Комната свиданий, или Кодекс поведения блондинки

Кудеярова подняла на него глаза и проскрипела как несмазанная телега:

– Свидетель, узнаете ли вы эту гражданку?

– Я? Что? Кого? – Володька завертелся на стуле как уж на сковородке и наконец повернулся ко мне. Тут его лицо покрылось красными пятнами, он вжался в спинку стула, как будто увидел привидение, и проблеял, как кастрированный баран:

– Нет… да… то есть, конечно, узнаю…

Я смотрела на него и снова удивлялась: что я прежде в нем находила? Жалкий, трусливый, беспомощный тип… рыхлый, неопрятный… а ведь я буквально млела от его вида, от его голоса! Мне все в нем нравилось, даже три жалких волосинки над верхней губой…

– Так все же узнаете или не узнаете? – неприязненно процедила Кудеярова.

– Да… узнаю… – наконец выдавил из себя этот мозгляк. – Это моя бывшая жена Василиса…

– Никакая не бывшая, – мстительно поправила я. – Мы с тобой, дорогой, все еще находимся в законном браке! И можешь не рассчитывать на развод!

– Садитесь, Селезнева! – Елизавета Петровна указала мне на свободный стул. Я села и оказалась совсем рядом со своим замечательным муженьком. Он опасливо отодвинулся вместе со стулом и еще сильнее вжался в его спинку, как будто я – ядовитая змея или дикая тигрица, вырвавшаяся из клетки.

– Итак, свидетель, подтверждаете ли вы, что присутствующая здесь гражданка Селезнева третьего октября сего года в ресторане «Семь слонов» ссорилась с потерпевшей Кочетовой и угрожала ее убить?

– По… подтверждаю! – пропищал этот подонок и снова завертелся на стуле. – И не только я! Это все слышали!

И голос откуда-то такой противный взялся. Раньше у муженька был вальяжный баритон, и этим самым звучным баритоном он беседовал с клиентами своей фирмы – неторопливо, весомо, убедительно. Солидный такой господин, голос доверие вызывает… Теперь же это был какой-то хриплый полузадушенный писк – не то петуху шею сворачивают, не то поросенка режут. И где только были мои глаза шесть лет назад?

– Разговор сейчас не обо всех, а именно о вас! – оборвала Володьку Кудеярова.

– Я подтверждаю! – выпалил он снова, и голос его окреп, он поднял глаза и уставился на меня. – Я знаю, ты всегда ненавидела Ольгу! Ты и меня ненавидела! Я был нужен тебе только как добытчик! Как источник средств! Нужен был постольку, поскольку зарабатывал на твою безбедную, праздную жизнь!

– Праздную? – Я даже поперхнулась от такой наглости. – Да я как вол вкалывала на этом участке!

– Тебе были дороги только твои цветы! – перебил он меня истеричным, визгливым голосом. – Ты проводила с ними гораздо больше времени, чем с мужем!

– Потому что мужа вечно не было дома, и мне ничего не оставалось, как вылизывать твой дом! И твою обожаемую мачеху я обихаживала, как могла! Кстати, вы с Ольгой ее тоже выкинули на улицу, как только от меня отделались!

– Я знаю, почему ты так ненавидела Ольгу! Ведь она носила моего ребенка…

Тут мне стало просто смешно. Этот идиот уже забыл, что с ребенком его просто-напросто развели, и всерьез верил в свое несостоявшееся отцовство. Как ни странно, я на какую-то долю секунды даже посочувствовала Володьке. Ведь он никогда сам не участвовал в настоящем скандале, он всегда так устраивался, что за него скандалили женщины – раньше мачеха, потом Ольга…

– Достаточно! – Кудеярова повысила голос, обрывая нашу милую перебранку. – Мне все ясно. У вас, гражданка Селезнева, несомненно, был серьезный мотив: личная неприязнь к потерпевшей. Кроме того, мы произвели дактилоскопическую экспертизу и установили, что ваши отпечатки пальцев совпадают с отпечатками, найденными на орудии убийства…

– Да я же русским языком вам говорила, что это моя тяпка! Еще бы на ней не было моих отпечатков! Ведь только я ею и пользовалась, больше никто!

Я представила, в каком запущенном виде сейчас, должно быть, находится сад, и расстроилась. Но ненадолго, потому что осознала, где я нахожусь. Меня в убийстве подозревают, а я из-за цветочков переживаю! Совсем крыша поехала!

