Дважды – не умирать

Занятия по огневой подготовке делились на три этапа. Первый – это теория. Оказывается, для того, чтобы метко стрелять, надо было усвоить не только массу схем, формул, сложных расчетов, но и научиться всем этим правильно пользоваться. Каждый курсант обязан был знать таблицу поправок на дальность и боковой ветер, как школьник – таблицу умножения. В любой момент, когда ни спроси, он должен был дать четкий и правильный ответ.

Урманов очень удивился, когда узнал, что пуля, выпущенная из ствола автомата летит не прямо, как казалось бы должна лететь, а по дуге… Кроме того, он узнал, что и целиться надо не прямо в ту точку, куда должна попасть пуля, а значительно ниже. То есть, чтобы поразить противника в грудь, с постоянного прицела на расстоянии в сто метров, надо целиться ему почти в живот. А если с двухсот метров – то под коленку. И, конечно, надо мгновенно учитывать все поправки: если противник движется на тебя, от тебя, вдоль тебя, под углом…

Второй этап огневой подготовки включал в себя доскональное изучение материальной части оружия, правил безопасности и способов применения из различных положений – стрельбу лежа, сидя, стоя, с колена, в движении… То есть, прежде чем перейти к стрельбе боевыми патронами, курсанты сначала должны были все это отработать до автоматизма с пустым магазином.

И, наконец, третий этап – это непосредственно сами стрельбы. Они в расписании значились два-три раза в неделю.

– Главное при стрельбе, – говорил сержант Лавров, водя указкой по большому глянцевому плакату, – это правильное совмещение мушки и прицельной планки. Верхняя часть мушки и верхние края прицельной планки должны совпадать по уровню и составлять как бы одно целое. Если мушка будет чуть выше краев прицельной планки, то пули пойдут вверх. Если ниже – соответственно, вниз … То же самое будет, если мушка сместиться относительно выемки прицельной планки влево или вправо. Пули полетят в сторону отклонения, а не в цель… Но если у вас совмещение верное, то даже некоторая погрешность при наведении на цель не сильно повлияет на точность стрельбы… Понятно объясняю?

– Так точно!

– Далее…

Монотонный голос звучал все глуше, все отдаленнее. Урманов чувствовал, как тяжелеют веки, тело наливается свинцовой усталостью, и сонная полудрема исподволь охватывает его.

Воспоминания далеких дней, словно отсветы летних зарниц, вспыхивали и исчезали в туманной дрожащей мгле.

– Ээ-э-э-э-э-эй!.. Да-ва-а-ай к на-а-а-а-ам!

На той стороне озера видны фигурки людей, призывно размахивающие руками. Девушки, парни… В легких вечерних сумерках слабо мерцает бледный огонь костра.

Это Сашкины друзья. Отдыхают на природе… Сам он чуть припозднился из-за работы.

– … а-а-ам!.. а-а-ам! – вторит голосам протяжное долгое эхо.

Начало августа. Теплый летний вечер… Ветра нет совсем, и в зеркальной глади неподвижного озера отражаются верхушки старых разлапистых елей, кудрявая зелень прибрежных кустов, безоблачное чистое небо.

Слева от Сашки стоит стена густого непролазного леса, справа – широкое ромашковое поле. По пыльной дороге мелкой рысью трусят верхом два белобрысых деревенских паренька, и заходящее красное солнце освещает своим закатным светом их загорелые гибкие спины.

Сашка садится на серый замшелый валун и ждет… Слышно, как по озеру тут и там всплескивает играющая рыба, и мягкие пологие круги мелкой рябью расходятся по воде.

Громыхает на том берегу железная якорная цепь, глухо стукают о борта весла. Темный силуэт плывущей лодки отчетливо проступает на фоне густой прибрежной тресты. Протяжно поскрипывают ржавые уключины.

Воздух еще не развеял тепло уходящего дня. Запахи леса и полевых цветов наполняют его. Звенящие полчища комаров клубятся у воды.

Всплески весел становятся ближе.

– Правее! Правее бери! – направляет Сашка приятеля. Тот поворачивает голову и, улыбаясь, прилежно налегает на весла.

Лодка с тихим шуршанием вползает на песок. Сашка легко запрыгивает в нее… И снова утлая плоскодонка скользит по неподвижной зеркальной воде.

