дома, деревья, людей, и чувствовала, как внутри нарастает странное, тянущее чувство. Она уезжала. Уезжала из города, который был ее домом. Уезжала с мужчиной, которого не знала. Уезжала в неизвестность, где ее ждали опасность, тайны и, возможно, смерть.

И самое странное было то, что где-то глубоко, под слоями страха и злости, она чувствовала... любопытство. Да, именно так. Любопытство. Кто этот человек, что сидел сейчас рядом с ней, такой спокойный, такой уверенный, такой чужой? Что он скрывает? Что движет им? И почему, когда он говорил о своем погибшем дяде, в его глазах на мгновение вспыхнула такая боль, что у нее защемило сердце?

Она украдкой взглянула на него. Тимур смотрел в окно, и на его профиле играли тени от пролетающих мимо фонарей. Он был красив — не той слащавой, глянцевой красотой, которую она привыкла видеть в журналах, а другой — мужской, жесткой, выточенной из камня и ветра. И Алина поймала себя на мысли, что впервые за долгое время ей хочется узнать о человеке больше. Не для того, чтобы использовать. А просто... чтобы понять.

Она тут же одернула себя. Глупости. Он — инструмент. Защита. Временный союзник. Ничего больше. Она заключила сделку, и она ее выполнит. А потом уйдет. Как обещала.

Но где-то в глубине души, в том самом уголке, где еще жили надежды и мечты, она чувствовала, что эта поездка не закончится так просто. Что Кавказ, который ждал ее впереди, изменит все. И что человек, сидящий рядом, уже начал менять что-то в ней самой. Что-то, что она пока боялась назвать.

Машина выехала на шоссе, набирая скорость. Позади осталась Москва — серый, дождливый, но все-таки свой город. Впереди были горы. И неизвестность. И мужчина, который станет ее мужем. Фиктивным. Пока.

Глава 4. Жена Асланова

Самолет приземлился в Минеральных Водах, когда солнце уже клонилось к закату, разливая по небу густую, медовую позолоту. Алина никогда не была на Кавказе и теперь смотрела в иллюминатор, затаив дыхание. Внизу проплывали поля, потом появились первые отроги — темные, покрытые лесом, они вырастали из равнины неожиданно, как спящие великаны, и уходили вдаль, к самому горизонту, где терялись в сизой дымке. Воздух, едва она ступила на трап, ударил в лицо густой, пряной волной — запахом трав, нагретой земли, дыма и чего-то еще, незнакомого, терпкого, что она не смогла бы назвать. Этот воздух был другим. Он не пах дождем и бензином, как московский. Он пах жизнью — дикой, древней, необузданной.

Тимур шел впереди, уверенно, словно возвращался домой после долгого отсутствия. У трапа их ждали двое мужчин — коренастых, смуглых, с одинаковыми короткими стрижками и внимательными глазами. Они поздоровались с Тимуром по-своему, обнявшись и похлопав друг друга по плечам, перекинулись несколькими фразами на языке, который Алина не понимала, но который звучал гортанно и певуче, как горная река. Затем один из них взглянул на нее — быстро, оценивающе, — и что-то сказал Тимуру. Тот ответил коротко, с нажимом, и мужчина мгновенно отвел глаза.

— Это мои люди, — пояснил Тимур, обернувшись к Алине. — Они будут сопровождать нас до дома. Не обращайте внимания, если они кажутся неразговорчивыми. Они не привыкли к чужим.

— К чужим? — переспросила Алина, чувствуя, как внутри снова поднимается глухое раздражение. — Я для них чужая?

— Пока да, — ответил он без обиняков. — Но это изменится. Со временем.

Он не стал развивать эту мысль, и Алина не стала спрашивать. Она уже начала понимать, что в этом мире, куда он ее привез, слова имеют вес, а вопросы могут быть восприняты как слабость. Она не хотела выглядеть слабой. Ни перед этими молчаливыми мужчинами, ни перед Тимуром, ни — особенно — перед самой собой.

Дорога вилась между холмами, поднимаясь все выше, и с каждым километром пейзаж становился все более диким, величественным. Вдоль обочин тянулись виноградники, потом пошли густые, темные леса, а вдалеке, за перевалом, показались снежные вершины — ослепительно белые на фоне бирюзового неба, они казались ненастоящими, нарисованными, слишком красивыми, чтобы быть правдой. Алина смотрела на них и чувствовала, как внутри что-то сжимается — не от страха, нет, от какого-то странного, щемящего чувства, которое она не могла объяснить. Словно она вернулась туда, где никогда не была, но где всегда должна была оказаться.

Дом Аслановых появился неожиданно. Он стоял на вершине пологого холма, окруженный старым, запущенным садом, и в первый момент Алина приняла его за небольшую крепость — настолько массивными были стены, сложенные из грубого, темного камня. Двухэтажный, с широкой террасой, увитой виноградом, с высокими узкими окнами, он выглядел одновременно древним и ухоженным, словно его стены помнили не одно поколение, но при этом за ними следили с любовью и тщанием. Ворота открылись автоматически, и машина въехала во двор, вымощенный плоскими камнями, между которыми пробивалась трава.

Их встретили. У входа стояла женщина — немолодая, с прямой, как струна, спиной, в темном платье и платке, повязанном так, что он полностью скрывал волосы. Ее лицо, испещренное морщинами, было суровым и неподвижным, но глаза — такие же темные и глубокие, как у Тимура, — смотрели внимательно и цепко. Рядом с ней переминались с ноги на ногу несколько женщин помоложе, и все они, как одна, уставились на Алину с откровенным любопытством, в котором сквозило нечто большее, чем просто интерес к гостье.

— Это моя мать, — сказал Тимур тихо, наклонившись к Алине. — Фатима Аслановна. Будьте с ней... уважительны. Но не заискивайте. Она этого не любит.

Алина кивнула, чувствуя, как под этим внимательным, оценивающим взглядом ей становится не по себе. Она привыкла к другому общению — открытому, деловому, где все эмоции спрятаны за вежливыми улыбками. Здесь же все было иначе. Здесь смотрели в самую суть, и скрыть что-либо было невозможно.

Тимур подошел к матери, склонился, поцеловал ее в лоб, и что-то сказал на своем языке. Женщина выслушала, не меняя выражения лица, затем перевела взгляд на Алину. Долгий, тяжелый взгляд. Алина выдержала его, не отводя глаз. Она не собиралась прятаться. Она не сделала ничего плохого. Она здесь потому, что так нужно. И если кому-то это не нравится — что ж, это их проблема.

— Здравствуйте, — сказала она, и голос ее прозвучал ровно, без дрожи. — Меня зовут Алина. Спасибо, что принимаете меня в своем доме.

Фатима Аслановна молчала долго. Слишком долго. Затем едва заметно кивнула и произнесла — низким, глухим голосом, с сильным акцентом:

— Добро пожаловать. Ты — жена моего сына. Теперь ты — часть семьи.

Это было сказано так, что Алина сразу поняла: это не приветствие. Это констатация факта. И одновременно — предупреждение. Теперь она часть семьи. А семья — это не только права. Это обязанности. И если она не будет их выполнять, ей об этом напомнят.