– Я не давала вам слова! – злобно рявкнула Кудеярова. – Я пока не закончила! Помолчите наконец! И вы, потерпевший Селезнев, тоже!

Ах вот как, Володечка, оказывается, еще и потерпевший! Его еще и сотрудники небось жалеют! Особенно которые женского пола! Как же, потерял любимую женщину! А на самом деле – так ли уж он расстроен? Уж я-то за столько лет совместной жизни отлично изучила своего муженька и ясно вижу, что горем тут и не пахнет. Ну, испуган, конечно, в шоке от того, в каком неприглядном виде нашли его любовницу, очень не нравятся ему милицейские разбирательства, допросы, очные ставки, но в конечном итоге все закончится и заживет мой бывший преотличненько! Жену-злодейку посадят на долгий срок, дом перейдет полностью к нему, да еще знакомые дамы будут жалеть и всячески привечать одинокого мужчину. Еще бы – такое ужасное горе!

Кудеярова, убедившись, что я послушно молчу, заговорила более спокойным голосом.

– Вот видите, что у нас получается, Василиса… Антоновна, – она посмотрела в свои листочки. – Вы в данный момент нигде не работаете и без определенного места жительства.

– Да это же… – вскинулась было я, но следователь остановила меня движением руки.

– Далее, – продолжала она, – не только ваш муж, но и другие беспристрастные свидетели слышали, как при ссоре в ресторане вы угрожали нашинковать вашу соперницу в капусту, так ведь?

Я недоуменно посмотрела на Володьку – неужели я такое говорила? До чего же они меня довели! И встретила ответный взгляд, полный злорадства и ненависти. Да что же это, за что он меня так!

– Что обещали – то и сделали! – выкрикнула Кудеярова и бросила мне через стол несколько снимков. – Полюбуйтесь на дело рук своих!

Это был полный кошмар. На фотографиях я увидела даже не тело, а какие-то кровавые лохмотья. Лица вообще не было – сплошное месиво. Меня передернуло.

– Не нравится? – вкрадчиво и даже как-то добродушно спросила Кудеярова.

Ее любезность была сродни любезности удава, который перед обедом решил побеседовать с кроликом о погоде и о ценах на капусту. И улыбка напоминала оскал акулы перед тем, как она перекусит зазевавшегося аквалангиста.

– Это ужасно! – честно ответила я.

– Согласна с вами, – она наклонила голову, и я невольно заметила, что волосы ее темнее у корней. Стало быть, эта ледяная рыба – вовсе не натуральная блондинка. Она красит волосы, как Мэрилин Монро. Ни миг мне полегчало, как будто я уличила следователя Кудеярову в чем-то неприличном. Но в следующую секунду меня опять опрокинуло в шок, потому что поддельная блондинка отбросила свой любезный тон и заговорила обычным скрипучим голосом:

– Были ли вы в загородном доме гражданина Селезнева после того, как расстались с ним несколько месяцев назад?

– Нет, конечно! – уверенно ответила я. – Что мне там делать? Кстати, это вовсе не его дом, я имею на него столько же прав…

– Мы сейчас говорим не о ваших правах на дом! – Она поморщилась, затем выдвинула ящик своего стола и что-то достала из него. – Вам знаком вот этот предмет?

Я перегнулась через стол и уставилась на маленькую вещицу, которую Кудеярова положила перед собой.

Это был небольшой металлический брелок с выгравированной на нем собачьей головой и именем «Бонни».

Предмет был мне очень хорошо знаком – брелок от поводка, на котором я ежедневно выгуливаю Бонни. Несколько дней назад на прогулке этот брелок оторвался, я подобрала его, сунула в сумку, чтобы позднее приделать на место, да так и забыла.

– Откуда он у вас? – удивленно спросила я.

– Вопросы здесь задаю я! – отрезала Елизавета Петровна, и в глазах у нее загорелось торжество. – Значит, гражданка Селезнева, вам знаком этот предмет?

– Зна… знаком! – ответила я, заикаясь. – Это брелок от поводка… он оторвался, лежал в моей сумке… а где…

– Вы хотите узнать, где мы его нашли? – спросила она вкрадчиво и тут же ответила, не скрывая торжества:

– Мы нашли его на месте преступления! В загородном доме вашего мужа, рядом с телом потерпевшей гражданки Кочетовой!

Тут у меня в глазах потемнело, как будто внезапно наступили глухие осенние сумерки.

