Последняя драма Шекспира

Театр назывался Средний драматический. Назван он в свое время был так, поскольку находился на Среднем проспекте Васильевского острова, однако злые языки поговаривали, что театр полностью соответствует своему названию – репертуар средненький, ни одной приличной постановки, выдвинутой не то что на «Золотую маску», но и на местную премию «Золотой софит». Режиссура соответствующая, и актеры так себе, собранные с бору по сосенке.

Однако в последний год пришел новый главный режиссер, который театр преобразил. Кое-кого из актеров переманил из других театров, кого-то нашел в провинции, кого-то взял прямо из Театрального института. Полностью сменили репертуар, а поскольку все хорошее быстро становится известным, то публика в театр повалила валом. Билеты были раскуплены на многие месяцы вперед, потому что театр хоть и назывался Средним, на самом деле был маленьким. В нем имелся лишь один зал, и тот небольшой, всего на сотню мест.

Ставили Чехова и Вампилова, Островского и братьев Пресняковых, и, наконец, выражаясь словами героя культового советского фильма, Главный решил замахнуться на Вильяма нашего Шекспира. Начали, как ни странно, с «Отелло».

Спектакль уже несколько месяцев шел с аншлагом. И сегодня, судя по всему, актеры не обманут ожидания зрителей.

Буфет в театре был, хотя и небольшой, всего несколько столиков, которые были всегда заняты. Так что две семейные пары стояли в углу с бокалами коньяка и вели беседу.

Дамы были немолоды, но достаточно ухожены и хорошо одеты. Одна слегка полноватая, с приятной улыбкой, ее светлые волосы лежали пышной волной. Вторая дама была худой и слишком сильно накрашенной, да еще и загорелой сверх меры, так что сразу становилось ясно – загорала она в солярии.

Мужчины же создавали художественный контраст – у полноватой дамы муж был высок и худ, как жердь, а у худой имел внушительный начальственный живот, и абсолютно лысая голова его лежала на плечах, как арбуз на блюде, без намека на шею.

Как водится, в антракте обсуждали спектакль.

– Ну не знаю, – тянула худая брюнетка, – мне коллега на работе очень рекомендовала, сама она прямо в восторге, а я что-то ничего такого не вижу. И эти маски…

– Это режиссерский прием, – улыбнулась полноватая блондинка, – теперь каждый старается самовыразиться как может. Вот он так видит героев Шекспира.

Действительно, идея режиссера заключалась в том, что все без исключения действующие лица были в масках. Поскольку действие пьесы происходит в Венеции, маски были самые разные – какие в Венеции носят на карнавале. А потом, хоть герои и перебрались на Кипр, маски все равно не снимали.

Отелло был в маске свирепого негра с выпуклыми красными губами, Дездемона – в маске трогательной кукольной блондинки, Яго – в маске опереточного злодея…

– Он таким образом дает актерам свободу высказаться, – вмешался худой муж полной блондинки, – они играют телом и голосом, режиссер считает, что так они смогут выразить гораздо больше, ну, когда их лица скрыты от публики.

Жена улыбнулась ему ласково и одобрительно, чувствовалось, что эти двое по-настоящему любят театр и понимают друг друга с полуслова.

– Кстати, о теле, – оживился мужчина с животом, – эта Дездемона… какая-то она неловкая. По пьесе она молода, а в жизни-то не так чтобы, хоть и в маске, и худа не в меру, простым глазом видно… Эти-то, в Венеции, небось в теле были.

Он единственный из всех пил не коньяк, а минеральную воду без газа, потому что привез жену в театр на машине, и оттого был в плохом настроении.

– Кто – Анна Коготкова? – рассмеялась блондинка. – Верно заметили, возраст у нее не для Дездемоны, к сороковнику катит. Но это же театр, у него свои законы.

– Сорок два! – безапелляционно сказала ее подруга, которая всегда была в курсе самых свежих сплетен и слухов. – И еще я слышала, что ее любовник недавно бросил, так что сейчас она находится явно не в лучшей форме.

– Все-то вы, бабы, знаете, – вздохнул живот и потянул свою жену в зал, тут как раз и звонок прозвенел.

В последнем акте драм Шекспира всегда происходит все самое интересное, кульминация, накал страстей, а потом все умирают. Ну, по крайней мере, основные персонажи. Мужчина с животом не был завзятым театралом, согласился на поход в театр только под воздействием жены. Тут попробуй не согласись, загрызет ведь насмерть, а потом перепилит на маленькие кусочки. Ох, бабы эти…

Дело на сцене явно шло к концу, вот уже мрачный Отелло задал свой коронный вопрос:

– Молилась ли ты на ночь, Дездемона?

