Лямур, тужур и абажур

Тьфу, типун мне на язык, покойника нам тут еще не хватало!

Геннадий Серафимович открыл торбу и достал оттуда альбом с репродукциями, большую папку с гравюрами и еще какие-то тетрадки. Вещей в торбе не убавилось.

– Все мое ношу с собой! – усмехнулся он, перехватив мой заинтересованный взгляд.

Надо думать, мои подозрения беспочвенны, подумала я, ведь говорила же Маша, что Геннадий Серафимович все время сидел, окруженный студентами, и сумку взять никак не мог. Впрочем, Маша много чего говорила. А еще больше недоговаривала. Это мы проясним вскорости.

– Не буду вам мешать! – Я с сожалением оторвалась от созерцания неземных глаз господина Зоренко. – Всего хорошего!

– А могу я узнать, как вас зовут? – Он подался ко мне, стремясь удержать, но задел папку, и рисунки высыпались на пол. Там были фрагменты старых зданий, замков и крепостей. Пока Геннадий Серафимович их собирал, я улизнула.

На лестничной площадке я погляделось в большое зеркало. Откровенно говоря, ничего особенного. Собираясь на разведку, я оделась нарочито скромно, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. Волосы тоже заколола почти гладко, глаза едва подвела. Так что вовсе незачем было господину Зоренко проявлять ко мне повышенный интерес. Не в том я виде, чтобы такой импозантный мужчина не хотел меня отпускать. И это в институте, где полно хорошеньких молоденьких студенток, которые влюблены в него если не все, то через одну! Может, он просто самый обычный бабник, который не пропускает ни одной юбки? Да бог с ним совсем…

Я поднялась на второй этаж и нашла двести сороковую аудиторию.

Дверь аудитории была закрыта – видимо, лекция еще не закончилась.

Стараясь не скрипеть, я приоткрыла дверь и проскользнула в помещение.

Как обычно в институтских аудиториях, скамьи располагались амфитеатром, спускаясь к столу преподавателя.

Лектор, крупный представительный мужчина лет пятидесяти с роскошной седой гривой, не сидел за столом. Он метался по сцене, как ярмарочный зазывала, размахивая руками, и вещал хорошо поставленным голосом:

– В этом диком мире, лишенном порядка и цивилизации, в мире, где все воевали со всеми и на каждом шагу путнику грозили грабители и разбойники, только монастыри были оплотом цивилизации и культуры! Только монастыри могли обеспечить сохранность произведений культуры и искусства!

В первых рядах сидели явные отличницы, не спуская глаз с преподавателя и ловя каждое его слово. Разумеется, они его не только слушали, но и записывали, причем некоторые, как я заметила, под копирку – для себя и «для того парня».

На задних рядах все занимались своими делами – одна девушка вдумчиво красила ногти, другая писала эсэмэску, двое лохматых парней играли в шахматы, поставив на скамью между собой маленькую доску.

Я пригляделась к Машиным однокашникам, и первое, на что обратила внимание, – в основном все студенты и особенно студентки были очень хорошо одеты и явно не бедны. На скамейках небрежно валялись дорогие куртки и пальто, даже несколько норковых шубок. И сумки у них были такие, какие мне самой и не снились, – две или три настоящие Luis Vuitton, причем не китайская подделка, а самый что ни на есть оригинал, уж поверьте мне, одна от Gucci, одна от Chanel…

И вот что я подумала: почему при таком богатом выборе неизвестный воришка польстился на скромную Машину сумку, а не взял одну из этих дорогущих?

Возможно, потому, что Машина сумка удобнее лежала, попала, так сказать, под руку…

Возможно, но все же некоторые сомнения у меня остались. Не все укладывалось в эту версию.

– И только в монастырях, – доносился до последних рядов рокочущий голос лектора, – только в монастырях развивалась наука – астрономия, химия, медицина…

– Шах и мат! – радостно завопил один из шахматистов.

– Что там происходит? – рассвирепел лектор. – Молодые люди, я вам не мешаю?

– Викентий Константинович! – бросилась на помощь однокашникам одна из отличниц. – Я не успела записать, какие науки развивались в монастырях, – алхимия, астрология, а еще какая?