Если скандал в ресторане, голословные обвинения мужа и даже отпечатки моих пальцев на злополучной тяпке ничего не доказывают – то брелок… но как, черт возьми, он мог там оказаться?

– Вы только что сказали, что не были в загородном доме после того, как расстались с мужем, – продолжала Кудеярова, словно заколачивая гвозди в мой гроб. – Тогда как вы объясните появление там этого предмета? Ведь до ссоры с мужем у вас не было собаки! Кажется, вы говорили, что вашу собаку зовут Бонни? Это, если я не ошибаюсь, бордоский дог? – И она уставилась на меня ледяными глазами, и мне показалось, что температура в комнате понизилась градусов на десять.

– Может быть, не стоит дальше испытывать мое терпение и тратить драгоценное время? – проскрежетала она, как танковая гусеница на морозе. – Может, сознаетесь? Еще не поздно сделать чистосердечное признание и смягчить этим свою участь…

– Мне не в чем признаваться… – пробормотала я едва слышно.

На самом деле я уже ни в чем не была уверена.

Как брелок мог попасть на место убийства? Ведь я действительно не была в нашем доме с той самой ночи, когда сбежала после жуткого скандала…

Но тогда как это объяснить?

И еще одно. Увидев брелок, я вспомнила Бонни. Бедный пес остался один на улице, за ним некому присматривать… неужели он попадет в стаю бездомных собак, слоняющихся по пустырям и помойкам? Или – того хуже – его отловят во время очередной облавы…

– Не хотите облегчить свою совесть? – с явным сожалением протянула Кудеярова. – Ну что ж, придется снова отправить вас в камеру. Подумайте хорошенько, может, поумнеете…

И она нажала кнопку, вызывая дежурного милиционера. Напоследок мы обменялись взглядами с бывшим муженьком – он смотрел теперь с удовлетворением: досадные неприятности в виде хождения по очным ставкам и допросам для него закончились, можно отдохнуть. Еще путевочку, пожалуй, возьмет в теплые края, чтобы здоровье поправить и стресс снять!

«Упекут, – в полной панике думала я, – упекут меня на зону как пить дать. Срок дадут немалый, уж эта стерва постарается… Неужели все кончено?»

В кабинет вошел все тот же дядя Паша.

Я встала со стула, привычно заложила руки за спину и вышла в коридор.

Мы шли в уже знакомом направлении, к «обезьяннику».

Я мучительно думала о своем положении.

Оно было ужасным: Кудеярова нисколько не сомневается в моей виновности, и у нее достаточно улик, чтобы передать дело в суд. Ссора с Ольгой, орудие убийства с моими отпечатками, а самое главное – брелок от собачьего поводка.

Я никак не могла объяснить, как он мог попасть на место убийства.

Если только…

У меня шевельнулась смутная мысль, но додумать ее до конца я не успела, этому помешали объективные причины.

Мы прошли уже половину пути, как вдруг перед нами возникло неожиданное препятствие: справа по коридору в открытую дверь рослые грузчики вносили огромные картонные ящики. За ними присматривал молодой плечистый милиционер с детским веснушчатым лицом.

– Чего это таскают, Ласточкин? – поинтересовался мой конвоир, приостановившись перед дверью.

– Да это, дядя Паша, компьютеры новые привезли, – охотно ответил веснушчатый парень, поправив воротничок. – Будут, как его… информационный центр устраивать…

– Лучше бы премию выписали личному составу! – вздохнул дядя Паша. – Эй, ты чего! Держи, упадет!

Один из грузчиков споткнулся на пороге, и ящик, который он тащил на хребте, угрожающе накренился. Дядя Паша бросился его поддерживать, Ласточкин подскочил с другой стороны…

Я выглянула в открытую дверь.

Она выходила на зады отделения милиции, за ней виднелись большой двор, несколько гаражей, детская площадка, окруженная побуревшими кустами… одним словом, свобода!

На меня никто не смотрел, оба милиционера занимались коробкой с компьютером, которая все еще угрожающе балансировала на спине грузчика, и я бочком проскользнула в дверь, несколько шагов прошла медленно, чтобы не привлекать к себе внимания, а потом припустила со всех ног и юркнула за кирпичный гараж. Через несколько секунд за моей спиной раздались свистки, крики и топот, но я бежала так быстро, как могла, сворачивая в какие-то подворотни и закоулки.

Скоро звуки погони стихли, я перешла на шаг и отдышалась.