Его безвинно оболганная жена ответила, что молилась.

– Однако, – прошептал лысый и пузатый жене на ухо, – а играет-то она теперь гораздо лучше. Опять же двигается, вон, как на постели изогнулась. Какая пластика! Нет, я беру свои слова назад, выглядит эта Дездемона молодо.

– Да ей за сорок!

– Ну не знаю, не знаю…

– Да тише ты! Совершенно не умеешь себя вести в культурном месте! Мне за тебя приходится краснеть!

Отелло на сцене бурно ссорился с Дездемоной.

– Опять она про Кассио спрашивает, расстраивается по его поводу. Нет, все-таки ума у некоторых баб ну нисколько! Видишь, что мужик нервничает, ревнует – так промолчи! Нет, ей надо все выложить! За то и получила. Вон, задушил уже!

Жена ткнула его кулаком в бок и с видом мученицы подняла глаза к потолку – дескать, за какие грехи ей такой непроходимый дундук в мужья достался?

Вопрос, разумеется, был риторический.

На сцену буквально вломилась Эмилия и стала уверять Отелло в невинности Дездемоны. Тот не поддавался, а что ему еще оставалось – жену-то задушил уже.

– Вот, – снова зашептал лысый, – эта уж точно молодая. Ишь, как по сцене бегает! У меня глаз верный.

– Да, – прошипела жена, – в молодых девицах ты точно разбираешься, этого у тебя не отнимешь.

Лысый тотчас замолчал и стал думать, сказала это жена просто так, памятуя о его прошлых прегрешениях, либо же ей известно что-то нынешнее. Ох, бабы эти…

Все, что происходило дальше на сцене, его интересовало мало. Дездемона, как и положено мертвой, неподвижно лежала на кровати, появились еще какие-то люди в пышных костюмах и опять-таки в масках. Яго разоблачили и увели на казнь, закованного в цепи. Кассио, раненный в ногу, внезапно перестал хромать и обрадовался, что его оставляют на Кипре вместо Отелло.

Отелло продекламировал свой последний монолог, закололся и упал рядом с Дездемоной. Кассио и Лодовико произнесли финальные реплики, и занавес опустился.

Зрители зааплодировали: кто – искренне восхищаясь спектаклем, кто – под влиянием общего воодушевления, то есть просто заодно с соседями, кто – чтобы не показаться профаном.

Лысый толстяк аплодировал с облегчением. Спектакль, слава богу, закончился, можно ехать домой и там расслабиться на диване с бокалом коньяка. И есть хочется, потому что буфет в этом театре оставляет желать лучшего. Откровенно говоря, дрянь буфет, бутерброды и то быстро кончились.

Занавес снова подняли, и актеры один за другим вышли на поклоны, сняв маски.

Исполнителя роли Яго встретили самыми громкими аплодисментами. Роли злодеев всегда самые выигрышные.

Наконец, последним к рампе вышел Отелло. Он оглянулся, ожидая, что рядом с ним появится Дездемона и они вместе примут свою законную порцию зрительских восторгов, но Дездемона по-прежнему лежала на постели.

– Переигрывает! – прошипела помощник режиссера Гиацинтова, которая стояла за кулисами.

– Или вообще заснула! – подхватила костюмерша Надежда Константиновна. – Коньячку перебрала в последнем антракте, да и расслабилась на кровати.

Гиацинтова вздохнула. Все в театре знали, что после того, как Коготкову бросил любовник, она стала пить. И вот что с ней делать? Неужели и правда заснула? Если так, то придется ставить вопрос перед Главным, чтобы Коготкову заменили. Не ждать же, когда она на сцене упадет, сраму-то будет…

Жалко все-таки Аньку, когда-то была хорошая актриса. Да вот не выдержала, сломалась из-за подлого любовника. Какие же все-таки мужики сволочи!

– Лиза! Тверская! – окликнула Гиацинтова исполнительницу роли Эмилии. – Толкни Коготкову! Что она тут покойницу изображает? Спектакль кончился!

Лиза, обернувшись на зрительный зал, бочком подобралась к ложу и вполголоса окликнула неподвижно лежащую Дездемону:

– Аня, спектакль окончен! Вставай, выходи на поклоны!