– Как вы меня слушали, Филимонова?! – возмущенно зарокотал преподаватель. – Удивляюсь на вас! Вы такая серьезная, ответственная студентка и так невнимательны! Алхимия и астрология не имеют никакого отношения к науке! Это лженауки, которые пробиваются рядом с подлинно научными знаниями, как сорняки рядом с лекарственными травами и злаками! Разумеется, в монастырях им не было места… там, как я вам уже сказал, развивались химия, астрономия, медицина, а также история, математика и другие науки… Выдающийся средневековый ученый Николай Кузанский был архиепископом, великий Роджер Бэкон был монахом-францисканцем…

– Извините, Геннадий Константинович! – пролепетала отличница с виноватым видом. – Наверное, я неправильно расслышала… мне показалось, вы сказали…

Лектор хотел ей что-то возразить, но в эту самую секунду раздался звонок, извещающий о завершении занятия. Студенты повскакали с мест, зашумели и потянулись к выходу. Я заметила среди них нашу клиентку и окликнула ее:

– Маш, постой, поговорить надо!

Увидев меня, она переменилась в лице, испуганно огляделась. Рядом с ней шла довольно эффектная девица в красном пальто, с рассыпанными по плечам темными волосами.

– Лен, ты иди! – обратилась к ней Маша. – У меня тут кое-какие дела…

Брюнетка пожала плечами, выразительно хмыкнула и удалилась из аудитории.

– Зачем вы… ты… зачем ты пришла сюда? – проговорила Маша вполголоса, подойдя ко мне.

– Вот интересно! – Я оглядела ее с ног до головы. – Как же ты хочешь, чтобы я нашла твою сумку, не побывав на месте… преступления? Я, между прочим, работаю над твоим делом!

– Тсс! – она прижала палец к губам, завертела головой. – Я не хочу, чтобы пошли разговоры…

– Ну, пойдем в какое-нибудь местечко, где можно спокойно поговорить! – смилостивилась я. – Есть тут поблизости какое-нибудь кафе или бистро?..

– Конечно! – Маша заторопилась, вышла из помещения и вскоре привела меня в небольшую кофейню, расположенную здесь же, в институтском здании.

Мы взяли по чашке кофе и устроились в уголке зала.

– Вот что, подруга, – негромко проговорила я, как только мы сели за стол, – колись.

– В каком смысле? – испуганно пролепетала Маша.

– В самом прямом. Признавайся честно, в чем дело с твоей сумкой. Как же мы с Василием Макаровичем найдем, если ты не говоришь нам правду?

– С чего ты это взяла? – лепетала она, пряча глаза. – Я вам сказала правду…

Тут уж я окончательно убедилась, что она темнит. Это было у нее прямо на лице написано.

– Я тебе объясню, – начала я, сверля ее пристальным взглядом, который долго отрабатывала перед зеркалом. – У вас здесь часто воруют сумки, это я уже выяснила…

– Ну да!.. Вот и у меня украли…

– Подожди, не перебивай. Ты сама сказала, что ничего особенно ценного у тебя в сумке не было, только документы. А как раз документы из украденных сумок подбрасывают вахтерше тете Гале. У нее там целый склад скопился зачеток и студенческих билетов. Так что никому из студентов не приходит в голову обращаться к частным детективам, все просто идут к тете Гале. Это и проще и дешевле – подарить ей коробку конфет, и дело с концом!..

– Я у нее уже спрашивала… – отозвалась Маша, опустив глаза. При этом вид у нее был самый подозрительный.

– Нет, не убедила! Ты – девушка небогатая, так?

– Ну, так… – признала она очевидное.

– А наши услуги стоят не так уж дешево, хотя и дешевле, чем у других агентств… Нет, подруга, ты нам сказала, может быть, и правду, но уж точно не всю!..

Она потерянно молчала, и я предприняла еще одну попытку расколоть девчонку:

– Опять же, я посмотрела сегодня на твоих приятелей, с кем вы вместе грызете гранит науки и искусства, и убедилась, что у них полно сумок, гораздо более привлекательных для вора, чем твоя. Одна сумка от Luis Vuitton стоит не меньше двадцати тысяч. И денег в ней явно больше, чем в твоей… так что у тебя концы с концами явно не сходятся! Если ты хочешь, чтобы мы нашли твою сумку, – говори правду! Иначе мы тебе ничем не сможем помочь!..

Маша, конечно, возразила бы, что за дорогими сумками и следят внимательнее, но, видно, воля к сопротивлению уже подошла к концу, и она сдалась:

– Ну да, ну да! Я не все сказала… в этой сумке была одна дорогая вещь…

Она снова замолчала, и мне пришлось ее поторопить:

– Ну, уж если начала – продолжай, а то мы только впустую тратим время. Которое, между прочим, ты оплачиваешь!