Весь Васильевский остров пронизан сетью проходных дворов, как дерево, источенное древоточцами. Всех этих дворов досконально никто не знает, даже местные старожилы, а человеку неопытному заплутать в них ничего не стоит. Я шла по очередному двору, совершенно не представляя, куда завели меня ноги.

Впереди возле покосившегося сарая сгрудилась группа подростков. Они оживленно обсуждали чей-то новый мотоцикл. Рядом с ними на растресканном асфальте стоял магнитофон, из которого несся оглушительный рэп.

Такие подростки в наши дни бывают столь же опасны, как стаи бродячих собак, и я попыталась осторожно их обойти, не привлекая внимания.

Однако не тут-то было!

Один из них, судя по всему – неформальный лидер, заметил меня и шагнул навстречу, широко раскинув руки и гаденько ухмыляясь, демонстрируя при этом отсутствие передних зубов:

– Какие люди к нам пожаловали – и без охраны!

Это был долговязый белобрысый мальчишка лет пятнадцати, с лицом, усеянным подростковыми прыщами, с огромным синяком под глазом и ломающимся юношеским баском. В его лице было опасное соединение трусости и наглости, он чувствовал за собой силу своей стаи и поэтому был особенно самоуверен.

– А ну, отойди с дороги! – прикрикнула я на него и решительно двинулась вперед.

– Этот двор – мой! – процедил наглый мальчишка и сплюнул мне под ноги. – Проход здесь платный. Плати – тогда пропущу!

– Отвали! Не до тебя мне! – Я сделала еще одну попытку миновать маленького паршивца, но он заступил мне дорогу.

Краем глаза я заметила, что остальные подростки бросили мотоцикл и с интересом наблюдают за нашей стычкой. Кроме них, во дворе не было ни одной живой души, так что рассчитывать я могла только на собственные силы.

– Не поняла? – Он уставился на меня исподлобья, и в его взгляде блеснуло что-то такое, отчего я всерьез испугалась. – Не поняла? Я могу повторить. Проход здесь платный, а для таких непонятливых, как ты, цена поднимается.

– И сколько же ты берешь за проход? – спросила я, пытаясь свести все к шутке и не показать ему свой страх. Вот еще навязались на мою голову! Опять же время дорого.

Щенки сбились в стаю. А ведь известно, когда имеешь дело со стаей бездомных собак, самое главное – не показать им, что ты их боишься. Почувствовав твой испуг, они непременно набросятся всем коллективом…

– Все деньги, какие у тебя есть, – процедил подросток.

– А у меня нет денег! – И я демонстративно вывернула карманы джинсов. Действительно, все мои деньги, так же как ключи от квартиры и мобильный телефон, остались в милиции.

– Так что облом у тебя вышел!

– Что ж это ты, тля, из дома без денег выходишь? – пожурил он меня. – Ну, раз денег нет, тогда ты меня поцелуешь! – Он ухмыльнулся. – И меня, и всех пацанов по очереди!

Я видела, что ему хочется покуражиться перед своими приятелями, так просто он меня не отпустит, но и поддаваться не собиралась.

– Размечтался! – огрызнулась я. – Сопли сперва подотри!

Он машинально потянулся к своему носу, но на половине движения остановился и перекосился от злости:

– Не хочешь по-хорошему, тля? Не хочешь – будет по-плохому! А ну, пацаны, ломай ее!

Я метнулась к подворотне, через которую несколько минут назад попала в этот злополучный двор, но откуда-то сбоку мне под ноги выкатился маленький сопливый мальчишка и вцепился в ногу, дико визжа:

– Стой! Стой, говорю! Эй, пацаны, скорее, я ее держу! Скорее, Гравицапа!

Я попыталась сбросить негодника, но он вцепился в меня мертвой хваткой и висел на ноге пудовой гирей.

Сзади уже приближался топот и пыхтение всей ватаги.

Я похолодела от ужаса. Казалось, еще секунда – и вся толпа навалится на меня…

И вдруг до меня донеслись испуганные возгласы, а затем – тяжелый топот и басовое гудение, напоминающее рев мощного мотоциклетного мотора или заходящий на посадку самолет.