Дездемона не шелохнулась.

– Да что с тобой? – Тверская склонилась над Дездемоной и вдруг испуганно вскрикнула.

– Что происходит? – Гиацинтова вышла из-за кулис, не обращая внимания на зрителей.

– Она… она, кажется, и правда умерла! – дрожащим голосом пробормотала Лиза.

– Да что ты несешь? – возмущенно выкрикнула Гиацинтова. – Сама, что ли, выпила?

– Она как-то странно лежит… не шевелится…

– Занавес! – опомнилась Гиацинтова, и только когда занавес опустился, отделив сцену от все еще аплодирующих зрителей, подбежала к ложу Дездемоны. – Что с ней такое, сознание потеряла? – спросила озабоченно.

Все занятые в спектакле актеры столпились вокруг ложа и растерянно взирали на неподвижное тело. Потом так же единодушно все головы повернулись к помощнице режиссера – как всегда, от нее ожидали решительных действий.

Гиацинтова протянула руку и взяла Дездемону за запястье. Пульса не было.

– Кажется, она и правда умерла.

– Надо же, как вошла в роль! – подал голос театральный остряк Радунский.

Все остальные посмотрели на него с осуждением – в такие моменты шутки недопустимы.

– А что я сказал? – фыркнул Радунский.

– Бедная Аня! – всхлипнула костюмерша, хотя все знали, что она Коготкову терпеть не могла, вечно они скандалили из-за костюмов.

– Там кровь, – пролепетала перепуганная Тверская, показав на платье примы.

– Это бутафория! Краска! – авторитетно проговорила Гиацинтова. – Когда Отелло закалывается, он разбрызгивает вокруг красную краску, для ощущения подлинности… Ты что, забыла, что ли?

Затем она повернулась к Кириллу Седову, исполнителю роли Отелло, и строго проговорила:

– Кирилл Леонидович, вы что, так вошли в роль, что всерьез ее задушили?

– Валерия! – воскликнул Седов с поистине театральным темпераментом. – Что вы такое говорите? Я сколько лет на сцене! Сколько я Дездемон передушил! А сколько раз мы эту сцену репетировали! Что я, по-вашему, не знаю, как это положено делать? Да я ее почти и не касался! Знаю я эту Коготкову – ее чуть сильнее прижмешь, она потом такой скандал устроит – мама не горюй! Видите ли, у нее синяки и так далее, кожа слишком нежная, да дубленая у нее кожа… ой…

– И, между прочим, вовсе это не бутафория! – подал голос театральный пожарный дядя Костя, который под шумок незаметно протиснулся к ложу с покойницей.

– Что? – Гиацинтова так уставилась на него, как будто внезапно заговорил предмет интерьера. – Что вы такое говорите, Константин Сергеевич?

– Я говорю, что кровь не бутафорская, а самая настоящая!

– С чего вы взяли?

– А вы принюхайтесь! – Дядя Костя повел большим носом. – Самой настоящей кровью пахнет! У меня в позапрошлом году соседей зарезали, и полиция меня понятым пригласила. Кровищи было – ужас! И запах был ровно такой же, как сейчас.

– Ой, мамочка! – пискнула костюмерша.

– Он прав, – поддержал пожарного Седов. – Я свою кровь не здесь пролил, а ниже… вот она, на полу и на самом краю ложа. Она даже по цвету отличается!

– Вот только не надо этих панических настроений! – строго проговорила Гиацинтова и тоже принюхалась.

– Так что она не задушена вовсе. Зарезана она! – припечатал дядя Костя, неожиданно оказавшийся в центре всеобщего внимания и очень этим довольный. – Вот же, и рана имеется… – Он показал на грудь несчастной Дездемоны.

– Не трогайте ее! – воскликнула Гиацинтова. – Вообще ничего нельзя трогать до того, как приедет полиция!

– А Аня точно умерла? – пролепетала костюмерша, протиснувшись к самому ложу. – Может быть, ее еще можно спасти? Может быть, ей еще можно помочь? «Скорую» вызвать…

И она сняла с Дездемоны маску.

– Я же вам человеческим языком сказала – ничего не трогать! – рявкнула Гиацинтова.

Костюмерша ахнула и уронила маску на пол.

И тут все отшатнулись от неподвижного тела.

– Кто это?

– Это не Аня!

– Она вообще не из нашего театра!