Она вздохнула и продолжила:

– Там был кулон. Очень дорогой и красивый. И самое главное – чужой… мне его непременно нужно к следующим выходным вернуть! Непременно…

– Уже лучше! – оживилась я. – Кулон – это что-то конкретное, а то – сумка, документы! Кому они нужны-то…

Маша надолго замерла, уставившись в пустую чашку из-под кофе, словно собралась гадать на кофейной гуще. Нет, определенно, слова из этой тетехи приходилось вытягивать клещами!

– Ты пирожные любишь? – решила я сменить тему.

– Я сладкого не ем! – Она отшатнулась от меня так резко, что едва не уронила стул. – Я на диете…

– Болеешь, что ли, чем? – полюбопытствовала я – так, для разговора.

– Нет, просто стараюсь сохранить фигуру…

Фигуру… Я оглядела ее всю, с ног до головы – худущая, бледная, «краше в гроб кладут», как говорила моя бабушка. Ручки-ножки тоненькие… «Были бы кости, а мясо нарастет» – эта фраза тоже из бабушкиного репертуара, однако в Машином случае и косточки какие-то ненадежные.

– Ты посиди пока тут, только не убегай, все равно найду! – пообещала я строго.

Маша и сама поняла, что ей никуда от меня не деться, и покорилась судьбе, только в глазах ее блеснули слезы. Но я не стала поддаваться неуместной жалости. В конце концов, она сама к нам обратилась, а всякая инициатива, как известно, наказуема!

За стойкой стояла симпатичная тетенька в белой крахмальной наколке. Она улыбнулась мне и указала на стеклянный прилавок. Для Маши я выбрала булочку с маком и горячий бутерброд с ветчиной и сыром. Для себя – один бутерброд, потом махнула рукой и, поддавшись на уговоры буфетчицы, попросила еще шоколадную конфету с орехами.

Вернувшись за столик, я застала там колоритную компанию. Трое парней самого удивительного вида стояли над Машей и оживленно переговаривались. Один был высокий, как жердь, руки его, непропорциональной длины, висели едва ли не до колен. Именно висели, а когда он двигался, то свободно болтались, как у тряпичной куклы. Половину его лица закрывали длинные и жидкие волосы тускло-серого цвета. Второй был пониже ростом и вовсе лысый. Или, скорее, бритый наголо, зато на подбородке виднелась бороденка самого гнусного вида, а в ухе – массивная серебряная серьга. На нем красовались джинсы, разорванные в самых различных местах, и куцый джемперок с вытянутыми локтями. Третий был маленький и вертлявый, пышные черные волосы вились кольцами, он прихватывал их резинкой. На нем болталась какая-то бесформенная хламида, до того пестрая, что у меня зарябило в глазах.

– Галкина, ты чего тут сидишь? – говорил лысый, нависая над Машей. – Кофеем надираешься? А на лекцию кто за тебя пойдет?

– Малкина у нас и так умная, Гоголя с Гегелем не путает, – усмехнулся высокий. – Ей лекции ни к чему.

В общем, шел обычный студенческий треп, и совершенно незачем было Маше бледнеть и ерзать на стуле.

– Ребята, идите, я занята, – дрожащим голосом проговорила она, но на троих прохиндеев это не произвело никакого впечатления.

– Палкина занята? – весело изумился чернявый. – И чем это, интересно знать? Какие-такие у нее дела?

Маша сделала попытку привстать и оглянулась на меня. Тут же высокий нажал ей на плечи и насильно усадил на стул. Лысый перехватил ее взгляд и воззрился на меня.

– О, ребята! – заорал он в полном восторге. – Я понял! У Чалкиной завелся сердечный друг – вот эта вот тетя! Галкина, да ты лесбиянка? Не бойся, мы никому не скажем!

– Силиконов, прекрати! – закричала Маша на грани истерики. – Как ты можешь?

Я поняла, что передо мной стояла неразлучная троица – Звонарев, Силиконов и Каплер – те трое парней, которые остались последние в аудитории вчера, когда у Маши украли сумку. Понятно теперь, почему Маша ничего им не сказала, все равно ничем не помогли бы, а только гадостей наговорили.

– Уж извините, что нарушили ваше уединение! – глумливо расшаркался чернявый. – Что ж ты, Палкина, нас с дружком не познакомишь? Не чужие все-таки…

– Вот именно! – Лысый ловко ввинтился между нами и схватил с тарелки булочку с маком.