Тихо… Лишь слабые голоса друзей на том берегу да шум пробегающих по железной дороге поездов нарушают эту первозданную тишину. Приятель гребет широко, уверенно… Следом за лодкой тянется волнистый след потревоженной воды. Желтые цветы кувшинок покачиваются на пологих волнах.

Приятель поднимает весла. С них сбегают тонкие прозрачные ручейки. Слышно, как капли бьются о водную гладь.

– Нинка твоя тоже приехала…

– Да?

– И не одна… Бортанула она тебя значит?

Сашка невольно морщится. Ему неприятно говорить об этом.

– Да, ладно… – приятель небрежно сплевывает за борт. – Дело житейское… А хочешь, морду ему набьем?

– Не выдумывай. Греби, давай.

В кругу друзей у костра хорошо проводить время. Но сегодня все не так… Занозой сидит в сердце боль. Знал бы, не поехал. Хотя… Глупо, конечно, но он все еще на что-то надеется.

Быстро темнеет. Нина сидит напротив, по ту сторону ярко пылающего костра. Огненные красноватые блики весело пляшут на ее сосредоточенном, задумчивом лице. В дрожащих отсветах пламени она кажется Сашке необыкновенно красивой… Рядом сидит ее кавалер, что-то говорит ей на ухо. Нина молча кивает. Парень снимает пиджак и набрасывает ей на плечи.

По кругу идет бутылка с вином. Глухо бряцают наполненные чашки и кружки. Сашка хочет чокнуться с ней, но она незаметно уклоняется.

Тяжело, муторно на душе. И даже вино не в силах победить это чувство.

Кто-то передает Нине гитару. Она легонько трогает пальцами тугие струны, поправляет сбившуюся прядь длинных светлых волос. Потом берет первый аккорд…

Именно благодаря гитаре они и познакомились. В комнате общежития, где жила девушка Сашкиного друга, вечерами часто собиралась молодежь. Однажды он с приятелем заглянул на огонек и увидел симпатичную блондинку, которая что-то пела под гитару. В зеленом ярком платье с алыми цветами, губки бантиком… В общем, дрогнуло у Сашки сердце. А поскольку он и сам неплохо умел играть на гитаре, то вскоре они уже пели на пару. Обменивались репертуаром, показывали друг другу аккорды… Целую неделю Сашка по вечерам пропадал в общежитии, в обществе своей новой знакомой. С каждым днем они становились друг другу все ближе. Первые случайные прикосновения, долгие пронзительные взгляды… Но в один из вечеров он пришел и не увидел ее. На пустой койке сиротливо лежал свернутый рулоном полосатый матрац. Оказалось, что Нина уехала насовсем, в другой город… «Ничего себе! – растерянно подумал Сашка, опускаясь на предложенный ему стул. – И даже ни слова, ни пол словечка ему об этом.. Выходит все несерьезно, так, ерунда… А он-то подумал…» Сашка всем своим видом старался показать, что его не очень расстроил этот внезапный отъезд. Однако у него это плохо получалось. Соседка по комнате протянула ему сложенный пополам бумажный листок – «Вот ее новый адрес». Сашка неуверенно развернул, пробежался взглядом, машинально сунул бумажку в карман. Что толку от этого адреса, если она даже не попрощалась… Соседка доверительно наклонилась к нему. «Нинка мне говорит: если спросит адрес, то дай, а если нет – то не надо» – «Считай, что спросил!» – ответил повеселевший Сашка. Ему стало не так обидно. Выходит все же она думала о нем… Тем же вечером он отправил ей короткое письмо. И был обрадован быстрым ответом. Нина писала, что отъезд ее вынужденный, связанный с работой. А ему ничего не сказала потому что не уверена была в серьезности мимолетного знакомства… Между ними завязалась переписка. С каждым разом письма становились все длиннее. И все более откровенными… Пролетела осень, наступила зима. Вышло так, что девушке Сашкиного приятеля нужно было съездить на день в тот же город, где жила сейчас Нина, за какой-то там справкой. И они решили поехать втроем. Чтобы заодно и в гости к Нине заглянуть… Денег у них было мало, поэтому решили билеты брать только в обратную сторону. А туда – добираться на перекладных, в кабине тепловоза. Договорились со знакомым машинистом, и тот пустил их на резервную секцию. Потом передал по смене другой бригаде. Те, в свою очередь – следующей… Утром друзья оказались в большом заснеженном городе. Первым делом обзавелись нужной справкой для девушки друга, а потом отправились на поиски Нины. Девушка приятеля хорошо знала город, так как родилась здесь, поэтому они быстро нашли нужный адрес. Это было обычное общежитие… Сашка заметно волновался. И не столько от предвкушения близкой встречи, сколько от того, что боялся попасть в глупое положение. Ведь они решили нагрянуть внезапно, без предупреждения. А вдруг она с кем-нибудь? «Ну и пусть, – решительно подумал Сашка, поднимаясь с друзьями по широкой светлой лестнице на нужный этаж. – Как будет, так и будет…» Но вопреки его опасениям, нежданным гостям оказались рады. Вместе с Ниной в комнате жили еще две девушки. Сообща быстро организовали стол, нашлось чего выпить и закусить. Два часа пролетели как миг… Прямо из-за стола всей толпой отправились на вокзал. Поезд уже подали под посадку. Там, на этом заснеженном перроне они в первый раз и поцеловались. Неумело, все еще стесняясь друг друга, под одобрительные возгласы и подначки друзей… Потом пришла долгожданная солнечная весна. С первой капелью и первыми ручьями Нина вернулась обратно. По работе все удалось уладить, и она поселилась там же, где жила до отъезда. Их первая прогулка была трогательной и наивной. Похрустывал под ногами тонкий мартовский ледок, мерцали в небе далекие звезды. Они шли по пустынной вечерней улице и молчали. Сашка вдруг оробел до невозможности и буквально рта раскрыть не мог. Казалось ему, что сейчас ляпнет что-нибудь невпопад, а Нина подумает, какой он глупый. И так они шли и шли, рука об руку, улица за улицей, и все никак не могли начать разговор. Заговорить первой Нина, видимо, тоже не решалась… Целых два часа длилась эта странная немая прогулка. И лишь когда они зашли в подъезд и стали целоваться, только тогда к ним вернулся утраченный дар речи. Вспоминая потом об этой их первой прогулке, Сашка думал, что, может, так и должно было быть? Может, слова были и не нужны вовсе? Потому что там, где в это время летали их души, все понятно было без слов… Всю весну они были вместе. И начало лета тоже. А потом… Как-то разом внезапно расстались. Глупо, нелепо… И сейчас она сидит перед ним и не смотрит ему в глаза. А рядом – другой. Тот, который укрывает ее загорелые плечи своим пиджаком.