Как выяснилось, никто из присутствующих не узнал мертвую женщину.

– А тогда где Коготкова? – поставила Гиацинтова вопрос ребром и оглядела присутствующих. – Если это не Анна, то куда она подевалась? Кто ее видел последним?

– Радунский! – неожиданно заявила театральная костюмерша и направила осуждающий перст на театрального острослова. – Я видела, как он разговаривал с ней во время последнего антракта! И за локоток придерживал!

Все повернулись к Радунскому.

– А что я? – забормотал тот, мгновенно утратив свое остроумие. – Ну да, я с ней разговаривал… а потом мы еще выпили кофе в актерском буфете…

– Вы еще и коньячку пятьдесят грамм тяпнули! – подала голос буфетчица Люся, появившаяся на сцене. Она всегда оказывалась там, где происходило что-то интересное.

– Ну, тяпнул! Ну, коньячку! – повысил голос Радунский. – Так сама же ты сказала – всего пятьдесят грамм! И что с того? Мне это нужно для куража! Для вдохновения!

– Валентин Михайлович, мы сейчас не вас обсуждаем, – перебила его Гиацинтова, – мы сейчас выясняем, кто последним видел Анну. И если это были вы…

– При чем тут я? Ну да, я с ней выпил… кофе, так вот Люся видела, что она была жива и здорова, а потом я проводил Аню до дверей ее гримерки – и все!

– Так кто же это такая? – раздался в задних рядах незнакомый голос. – Никто из вас не знает эту женщину?

В этом голосе было что-то, что заставило всех присутствующих обернуться. Голос принадлежал худой, излишне ярко накрашенной загорелой брюнетке неопределенного возраста.

– А вы кто такая? – строго осведомилась Гиацинтова. – Что вы здесь делаете? Как вы сюда попали? Кто вас пропустил? Сюда посторонним нельзя!

– Даже сотрудникам полиции? – произнесла брюнетка тем самым голосом, который заставлял всех замолчать и прислушаться. Было в этом голосе что-то такое, вызывающее почтение.

– Вы из полиции? – переспросила Гиацинтова. – Как быстро вы успели! И кто вас вызвал? А документы у вас есть?

– Разумеется! – Женщина протянула Гиацинтовой раскрытое удостоверение.

– Майор Акулова… – прочитала Гиацинтова.

– Говорящая фамилия! – не удержался Радунский. К счастью, на него никто не обратил внимания.

– А так быстро я появилась, – продолжила брюнетка, – потому что была на спектакле.

– Надо же, полицейские тоже в театр ходят! – прокомментировал ее слова Радунский.

На этот раз Акулова бросила на него быстрый многообещающий взгляд и продолжила:

– У меня глаз наметан, сразу поняла, что на сцене что-то случилось. Занавес опустили, на поклоны не вышли, дымом не пахнет – стало быть, не пожар. Пошла я за кулисы, никто меня не остановил.

– Это удачно… – уже произнеся эти слова, Гиацинтова осознала, насколько они неуместны.

Акулова не отреагировала на ее слова.

– Значит, эта женщина не из вашей труппы? – осведомилась она, оглядев убитую.

– Да, не из нашей… мы ее вообще первый раз видим. Понятия не имеем, кто она.

– Странно, очень странно… более чем странно… незнакомых людей обычно не убивают.

– Вы хотите сказать… – начала Гиацинтова, но брюнетка не дала ей договорить.

– Я хочу сказать, что тот, кто ее убил, не знал, кто скрывается под маской. Он – или она – думал, что это Анна Коготкова. Значит, у него должен быть какой-то мотив.

Брюнетка окинула всех присутствующих пронзительным, рентгеновским взглядом и выдернула этим взглядом из настороженной актерской толпы Кирилла Седова.

– Вот вы. Вы находились на сцене рядом с убитой.

– Такая уж у меня роль! – не удержался актер от реплики.

– Какая у вас роль, мы выясним. Но пока мне ясно, что у вас были все возможности совершить это убийство. Вы находились рядом, и у вас было подходящее орудие.

– Что? Вы об этом? – Седов вытащил из ножен кинжал.

– Да, именно об этом!

– Да этим кинжалом никого не убьешь! – Актер взмахнул кинжалом и внезапно по самую рукоятку вонзил его в свою грудь. Лицо его побледнело, он зашатался.

– Прекратить! – испуганно вскрикнула брюнетка. – Остановите его, кто-нибудь!