Я оторопела от такой наглости, а этот паразит откусил едва ли не половину и положил булку снова на тарелку.

Я, конечно, девушка не то чтобы скромная, но неконфликтная. Сама на скандал нарываться никогда не стану, а если меня обругают, к примеру в общественном транспорте, предпочитаю лишний раз промолчать. И в семейной жизни вечно я своему муженьку уступала. За что и получила. Но сейчас я находилась на работе, и это придавало мне решимости. Кроме того, дядя Вася в доступной форме объяснил мне, что профессия частного детектива довольно опасная, и показал несколько простых способов, как можно постоять за себя.

Я поставила тарелку на стол, и через наши головы к ней тут же потянулся самый высокий из парней. Своей длинной клешней он нацелился на мою конфету. Но не тут-то было. Я довольно чувствительно ударила его по руке и тут же всем весом наступила ему на ногу. Парень охнул и отскочил от стола, ему стало не до конфеты.

– Теперь с тобой, – сказала я лысому, пренебрежительно окидывая взглядом его драные джинсы. – Не холодно? Яйца не отморозишь? Или они тебе не нужны? – Я указала глазами на серьгу в его ухе.

Где там носят эти голубые серьгу, в каком ухе, в левом или правом, мне без разницы, права я была или не права насчет лысого, но он, кажется, обиделся. Во всяком случае, очень удивился – похоже, впервые получил отпор.

– А теперь, козлы, срочно отвалите от нее как можно дальше! – сурово сказала я. – Ты, голодный, булочку можешь доесть, если уж совсем обнищал, я Маше еще куплю.

– Ребята, – очнулся чернявый, – что она себе позволяет?

Быстрым движением я схватила его за волосы и дернула изо всех сил. Волосы выдержали – крепкие, густые, зато у парня чуть искры из глаз не посыпались.

– А тебя, гаденыш, отдельно предупреждаю, – прошипела я, – чтобы близко возле Маши не видела. Иначе будешь иметь дело со мной! Понял или повторить еще раз?

Напоследок я еще сильнее дернула его за волосы.

– Девочки, ваши бутерброды готовы! – крикнула буфетчица от стойки. – А для тебя, Силиконов, у меня вчерашние булочки есть, так и быть, даром отдам, если ты такой голодный!

Оказывается, она все слышала. И подмигнула мне, подавая горячие бутерброды.

– Чего они к тебе прицепились? – поинтересовалась я, когда вся компания позорно ретировалась.

Маша молча пожала плечами.

– Ты что, подальше послать их не могла?

– У нас так не принято… – прошелестела она.

– Чего? – Я едва не подавилась ветчиной. – Не принято подонков на место ставить?

– Они не подонки, а интеллектуалы, – высказалась Маша, – у них свой образ мыслей. Этот Силиконов – вообще гений, он такую работу написал о влиянии иранской миниатюры на развитие русской иконописи, что все ахнули!

– Не знаю, может, он и гений, – в сомнении ответила я, – но по поведению полный урод и хам. Видят, что ты, как треска вареная, не можешь их отшить, они и лезут.

Маша молчала, подавленно глядя в тарелку.

– Ладно, – опомнилась я, – мы от темы отвлеклись. Давай-ка ты мне подробненько расскажешь о своем кулоне, как он выглядел и, самое главное, откуда он у тебя взялся.

Понадобилось впихнуть в нее бутерброд и мою шоколадную конфету, чтобы у этой несчастной появились силы для рассказа.

Маша Галкина жила вместе с матерью, отца у нее никогда не было. Откровенно говоря, в детстве она и маму не помнит – та всегда работала, возвращалась домой очень поздно. Машу воспитывала бабушка, но не родная, а двоюродная, мамина тетка. Тетка эта жила отдельно, но приезжала каждый день, если Маша болела или в садике был карантин. В остальное время Маша допоздна сидела в садике, в полутемной комнате – в группе гасили свет для экономии электричества. Дежурная воспитательница сердилась на Машину маму, что та приходит позже всех, но высказать ей свои претензии боялась – мама могла так отбрить, что закачаешься, да еще и директрисе нажаловаться.

С мамой вообще люди старались как можно меньше общаться – их отпугивал ее колючий взгляд и суровое выражение лица.