– Айда за дровами, ребята! – бросает кто-то веселый клич.

Все разбредаются по берегу собирать валежник для костра. Друг подталкивает его в спину: «Иди, вон она… Одна» И Сашка вдруг оказывается с ней рядом.

– Постой… Нам надо поговорить.

Нина обходит его и идет дальше.

– Постой!

Сашка догоняет ее и становится на пути. Внутри у него все стонет от боли. Он мучительно пытается отыскать какие-то слова.

– Зачем ты это делаешь?.. Зачем?!

Она смотрит на него холодным равнодушным взглядом.

– Я люблю тебя… Понимаешь? Люблю!.. Давай начнем все сначала.

– Нет… – тихо роняет Нина и уходит.

У вина горький привкус имбиря. И оно совсем не пьянит… И не радует дружеское застолье. Хочется побыть одному. Сашка, не прощаясь, незаметно уходит. Одиноко бредет в темноте к железнодорожной станции. Потом недолго едет в прокуренном тамбуре пригородного вагона.

На автобусной остановке никого нет. Только влюбленная парочка отрешенно целуется под уличным фонарем. Присев на краешек4 деревянной скамьи, Сашка ежится от вечерней прохлады. На нем лишь брюки да футболка с короткими рукавами. Днем было жарко, не то, что сейчас… Собирается гроза. Порывистый ветер доносит издалека глухие раскаты грома. Яркие молнии освещают тревожное непроглядное небо.

«Все кончено… Все кончено… Ничего уже не вернуть» – опустив голову, Сашка сидит в самом темном углу автобусного павильона и ему хочется стать совсем незаметным. Убежать, раствориться, исчезнуть… Чтобы никто не смог увидеть его таким, как сейчас: жалким, несчастным, одиноким.

Внезапно из темноты появляются четыре рослые фигуры. Они направляются прямиком к остановке. Парочка перестает целоваться и настороженно замирает.

– О-о-о-о!.. А мы здесь оказывается, не одни-и-и-и… – раздается пьяный похабный голос. – Девушка, пойдемте с нами!

Четверо парней обступают влюбленную парочку. Они чувствуют свое превосходство и упиваются этим. Хмельной угар придает им куражу.