Актеры не реагировали на ее слова. Они смотрели на шатающегося Седова – кто насмешливо, кто равнодушно.

– Кирилл, кончай идиотничать! – протянул Радунский.

Майор Акулова подскочила к актеру, она хотела вырвать кинжал, но Седов опередил ее, он отвел руку с оружием от груди – и женщина увидела, что складное лезвие полностью ушло в рукоятку.

– Вы видите? – проговорил Седов, выпрямившись и порозовев. – Чистой воды бутафория! Этим кинжалом никого не убьешь! Да и потом, зачем мне убивать Анну?

– Ну, это мы со временем выясним… – Акулова закашлялась, смущенная тем, что повелась на примитивный розыгрыш, и снова оглядела труппу. – Ладно, допустим, этот кинжал – бутафорский… но кто-то мог его подменить. И на сцене в последнем действии был не только Отелло. А вот вы… – Майор повернулась к Лизе Тверской: – Какие отношения у вас были с убитой?

– Да я ее первый раз вижу!

– Ах да… я хотела сказать, какие отношения были у вас с Анной Коготковой?

– Да никаких… – Лиза пожала плечами. – То есть нормальные отношения… как у всех в труппе.

– Как у всех? – Брюнетка повернулась к Гиацинтовой: – А вот если бы Коготкову действительно убили, кому бы в этом случае досталась роль Дездемоны?

– Ну… это еще неизвестно… – Помощница режиссера замялась. – Это решать Главному…

– Неизвестно? – Брюнетка жестом циркового фокусника выхватила из сумочки сложенную вдвое программу и ткнула в нее пальцем: – А вот здесь написано: в роли Дездемоны Анна Коготкова или Елизавета Тверская!

– Ну да… у нас каждый артист должен готовить минимум две роли, чтобы заменить основного исполнителя в случае необходимости… в случае форс-мажора.

– Значит, первый претендент на роль Дездемоны – это вы! – Майор ткнула в сторону Лизы пальцем с кроваво-красным маникюром. Лизе показалось, что руки полицейской измазаны кровью. Кровью убитой женщины.

– И что из этого следует? – проговорила она растерянно, оглядываясь в поисках поддержки.

– Знаю я ваши театральные нравы! – повысила голос Акулова. – Вы за главную роль готовы убить!

– Но не в буквальном же смысле! – запротестовала Лиза.

– А вот это еще нужно проверить! – перебила ее полицейская. – Во всяком случае, у вас был мотив и была возможность! А тот, у кого есть мотив и возможность, это и есть подозреваемый!

– Так что, вы меня арестуете?

– Пока – нет, – с явным сожалением проговорила брюнетка. – Но я попрошу вас никуда не уезжать. Я с вами захочу еще встретиться, задать вам разные вопросы…

– Я себе представляю… – пробормотала Лиза себе под нос.

Она снова обернулась к коллегам, чтобы найти поддержку и сочувствие, и вдруг увидела, что вокруг нее образовался вакуум, пустота.

Все отодвинулись от нее, как от зачумленной, и вполголоса о чем-то переговаривались.

Тем временем на сцене появились какие-то незнакомые люди, которые тихо и уважительно заговорили с Акуловой – это приехала полиция. Мелькнул среди них абсолютно лысый мужчина с солидным начальственным животом, что-то спросил, с трудом протолкавшись к майорше. Она отмахнулась пренебрежительно, бросив ему что-то сквозь зубы. Мужчина не стал спорить и ушел, причем незаметно было, что он особенно огорчился.

Актеры потихоньку разошлись, одна Лиза растерянно стояла на сцене. Никто не позвал ее с собой, актеры обходили ее по широкой дуге и отводили глаза. Лиза опомнилась, выпрямила спину и теперь смотрела перед собой ничего не выражающим взглядом. Никаких эмоций не отражалось на ее лице, хотя внутри бушевала буря.

Вот, значит, как. Теперь, значит, она для них как заразная. И ведь знают же прекрасно, что Лиза не виновата, это только та обжаренная майорша бросила обвинение наугад. Знаем мы этих, из полиции, им лишь бы побыстрее дело закрыть.

Ладно, раз ни от кого поддержки тут не дождаться, будем спасать себя сами.

Лиза немного выждала и прошла к гримерке Анны Коготковой.

Судя по словам Радунского, это было последнее место, где ее видели.

Однако на двери гримерки уже была наклеена бумажка с печатью – полицейские успели опечатать ее.