Висящий на моей ноге недомерок отцепился и пустился наутек, в ужасе оглядываясь на что-то у меня за спиной. Я тоже невольно обернулась… и увидела, что ватага, которая только что преследовала меня, разбегается в разные стороны, а ко мне несется что-то огромное, светло-песочное, грозно рычащее…

– Бонни! – воскликнула я в восторге. – Бонни, дорогой, как же вовремя ты подоспел! Ой, только не это…

Мое предупреждение несколько запоздало: Бонни с разбега кинулся мне на грудь, я, само собой, не выдержала такого мощного удара, не устояла на ногах и повалилась на землю. Бонни склонился надо мной с самым виноватым видом и моментально облизал мое лицо шершавым языком.

– Бонни, Бонни! – растроганно повторяла я. – Я тоже очень тебя люблю… очень!

Наконец мне удалось подняться на ноги, отряхнуться и хоть немного привести себя в порядок. Бонни вертелся вокруг меня и радостно вилял хвостом.

Мы двинулись вперед. Теперь я никого не боялась: ни подростковых банд, ни бомжей, ни бездомных собак. Бонни кому угодно мог внушить уважение.

Однако радость по поводу благополучного избавления от непосредственной опасности была недолгой. Очень скоро я поняла, что идти нам, собственно, некуда.

Возвращаться домой нельзя.

Во-первых, у меня нет ключей, но это не главное. Даже если я смогу проникнуть в свою квартиру (точнее, в квартиру Ивана), там меня наверняка уже поджидает милиция.

А в милицию мне попадать никак нельзя: суровая Кудеярова выбрала меня в главные подозреваемые, больше того, она просто не сомневается, что я и есть убийца, и постарается убедить в этом всех остальных.

Собственно, это не составит особого труда: против меня – все улики, против меня – свидетельские показания, и в первую очередь показания моего замечательного мужа…

Подумав про него, я еще больше расстроилась.

Какой он все-таки негодяй! Жалкий, трусливый негодяй, всю жизнь загребающий жар чужими руками и выходящий сухим из воды! И как я умудрилась не заметить этого, прожив рядом с ним целых шесть лет! Вот уж верно говорят – любовь зла!

Кроме того, надо честно признаться себе – я так увлеклась своим садом, что почти не замечала мужа…

Ну ладно – муж, с ним все ясно. Но ведь против меня не только его показания, против меня очень серьезные улики…

Я вспомнила брелок с именем Бонни, найденный на месте преступления, и окончательно растерялась.

Как он мог туда попасть? Ведь я действительно несколько месяцев не была в том доме… но доказать это Кудеяровой будет невозможно. Потому что она уже решила для себя, что я и есть убийца…

И тут я поняла одну очень важную вещь.

Если я сумею догадаться, кто подбросил в загородный дом брелок от поводка, – я тем самым узнаю, кто убил Ольгу.

Собственно, это меня интересует только по одной причине: только так я смогу снять обвинения с себя самой.

Бонни как будто читал мои мысли, а может, я в задумчивости произнесла последние слова вслух. Потому что дог вдруг остановился, поднял лобастую голову и посмотрел мне в глаза.

Бонни умеет смотреть очень разнообразно и красноречиво. Например, когда он хочет выпросить кусок ветчины или котлету, он смотрит умильно, маслеными преданными глазками, да еще тихонько облизывается. Завидев вдали знакомую привлекательную собачку женского пола, Бонни смотрит на меня оживленно, нетерпеливо переступает лапами, как будто хочет сказать: «Не тяни время, видишь, у меня важное дело, скорей отцепляй поводок!»

Если же Бонни кажется, что меня кто-то хочет обидеть, он смотрит вопросительно, как будто спрашивает, загрызть этого негодяя прямо сейчас или подождать?

Бонни с моим муженьком никогда не встречался, может, это и к лучшему, потому что в случае свидания, боюсь, пес меня и спрашивать бы не стал, сразу на Володечку набросился.

Сейчас Бонни смотрел на меня очень серьезно.

«Хватит толочь воду в ступе! – говорил его взгляд. – Возьми себя в руки наконец и погляди фактам в лицо! Ты не была в том доме, уж я-то это точно знаю. И я тоже не был. Я тебя очень люблю, но ты ужасная растеряха и вечно все забываешь. Брелок ты зачем-то носила в сумке, с ним и в ресторан поперлась, хотя я тебя предупреждал, что не стоит этого делать. Или взяла бы меня с собой, уж я-то показал бы той сладкой парочке, где раки зимуют!»

Что верно, то верно, Бонни тогда очень не хотел отпускать меня в ресторан. Но я подумала, что это его обычные капризы, он вообще не любит оставаться один, и мы всюду ходим вместе – в магазины, на рынок, за квартиру заплатить и так далее.

