Колье примадонны

На даче был полный кошмар. От дома мало что осталось, и только там я узнала, что мама и Федор Иванович сгорели в доме. Не то спали крепко, не то дверь заклинило и они не успели выскочить – никто так и не узнал.

Насчет пожара было проведено расследование, и тоже ничего толком не выяснили. Не то проводка была временная, не то взорвался газовый баллон.

Но это было потом, а тогда, когда я пробормотала, что должна была ехать с ними, но не смогла, толстый пожарный пробасил:

– Ну, девушка, считайте, что вам повезло.

Повезло? Мне – повезло?

И я начала хохотать, постепенно хохот перешел в истерику, я смеялась и не могла остановиться, потом упала на обгорелую землю, и Викентий Петрович вызвал скорую. Точнее, меня забрала та самая машина скорой помощи, которая приехала по вызову пожарных.

Врач сказал, что в сгоревшем доме ему нечего делать, пускай сразу вызывают труповозку, а меня они прихватили и отвезли в обычную больницу. А там уже обкололи лекарствами, и когда я проснулась через сутки, то случившийся в соседней палате психиатр, вызванный к старухе в маразме, осмотрел заодно и меня.

Когда я начала отвечать на его вопросы по поводу случившегося, тут-то и настиг меня спазм. Горло сжало стальной петлей, я начала задыхаться и почувствовала, что умираю. Доктор сделал укол и выписал рецепт на таблетки, но сказал, что лучше к ним не привыкать, а постараться самой справиться. В случае если начнется очередной спазм, нужно сменить позу, встать, походить по комнате. Выпить горячего чаю, поесть.

Тогда я плохо его слушала, была сонная и равнодушная, его советы вспомнила потом.

Их похоронили вдвоем, естественно, в закрытых гробах. Всем занимались люди с маминой работы, помогли соседи.

Было лето, каникулы, так что в институте никто не узнал.

Как-то не было у меня близких подруг ни в школе, ни в институте.

Два месяца я провела в квартире, ни с кем не общаясь. Соседка Тамара Михайловна приходила изредка, приносила готовую еду, пыталась меня расшевелить.

Потом кончились таблетки, и, когда я пошла в поликлинику, участковый врач сказала, что она не может продлить рецепт, для этого нужно идти в психдиспансер и вставать там на учет. И спросила, уверена ли я, что мне это нужно?

Выйдя из кабинета, я поняла, что мне это не нужно. Как ни странно, после прекращения приема таблеток мне стало лучше. Я обрела ясность мысли, ушла сонливость, голова перестала быть тяжелой и гудеть, как треснутый колокол.

Я вспомнила наставления врача и пыталась справиться со спазмом с помощью движения и дыхания. Со временем стало получаться.

К осени встал вопрос о деньгах.

До этого я просто тратила деньги с маминой карточки, я знала код. Однако счет у мамы был небольшой, так что следовало оставить кое-что на черный день.

Я ушла из института и нашла работу – секретарем в одной небольшой торговой фирме. Денег платили мало, но на скромную жизнь хватит, решила я.

На работе никто не знал о моих семейных проблемах, я не рассказывала, так мне было легче.

Жизнь протекала неторопливо и скучно. Сотрудники со мной мало общались, исключительно по делу. Я и сама не стремилась как-то сойтись с людьми.

«Время лечит, – говорила соседка Тамара Михайловна, изредка заходя меня проведать, – ты молодая, будет у тебя новая жизнь…»

И только я начала было оживать и даже купила к Новому году новое платье, как жизнь снова доказала мне, что единственное, чего у меня в избытке, – это мое потрясающее, феноменальное невезение.

Не прошло и полгода с маминой смерти, как в моей жизни появился Борюсик. То есть не в жизни, а в квартире. И не в моей, а в квартире Федора Ивановича, ныне покойного.

Началось все с письма нотариуса, которое передала мне та же соседка. Я вечно забывала проверить ящик, потому что не ждала ни от кого писем, а рекламу просто выбрасывала, не читая.

Так что соседка подсуетилась и вытащила письмо из ящика сама.

В этом письме было написано, что я должна явиться такого-то числа к такому-то времени к нотариусу… – вот фамилию его я забыла, не то Дудукин, не то Зюзюкин, но это совершенно не важно – по поводу наследственного дела.