Вечерами мама с Машей почти не разговаривали – мама раз и навсегда объяснила дочери, что она много и тяжело работает, дома ей нужно хоть немного отдохнуть, и чтобы Маша не лезла к ней со всякой ерундой.

Так что Маша с малых лет привыкла занимать себя сама. Она вообще росла тихой, послушной девочкой, робкой и незаметной.

Однако лет в пять все же поинтересовалась, где ее папа и почему она его никогда не видела. Вопрос этот она решилась задать бабушке. Та расстроилась, погладила ее по голове и купила внеочередное мороженое. Но Маша не отставала, тогда бабушка посоветовала ей обратиться к маме.

– Что я, крайняя, в самом деле! – говорила бабушка по телефону своей близкой подруге тете Вале. – Сама напортачила, сама пускай и отдувается! А я тут при чем, как я ребенку все объясню?

Маша тогда не поняла, что значит «напортачить», но вечером за ужином выпалила, дивясь собственной смелости:

– Где мой папа?

Мама вздрогнула и выронила вилку. И долго искала ее под столом. А когда снова села на стул, то взгляд был такой же, как всегда, – холодный и колючий.

– У тебя его нет! – отрезала мать и налила себе чаю.

– Так не бывает! – Маша вспомнила, как в садике Танька Соловьева стремглав несется к синей машине, откуда машет ей светловолосый кудрявый дядя, как другой дядя, постарше, с седыми висками, ждет Димку Крутикова и при встрече подбрасывает его высоко в воздух. Даже у толстого картавого Кольки Голубца есть папа – маленький, кривоногий, от которого противно пахнет, а воспитательница ругается и говорит, чтобы не приходил за ребенком пьяный.

– Так не бывает, – повторила Маша, как могла твердо, – у всех детей есть папа.

– Он с нами не живет, – мама говорила, почти не разжимая губ.

– Почему? – Маша уже перестала удивляться своей смелости.

– Потому что он нас бросил! – Мама повысила голос. – Он нам не нужен, мы прекрасно проживем и без него! И чтобы больше я не слышала от тебя никаких разговоров на эту тему!

Когда мама повышает голос, лучше с ней не спорить, эту истину Маша усвоила с пеленок. Ужин закончился в полном молчании, Маша даже, давясь, доела ненавистные резиновые сосиски.

У бабушки все было очень вкусно, она пекла румяные пироги с капустой, жарила замечательные блинчики с яблоками, Маше очень нравилось заворачивать их аккуратными треугольничками. Иногда они с бабушкой вместе пекли песочное печенье – бабушка раскатывала тесто, а Маша формочками вырезала из него различные фигурки. Еще ей очень нравились слоеные пирожки с мясом – крошечные, на один укус, смеялась бабушка.

Дома же вечно были сосиски, даже в выходной, мама повторяла, что ей некогда готовить для Маши разносолы.

О папе они больше не говорили, но Маша много про него думала. И сумела вызвать в душе одно воспоминание: сильные мужские руки поднимают ее в воздух, она прижимается к слегка колючей щеке, а земля где-то далеко внизу.

Возможно, это и был папа? И что значит – бросил? Взял на руки и бросил вниз? Маша такого не помнит, хотя, если падать с такой высоты, было бы больно. Вон позавчера она споткнулась и расшибла коленку, мама еще очень рассердилась, потому что пришлось возвращаться, чтобы переодеть рейтузы, так коленка болит до сих пор…

Маша больше не смела задавать вопросы про папу, но мама сама нет-нет да и напоминала ей, что папа Машу бросил и не хочет ее знать. К тому времени уже в школе Маша узнала, что бывают семьи, где родители расходятся, но папа хотя бы раз в месяц встречается с ребенком и дарит ему подарки. Или даже берет с собой в отпуск.

У Маши было все самое необходимое, раз в полгода мама брала ее в магазин и покупала все, что нужно, особенно не выбирая. А желанные подарки всегда приносила бабушка. Мама только поднимала брови, видя обновки и игры, но ничего не говорила, ей было некогда. Отдыхать Маша с бабушкой ездили в дом отдыха под Зеленогорском. Свой отпуск – не больше десяти дней – мама проводила в санатории без Маши.