– Что значит – я растеряха? – обиделась я. – А ты, выходит, у нас совестливый и памятливый, да еще обожаешь порядок? Да если хочешь знать, я тот брелок нарочно в сумку спрятала, чтобы ты его куда-нибудь не закатил!

Бонни посчитал мои слова провокацией и никак не отреагировал, а я продолжала думать.

К стыду своему признаюсь, что сумка у меня одна – я с ней сбежала из дома, с ней всюду и хожу: «и в церковь, и в баню, и в пир, и в мир», как говорила, помнится, бабушка. А впрочем, чего тут стыдиться? Ведь все мои вещи остались у бывшего мужа, в том числе и все сумки. И кто мог, выражаясь языком следователя Кудеяровой, иметь доступ к моей сумке в том ресторане, провались он вместе со своими слонами? Правильно, бывший муж и Ольга. Тогда во время ссоры я за сумкой не следила, кому надо, мог открыть ее и выкрасть брелок. Стало быть, все сходится на Володечке, он убил свою любовницу и подбросил брелок, чтобы свалить все на меня. Алиби можно заранее сфабриковать, уж интриговать-то он умеет, как никто другой. И персонал подбирать тоже – все сотрудники дамского пола отчего-то ему очень преданы. Иначе как объяснить, что ни одна из них в свое время не удосужилась снять трубку и по телефону быстренько известить меня о его любовных похождениях?

Остается последний вопрос: зачем? Вот именно, за каким чертом он это сделал? Чтобы получить дом в свое полное распоряжение? Тогда гораздо проще было бы ему убить меня – подстроить несчастный случай или оформить все как самоубийство. Алиби себе заранее обеспечить – и все, дело в шляпе, никто особо копать не станет, поскольку у меня нет влиятельных и въедливых родственников, некому будет милицию пинать.

И еще, как я ни зла на своего бывшего, все же не поверю, что он мог так изувечить близкую женщину тяпкой. Он про меня поверил, а я вот про него не могу. Тут нужны такие качества, которых у Володечки сроду не было. Ну, может, и к лучшему.

Однако вопрос о том, кто упер брелок из моей сумки, остается открытым. Вертелся там еще официант, но он вообще меня первый раз видел, ему-то зачем это надо? Из любви к искусству? Это маловероятно…

За этими безрадостными размышлениями мы с Бонни неторопливо брели по бесконечным дворам, переходя из одного в другой, и в конце концов зашли в тупик.

Это был еще один квадратный двор, заросший пожелтевшей травой. В него выходило своими задними стенами несколько домов позапрошлого века, и в одном из них был самый настоящий каретный сарай с огромными деревянными воротами.

То есть, конечно, каретный сарай здесь был лет сто назад, кто-то из местных жителей держал в нем свой экипаж – пролетку или ландо, а теперь, как нетрудно догадаться, сарай превратили в обыкновенный гараж.

Ворота были распахнуты, и в гараже пожилой дядечка возился со своим стареньким «жигуленком».

Я оглядела двор и поняла, что другого выхода из него нет, так что придется возвращаться прежней дорогой.

Развернувшись и прихватив Бонни за ошейник (а то еще побежит знакомиться с пожилым автолюбителем и напугает его до инфаркта), я зашла под арку, соединявшую этот двор с предыдущим, как вдруг оттуда донеслись приближающиеся шаги и голоса:

– Ну вот, последний двор проверим и пойдем назад. Выходит, упустили ее…

– Ну, Кудеярова нам устроит! Живьем шкуру сдерет!..

– Это точно…

Я с ужасом узнала голос милиционера дяди Паши, от которого совсем недавно сбежала. А упоминание о Кудеяровой лишило меня последней надежды.

Что делать? Сейчас милиционеры войдут под арку и столкнутся со мной нос к носу…

Конечно, можно отпустить Бонни… он на ментов как следует гавкнет, и я смогу проскочить мимо них и вырваться на свободу…

Но, во-первых, я совсем не хочу, чтобы ко всем моим неприятностям прибавилось нападение на милицию. А во-вторых, насколько я помню, на боку у дяди Паши болталась кобура с пистолетом. Кто его знает – вдруг он с перепугу пальнет в Бонни? Я не могу рисковать жизнью и здоровьем собаки!

Времени на раздумья не оставалось, и я трусливо шмыгнула обратно в тупиковый двор и остановилась в растерянности перед каретным сараем.