Я недоуменно пожала плечами, а соседка забеспокоилась. Призвала Викентия Петровича, и они хором растолковали мне, что, очевидно, все дело в квартире.

По их совету я взяла в нашей жилконторе справку о прописке, паспорт, свидетельство о смерти мамы, и в назначенный день отправилась к нотариусу.

В приемной сидели двое: женщина под шестьдесят с узкими, неприязненно поджатыми губами в красной помаде и с колючим взглядом стального цвета глаз, и рядом с ней примостился мужчина, очень на нее похожий: те же узкие губы, только без жуткой ярко-красной помады, тот же колючий неприязненный взгляд, только у нее на голове топорщилась «химия», а у него была обширная лысина, которая начиналась со лба и плавно переходила в затылок.

Мужчина был вроде бы молодой, но какой-то старообразный. Ясно было, что это мать и сын.

Она сидела прямо, не поворачивая головы, он все время ерзал на скрипучем стуле. Когда у него зазвонил мобильник, он вскочил было и направился в коридор, но был остановлен на полпути командным окриком матери:

– Борюсик!

Голос звучал как хлыст, так приказывают собаке:

– Сидеть!

Борюсик послушно сел. И вскоре из динамика прозвучала фамилия Федора Ивановича, и мы трое вошли в кабинет.

Нотариус был мужчина крупный, широкоплечий, представительный, одетый в дорогой костюм, который едва застегивался на нем.

Оказалось, что у Федора Ивановича было завещание, в котором он все оставлял моей маме. Но поскольку, как объяснил нотариус, ваша мать погибла вместе с ним и не успела вступить в права наследства, то вам, то есть мне, ничего не причитается. А квартира достается прямому наследнику, то есть родному сыну, вот этому вот Борюсику.

Я, конечно, была в шоке, но больше всего поразилась Борюсику. Вот этот вот – родной сын Федора Ивановича? Замечательного доброго дядьки, говорившего ласковым басом, певшего песни в ванной, так что мама смеялась и стучала в двери – дескать, соседи будут жаловаться, что музыку слишком громко включаем.

Я опомнилась, когда осознала, что все давно уже молчат и смотрят на меня.

– Но… – пробормотала я, – а мне где жить?

– Это нас не касается, – прошипела мамаша Борюсика, то есть бывшая жена Федора Ивановича (ужас какой, как он мог на ней жениться!), – так что выметайся из квартиры в двадцать четыре часа.

Тут вклинился нотариус и сказал, что поскольку я в той квартире прописана, то имею полное право там жить. Другое дело, что жилплощадь мне не принадлежит, но пока я не выписалась, то нечего ставить условия и сроки.

При этом он смотрел только на Борюсика, так что тот потупился и пробормотал что-то насчет документов.

На том мы расстались, причем нотариус нарочно задержал эту парочку, чтобы я спокойно ушла.

Дома томилась Тамара Михайловна, она выслушала мой рассказ и покачала головой. Потом сказала, что все, конечно, плохо, но не совсем, потому что если некуда меня выписать, то я могу жить в этой квартире сколько нужно, уж как-нибудь можно договориться.

На что ее муж только хмыкнул и сказал, что если сыночек пошел в мамашу, то это будет невозможно. Борюсика-то он не знал, а про жену бывшую от Федора наслышан достаточно, он от нее сбежал в чем есть, даже вещей ему не отдала.

Вскоре выяснилось, что сосед был прав.

От дальнейших воспоминаний меня отвлек звонок телефона. Звонила некая Евгения Васильевна, директриса детского садика, что находился во дворе дома с той самой квартирой, откуда Борюсик меня благополучно выжил. Но об этом после.

Я не удивилась этому звонку, потому что еще при маме подрабатывала в садике музыкальным работником. То есть обычно просто аккомпаниатором.

Говорила уже, что окончила музыкальную школу, так что играть на детсадовском пианино немудреные детские песенки было мне вполне по силам.

Садик был частный, директриса устраивала праздники, как она сама выражалась, «на высшем уровне», платила сразу, хоть и немного, но тогда я была студенткой, любые деньги годились.