Маша привыкла к такой жизни, она любила бабушку, которая баловала внучку, как могла, обращалась с ней ласково. Они много гуляли по лесу, бабушка рассказывала Маше про каждое дерево и про каждый цветочек, названия были какие-то забавные – «венерин башмачок», «разрыв-трава», «болиголов», «зверобой»…

Как отдыхать с мамой, Маша понятия не имела. В те короткие часы, что они проводили вместе дома, мама вечно выглядела хмурой и озабоченной, часто разговаривала по телефону отрывистыми фразами и допоздна просматривала какие-то бумаги. Маша своим детским умом понимала ясно, что там, в лесу, среди деревьев и трав мама была бы неуместна. Там люди гуляют расслабленно, с улыбкой на лице вдыхают воздух, напоенный ароматом нагретой сосны. Или присаживаются на бревнышке, подставив лица неяркому лесному солнышку. Маша не представляла свою мать в простом летнем платье в цветочек, она привыкла видеть ее всегда в деловом костюме.

Об отце Маша не вспоминала, не было в ее жизни такого понятия. К тому же мама так часто твердила, что Маша была не нужна ему с самого начала, что девочка наконец уверилась, что мать права.

Скандал разразился, когда Маше было тринадцать лет. Маме на работу позвонила какая-то женщина, представилась женой ее бывшего мужа и очень просила, чтобы мама брала с ее мужа поменьше денег – дескать, у них трудное финансовое положение, она сейчас не работает, а у нее, матери, деньги и так есть, она зарабатывает гораздо больше, чем отец ее дочки.

Неизвестно, что ответила ей Машина мама – возможно, стала отнекиваться и объяснять, что денег с Машиного отца она никогда не брала, возможно, грубо обругала – она это умела. А скорее всего, просто повесила трубку. И поехала к бабушке, потому все происходило во время весенних каникул, и Маша жила там. Мама приехала днем, уйдя с работы, что было делом неслыханным.

Ух как она кричала! Оказывается, бабушка все это время поддерживала связь с Машиным отцом, рассказывала о Машиной жизни, показывала фотографии, брала у него деньги, на которые покупала Маше одежду и подарки вроде бы от себя. Бабушка пыталась оправдываться – она ничего плохого не делала, копейки из тех денег себе не взяла, ребенку пыталась жизнь облегчить…

Мать была в такой ярости, что Маше хотелось спрятаться в шкаф, чтобы не видеть малинового лица и капель пота, стекающих по подбородку на воротник очередного делового костюма. Или закрыть глаза и очутиться далеко-далеко от этой комнаты, которую Маша так любила, от воплей матери, ее колючего ненавидящего взгляда, ее ранящих слов.

Бабушка внезапно махнула рукой и села на диван, напряженно прислушиваясь к чему-то внутри себя.

– Чтобы я тебя больше возле ребенка не видела! – отчеканила мать холодным голосом, внезапно успокоившись. – Не смей даже звонить! Знать тебя не желаю!

Бабушка ничего не ответила, она сидела бледная, и губы ее дрожали.

Мама схватила Машу за руку и ушла. Всю дорогу они молчали, Маша боялась сказать хоть слово. Дома мать собрала все подарки, что Маша получала от бабушки за много лет и выбросила их в мусоропровод. Маша снова не посмела перечить.

– Чтобы больше не смела ходить к этой… к этой… – мать сделала над собой явственное усилие, чтобы не сорвалось бранное слово.

«Как они мне все надоели! – думала Маша, лежа ночью без сна. – Все время врут, уже невозможно понять, как же все обстоит на самом деле. Был ли он вообще – мой неизвестный папа? Если он есть и живет в нашем городе, отчего бабушка никогда о нем не говорила? Тоже врала…»

После того случая мама накупила Маше всевозможных тряпок, а также плеер, компьютер и еще многое другое. Теперь она никогда не отказывала Маше в деньгах, только просила сказать, на что они нужны. Деньги у мамы водились, она отлично зарабатывала, они поменяли квартиру, купили новую мебель, плазменный телевизор и музыкальный центр. Машина маме не требовалась, теперь каждое утро у подъезда ее ожидала служебная «Ауди» с водителем – солидным немногословным Михаилом Петровичем. Мама работала главным бухгалтером крупной торговой фирмы и буквально пропадала на службе. Но Маша не была предоставлена самой себе, мама нашла женщину, которая убирала квартиру, готовила и даже встречала иногда Машу, когда она возвращалась домой после художественной школы.

Это тоже было новшеством. Маша с детства хорошо рисовала – привыкла проводить долгие часы одна с альбомом и красками. Поначалу мама и слышать не хотела о рисовании – баловство это, несерьезное занятие, но после разрыва с бабушкой вдруг уступила.