– Ну, пойдем со мной, подруга? – один из них грубо хватает девушку за плечо.

– Отстань! – звонко вскрикивает она, вырываясь.

– Че ты из себя целку строишь, кобыла? – зло бросает другой, плечом оттирая от нее кавалера. – Не понимаешь по-хорошему?

– Иди-и отсюда! – девушка толкает его в грудь и в голосе ее уже слышатся слезы. – Я сейчас милицию позову!

– Ой, испугала! – парень с издевкой смотрит на нее. – А давай вместе позовем… Мили-и-и-иция-а-а! Мили-и-и-иция-а-а!.. Ау-у-у! Ты где?

– Ха-ха-ха? – пьяно ржут у него за спиной кореша. Им весело от ощущения собственной силы и безнаказанности.

– Чего пристали? – слабым голосом пытается урезонить хулиганов друг девушки. – Чего вы от нас хотите?

– Чего хотим? – нагло переспрашивает парень, усмехаясь ему в лицо. – Подраться хотим… Ну, и еще кое-что на десерт.

– Ха-ха-ха!.. Ха-ха-ха! – покатываются со смеху его друзья.

Сашка выходит из темноты под свет фонаря.

– Кто здесь хочет подраться?

Смех обрывается неожиданно, будто отключили рубильник. Компания ошалело таращится на него. Он подступает к одному из них близко-близко, глаза в глаза…

– Ты?

Парень как под гипнозом делает шаг назад и опускает голову.

– А может быть ты? – чуть пригнувшись, готовый к броску, Сашка надвигается на другого. Противник растерянно молчит.

– Идите, – кивает Сашка испуганной парочке. – Идите… А мы тут немного поговорим…

Вспышка молнии освещает его решительное лицо. Он готов на все. Ни тени страха, ни капли сомнения… Что может сейчас испугать его? Когда мир, в котором он до сих пор жил – упал и разбился вдребезги.

Гордо вскинув голову, Сашка ждет предстоящей развязки. Чем быстрее, тем лучше… Ну, давайте, ребята! Ну!..

– Мы не будем драться с тобой, Урманов, – внезапно слышит он.

Говорящий стоит чуть поодаль, в полутьме. И судя по голосу – они не знакомы. Откуда тогда тот знает, как его зовут?

Сашка не может ответить на этот вопрос. Однако, ему лестно… Оказывается в определенных кругах он широко известен. И что ни говори, а приятно ощущать себя бойцом, с которым лучше не связываться.

Урча мотором, из-за поворота выворачивает запоздалый автобус. Яркий свет фар освещает остановку. Парень и девушка быстро забираются внутрь, в заполненный пассажирами салон.

Решив не испытывать судьбу, Сашка входит следом. У него такое ощущение, словно он только что сыграл в «русскую рулетку» – крутанул барабан, нажал на спуск, но выстрела не последовало.

«Ну, хоть в чем-то должно везти…» – с грустной усмешкой думает он, ощущая, как наваливается на него гнетущая усталость.

– Встать!.. Смирно!

Урманов мгновенно взлетел со стула и застыл, вытянув руки по швам. Тетрадь с записями соскользнула со стола, но он успел подхватить ее на лету.

– Спим, да? – голос сержанта Лаврова звучал угрожающе.

Втянув голову в плечи, Урманов попытался что-то сказать, но неожиданно с облегчением понял, что вопрос адресован не лично ему, а всей роте. Вернее, двум отделениям… Учебные классы рассчитаны на двадцать пять-тридцать человек. И на занятия по теории, рота ходит в два потока. Пока одни осваивают огневую подготовку, другие изучают тактико-специальную. Или еще что-нибудь…

В учебный класс заглянул старший сержант Гуссейнов. Увидев стоящих по стойке смирно курсантов, он вопросительно взглянул на Лаврова.

– Спят, Джафарыч! – обиженно воскликнул тот.

– Так выведи их на улицу, пусть мотанут пару кругов, – посоветовал ему Гуссейнов. – Сразу сон как рукой снимет.

– Форма три! Выходи строиться!

Оставив поясные ремни на своих местах, курсанты по форме три, в головных уборах, потянулись на улицу. Построившись в колонну по два, застыли на холодном ветру. После теплого учебного класса, на улице было неуютно.

– Кросс, три километра… – злорадно улыбаясь, поставил задачу Лавров. – Время на выполнение – тридцать минут, тридцать секунд. Не укладываемся в норматив – бежим снова. Вопросы?