Давно я там не была, не до того было, да и адрес поменяла.

Евгения Васильевна спрашивала, не смогу ли я заменить заболевшую аккомпаниаторшу, потому что у них праздник на носу, а Мария одна не справится. Мария – это музработник, кроме этого, еще режиссер всех праздников, дирижер хора и постановщик танцев.

Приходить нужно было прямо сейчас, чтобы застать Марию, а то она потом уйдет.

Я прикинула, что никакая работа мне сейчас не помешает, и согласилась.

Мария – женщина хорошая, невредная, но по ее изменившемуся лицу я поняла, что выгляжу не лучшим образом. Она ничего не спросила, я сама сказала, что недавно из больницы выписалась.

Да… только вчера, а кажется, что очень давно…

Мария усадила меня за рояль, наскоро объяснила сценарий будущего праздника, дала ноты и убежала. А я проиграла все песенки, отметила места, где нужно остановиться, где играть потише, а где, наоборот, громко, бравурно, и решила, что справлюсь.

Праздник завтра, значит, нужно привести себя в порядок, а то директриса выскажет мне потом все, что думает.

Я еще раз пробежалась пальцами по клавишам.

В это время в комнату заглянула нянечка тетя Валя и проговорила простуженным голосом:

– Людмила, вас Евгения Васильевна просит срочно к ней зайти!

Я вздохнула, встала и отправилась в кабинет директора.

Такой срочный вызов не сулил ничего хорошего. Евгения, наша директриса, вызывала сотрудников к себе в кабинет только для выволочки. Кроме того, тетя Валя очень чутко улавливала настроение директрисы, и, если это настроение было скверное, называла того, кого звали на ковер, полным именем и на «вы».

С другой стороны, мне-то чего бояться? Ну не даст она мне работы, так и ладно, не больно-то и хотелось.

Короче, я зашла в директорский кабинет.

Евгения сидела за большим письменным столом, под портретом Чайковского, и разговаривала по телефону.

Этот стол явно был слишком велик для директора маленького детского садика, и все сотрудники считали, что Евгения купила его исключительно для повышения своего статуса в глазах персонала и клиентов, как она называла родителей наших воспитанников.

Вообще, в этой директрисе было что-то от прежних, советских еще времен, хотя по возрасту она застала их еще совсем ребенком. Но, наверное, не зря говорят, что детские впечатления – самые сильные… Это мама так сказала, она с ней во дворе сталкивалась и в садик приходила, чтобы послушать, как я играю.

Стоп! Не думать о маме! Не хватало еще начать задыхаться при директрисе.

Итак, Евгения с кем-то разговаривала по телефону, и по ее интонациям, и даже по тембру голоса, сладкому, как кленовый сироп, можно было понять, что она откровенно заискивает перед своим собеседником, точнее – собеседницей.

– Да, Виктория Игоревна… конечно, Виктория Игоревна… непременно, Виктория Игоревна… да, я к вам подошлю человека… да-да, я все поняла… прямо сейчас…

Она закончила разговор, положила трубку, подняла на меня взгляд и проговорила совсем другим голосом, в котором сладости нисколько не осталось:

– Людмила, сейчас поедешь к нашей клиентке… очень важной клиентке. У нее есть какие-то ноты. Выберешь там то, что представляет интерес, и привезешь.

– Ноты? – переспросила я удивленно. – Какие ноты?

– Откуда я знаю какие! – фыркнула Евгения. – Ты ведь умеешь читать ноты. У тебя вроде музыкальное образование.

С этим я спорить не стала, хотя директриса прекрасно знала, что я всего лишь окончила музыкальную школу. Но это давало ей возможность платить мне меньше, чем положено.

Ага, можно подумать, что к ним в садик пойдет человек с консерваторским образованием! Раз дощечка, два дощечка – будет лесенка и так далее…

– В общем, поезжай, сделаешь там, что скажут. И помни, что это очень важная клиентка, – строго сказала директриса.

С этими словами она протянула мне листок с напечатанным адресом и опустила глаза, давая понять, что разговор окончен.

Я вышла из ее кабинета в полном недоумении.

Что за странное поручение?

Почему нужно разбирать какие-то ноты?