– Никак нет! – дружно грянул хор голосов.

– Внимание… Марш! – Лавров засек на секундомере время и дал отмашку рукой.

Курсанты галопом понеслись по заледеневшему, расчищенному от снега асфальту. «Пум-пум-пум!» – привычно застучали тяжелые кирзовые сапоги. «Тук-тук-тук!» – в такт им забилось сердце. Урманов с тоской подумал о том, что рано расслабился.

Курсантам предстояло пробежать три круга вокруг гарнизонных построек. Каждый круг – километр… Маршрут был давно известен. Но сегодня утром они уже бежали такой кросс. Днем занимались в спортзале до изнеможения. И вот теперь – снова… Все это было не очень-то приятно.

Урманов старался не думать о том, сколько они уже пробежали, и сколько им еще предстоит. Он просто монотонно переставлял тяжелеющие с каждым шагом ноги, стараясь не глядеть по сторонам. Широкая спина Гвоздева в вечернем неверном свете маячила перед ним, словно экран, и он тупо смотрел, как энергично двигаются под гимнастеркой туда-сюда его мощные лопатки.

Первый круг Урманов пробежал довольно легко, а на втором ему вдруг стало не хватать дыхания. Жадно втягивая перекошенным ртом морозный воздух, он со свистящим хрипом выбрасывал его из легких, чувствуя, как постепенно нарастает жгучая, тупая боль в груди.

«Надо же, как не повезло… А третье и четвертое отделения сидят сейчас в теплом классе и в ус не дуют. Хорошо им… Может быть смотрят на нас сейчас из окна и радуются».

Бегать Урманов никогда не любил. Ну, километр, еще, куда ни шло. А больше – каторга… И как только некоторые бегом увлекаются? Добровольно… Вон, Чухломин, бежит себе рядом, как огурец. На лице – улыбка… И после утреннего кросса всегда умудряется еще покурить втихаря. Достанет из-за козырька шапки заначенный «хабарик» и успевает несколько раз затянуться. Легкие у него, наверное, как у слона.

– Ну, давай, Кузя! Шевели копытами!.. Чего отстаешь?

– Ноги… – курсант Кузьмин морщит искаженное мукой лицо. – Больно… Утром еще натер.

– Терпи, Кузя, терпи, – уговаривает его кто-то на бегу. – Слышал, что Лавров сказал? Еще три круга хочешь?

– Да, ладно… – Кузьмин болезненно скалит белые крепкие зубы. – Пугает только…

– Жми, давай! Последний километр остался.

Они вышли на финишную прямую. Дробный стук грубых солдатских сапог, шумное, тяжелое дыхание… Видно уже, как широко расставив ноги, стоит у заветной черты сержант Лавров и смотрит на включенный секундомер.

«Все, добежал! – радостно подумал Урманов. – Конец мучениям… В тепло, в казарму».

Курсанты столпились на финише. Кое-кто все еще не может отдышаться, но на лицах уже улыбки… Все, отбегали, на сегодня хватит.

– Становись! – скомандовал сержант Лавров и бесстрастно подвел неутешительный итог. – Ну, что? Не уложились в норматив…

В морозном воздухе повисла зловещая, тревожная пауза. Урманов в отчаянии закрыл глаза.

«Неужели снова? Нет, это невозможно… Лучше сразу сдохнуть».

– В целом пробежались неплохо, – продолжал между тем Лавров. – Но время засекают по последнему. А последним у нас пришел курсант Кузьмин. На целых восемь секунд позже. Можете ему сказать спасибо… Так что придется повторить.

Недовольный шумок колыхнулся в строю. Но тут же затих под пристальным взглядом командира.

– Товарищь сержант, – с надеждой подал голос Мазаев. – А может не надо? У нас и так сегодня физическая подготовка была.

– Отставить разговоры, курсант! – оборвал его Лавров. – Все повторяем сначала. Кросс три километра… Время – двенадцать тридцать. Если не укладываемся – бежим снова… Вопросы?

Тишина в строю… Курсанты едва отдышались, а их снова норовят в бега отправить. Нет, это уже чересчур.

– Вопросы? – настойчиво повторяет сержант Лавров.

– Никак нет! – неожиданно громко, как будто даже с какой-то веселой злостью отзывается строй.

– На старт, внимание… – сержант отвел в сторону руку с секундомером. – Марш!