Впрочем, приказы начальства не обсуждаются. Если я откажусь, она мне работу не даст. Марию подводить неудобно, и денег совсем нету, последние в кафе отдала. А так завтра заплатят, да еще и накормят вкусно, у них всегда на праздник хорошо готовят.

Дом, куда направила меня Евгения, был старый, дореволюционной постройки, недавно отремонтированный и очень красивый – с колоннами по фасаду и двумя статуями по бокам от входа. От самого этого дома исходил аромат больших денег.

В подъезде сидел охранник, или консьерж, – уж не знаю, как его здесь называют. Это был дядька средних лет, в черной униформе, с лицом, преисполненным собственного достоинства.

Он спросил меня, к кому я иду, я назвала фамилию клиентки, он позвонил по телефону и важно сообщил, что меня ожидают.

Я поднялась на третий этаж пешком, чтобы рассмотреть лестницу, где на площадках были цветы и статуи.

Меня действительно ждали, дверь квартиры была слегка приоткрыта, и в дверях стояла молодая, ухоженная женщина с миловидным, округлым лицом.

– Меня прислала Евгения Васильевна! – сообщила я поспешно.

– Да-да, пойдемте! – хозяйка развернулась и пошла по длинному коридору, выдержанному в холодных голубовато-серых тонах, при этом она говорила озабоченным голосом:

– Понимаете, я бы не стала ничего делать, но мой муж… его покойная бабушка… она очень любила музыку и играла на пианино… и у нее было много старых нот. Я бы их просто выбросила, зачем хранить старый хлам, но муж… он отчего-то вбил себе в голову, что они, эти ноты, что-то из себя представляют. Что их нельзя просто так выбросить, что хотя бы часть нужно сохранить. Хотя бы в память о бабушке. Ну вот я и позвонила Евгении… Васильевне.

Мы подошли к очередной двери, хозяйка открыла ее и протянула руку приглашающим жестом:

– Вот, это здесь…

Комната, куда я вошла, разительно отличалась от остальной квартиры.

Все остальное, что я успела увидеть, было современное, в сдержанных тонах, ничего лишнего, сплошь стекло и металл, здесь же всюду были вышитые салфеточки, подушечки, коврики, старые кресла с потертой обивкой.

Хозяйка перехватила мой взгляд и проговорила с некоторым смущением:

– Вот в этой комнате она и жила, бабушка мужа. И все здесь было устроено по ее вкусу. Я ей предлагала сделать приличный ремонт, заменить мебель, но она не соглашалась, ей так было уютнее. Ну сейчас, конечно, мы все переделаем, но вот муж настаивает, чтобы я куда-то пристроила бабушкины ноты…

Я слушала ее вполуха и оглядывалась.

Да, все здесь было такое старое и вместе с тем такое уютное: туалетный столик с зеркалом, на этом столике были расставлены флакончики и баночки, и еще несколько фарфоровых слоников.

А потом я обернулась…

И увидела картину.

Портрет женщины.

И у меня перехватило дыхание.

Строгое, красивое лицо, высокая прическа.

Длинное вечернее платье из жесткой, чуть отсвечивающей серебристой ткани, а на шее…

Ожерелье из голубоватых камней. В центре – самый крупный, овальный камень.

Скорее всего, сапфиры.

В общем, женщина на портрете была удивительно похожа на манекен, который я нашла в потайной комнате.

Только лицо, конечно, не такое, но было ясно, что тот, кто усадил манекен в кладовке, видел этот портрет и как мог постарался, чтобы было похоже.

На какое-то время я лишилась дара речи.

Не только речи – я ничего не слышала и ничего не видела, кроме этого портрета.

Наконец до меня дошли слова хозяйки:

– В общем, посмотрите, что здесь может пригодиться.

Я с трудом отвела глаза от портрета и посмотрела на хозяйку.

Она стояла перед деревянной этажеркой, где были большой стопкой сложены ноты. Старые, пыльные, сильно потрепанные, в пожелтевших переплетах.

– Ну вы уж тут разберетесь самостоятельно! – проговорила она и вышла из комнаты.

А я снова уставилась на портрет.

Он просто притягивал мой взгляд.

Кто эта женщина?

И почему она так похожа на тот манекен, спрятанный в тайнике в моей комнате?