Колонна послушно сорвалась с места. И снова сквозь грохот сапог Урманов услышал стук своего сердца. Снова впереди замаячила знакомая до боли спина, снова зашлось дыхание и привычной тяжестью налились ноги.

«Сколько это может продолжаться?.. А если опять не уложимся? Что тогда?»

Будь Урманов на гражданке, он бы давно уже бросил все, да и пошел пешком. Но здесь армия… Тут твои желания по барабану: хочешь, бежишь и не хочешь – тоже бежишь; можешь – бежишь, и не можешь – все равно бежишь… И откуда только силы берутся?

Длинные ломкие тени струились по белому снегу. Они двигались следом за строем курсантов. Порывистый ветер легко вздымал белесую поземку, кружил ее над стылой землей, бросая в лицо бегущим колючую снежную пыль.

Урманов обреченно смотрел перед собой, видя только спину бегущего впереди Гвоздева. Чувства и эмоции притупились… Время как будто застыло. Казалось, они бегут уже весь день. А впереди еще долгая, долгая ночь, которая будет длиться вечно. И они все так же будут бежать, бежать и бежать – без отдыха, без передышки, круг за кругом, километр за километром, пока, наконец, совсем обессилев, не свалятся где-нибудь замертво.

– Не отставай! – долетел до Урманова чей-то приглушенный крик. Он обернулся и увидел позади строя едва ковыляющего Кузьмина. Лицо его искажала страдальческая гримаса.

– Гвоздь! – Урманов хлопнул по спине бегущего впереди приятеля. – Кузя!

Тот все понял и принял вправо, пропуская мимо себя бегущих курсантов.

С двух сторон они подхватили Кузьмина под руки и потащили вперед. Тот почти повис на их плечах, машинально перебирая ногами.

Если до этого бежать было тяжело, то теперь – стало совсем невыносимо… Урманов жадно хватал приоткрытым ртом морозный сухой воздух. Желтые пятна фонарей раскачивались у него перед глазами.

«А как же на войне? Раненого под огнем вытаскивать… Это ведь еще тяжелее» – слабо полыхнула где-то на задворках подсознания нелепая мысль.

Десять, двадцать метров позади… Еще десять, еще двадцать… С каждым шагом все ближе конец этих долгих мучений. С каждым шагом вперед…

От строя бегущих отделились две крепкие фигуры. Ни слова не говоря, молча, приняли Кузьмина у обессилевших товарищей. Те с готовностью уступили им свою непосильную ношу… Потом, метров через сто пятьдесят на смену им пришла следующая пара. И так – до самого финиша…

– Становись! – сержант Лавров довольно прищурился перед строем. – В нормативное время на этот раз уложились все… Пять минут перерыв – и на занятия.

Курсанты долго не могли отдышаться. Кое-кого заметно пошатывало. Но у всех лица сияли – еще одно испытание позади. Теперь до утра никаких потрясений. Пару часов теории в учебном классе, потом ужин, час свободного времени – и отбой… А уж со словом отбой у курсантов связаны самые приятные ассоциации. Еще бы!.. Целых восемь часов тишины и покоя. С десяти вечера и до шести часов утра. Конечно, если ты не провинился в чем-нибудь в течение дня, то есть – «не залетел». В этом случае сон может быть значительно короче.

Прежде чем пойти в учебный класс, курсанты отправились в курилку. Урманов тоже зашел туда, скорее, по привычке, чем от желания затянуться. После долгого бега в груди все горело.

Он машинально вытянул из кармана пачку, достал сигарету, прикурил от общего огонька. Затянулся… И поперхнулся горьким едким дымом.

«Зачем мне это? – вдруг подумал Урманов. – Мало того, что организм буквально изнемогает от непосильных нагрузок, так я еще травлю его изнутри… Это похоже на предательство».

Взглянув на тлеющую сигарету, он решительно бросил ее в урну.

– Ты чего? – удивился Широкорад. – Там же еще на пол взвода хватит… Засолил бы хоть «бычок»…

– Зачем? – равнодушно произнес Урманов. – Я завязал.

– Надолго?

– Навсегда.

– Ха-ха-ха! – усмехнулся Широкорад. – Я тоже сколько раз бросал… Закуришь ведь снова. Вот лычки сержантские получишь, жизнь наладится, и закуришь.

Урманов ничего не ответил. Просто покачал головой и ушел.

– Нет, этот не закурит, – задумчиво обронил ему вслед Гвоздев. – Я его знаю… Если Урманов сказал, значит так и будет.