Лиза не ушла – она постучала в соседнюю дверь, за которой находилась костюмерная.

– Входите! – раздался за дверью слабый голос.

Лиза открыла дверь и вошла в костюмерную.

Костюмерша Надежда Константиновна сидела, согнувшись над длинным парчовым платьем, и тихо всхлипывала. Увидев Лизу, она вздрогнула, поджала губы, проговорила:

– Что вам, Лиза?

– Надежда Константиновна, поверьте, мне так же тяжело, как вам.

– Хотела бы поверить… – прищурилась костюмерша, но Лиза твердо встретила ее взгляд. И постаралась ответным взглядом выразить все, что знала. А знала она, что костюмерша Коготкову терпеть не могла. Она и вообще не слишком любезно с актерами обращалась. Лиза-то всегда норовила промолчать, конфликт погасить, Анна же не спускала. Она нервная очень была…

«Почему была?» – тотчас опомнилась Лиза. Это же не Коготкову убили, а какую-то постороннюю девицу, так отчего же костюмерша проливает крокодиловы слезы?

Надежда Константиновна верно прочитала ее взгляд.

– Сама не знаю, что на меня нашло. Вдруг представила, что там могла быть Аня. А мы с ней как раз перед спектаклем поругались. Платье на ней прямо висит. Я говорю – похудела ты очень, так нельзя, замучилась уже костюмы твои ушивать, а она – в крик: это у вас все шиворот-навыворот, шьете черт-те как, при царе Горохе, вручную и то лучше было!

Но я-то вижу, что с платьем все в порядке, я свое дело знаю. А что она похудела килограммов на восемь, так это точно, у меня глаз наметанный, с одного взгляда размер женщины угадать могу. Но хоть и не Анну зарезали, а все равно жалко, вот сижу и плачу…

– Но вы-то не верите, что это я могла ее убить?

– Ну… я не знаю… все считают, что больше некому…

– Да глупости, прекрасно знаете! Просто эта полицейская ищейка сумела во всех заронить подозрение. Но вы не такая, вы меня давно знаете и понимаете, что я на такое не способна!

Лесть сделала свое дело.

– Ну, вообще-то да… – Надежда Константиновна вытерла глаза, еще раз всхлипнула и проговорила:

– Нет, конечно, Лиза, вы на такое не способны. Но ведь кто-то… кто-то же ее убил? Это самое ужасное – что теперь я смотрю на всех и гадаю, кто из них убийца? Раньше я считала театр святым местом, где ничто плохое просто не может случиться, но теперь… Что делать? Что делать? – Костюмерша порывисто сжала руки.

– Я знаю, что нужно делать. Нужно самим найти убийцу.

– Самим? – Костюмерша широко раскрыла глаза. – Но мы же этого не умеем! Пусть уж этим занимаются специалисты!

– Мы не умеем, но зато мы знаем театр и тех, кто здесь работает. По крайней мере, я не отступлюсь, я узнаю все, что смогу! Мне, знаете, больше ничего не остается.

– Лиза, я вами восхищаюсь, но ничем не могу вам помочь! Рада бы, но не могу!

– Очень даже можете!

– Чем же?

– Для начала разрешите мне пройти в гримерку Анны.

Все в театре знали, что в соседнюю с костюмерной гримуборную можно попасть двумя способами – из коридора и из костюмерной. Костюмерную с гримеркой соединяла дверь, которой давно уже не пользовались.

Эта дверь была задвинута большим платяным шкафом, в котором висели платья, сшитые к спектаклям, уже вышедшим из репертуара. Надежда Константиновна их хранила – мало ли, спектакль вернут в репертуар или можно будет использовать одежду в новом спектакле с минимальными переделками.

Сейчас она открыла шкаф и раздвинула висящие в нем платья. Темный бархат, шуршащий шелк, блестящая парча. За каждым из этих нарядов – тяжелый актерский труд, успехи и неудачи, аплодисменты и разочарования…

За платьями стала видна задняя стенка шкафа – точнее, просто фанерный щит, который Лиза без труда отодвинула и, слегка наклонившись, протиснулась в открывшийся проход.

За фанерной стенкой было что-то вроде темного и пыльного чулана, в котором едва мог поместиться один человек. С другой стороны чулана висела плотная бархатная штора, до того пыльная, что у Лизы тут же засвербело в носу.

Лиза отдернула штору – и оказалась в гримерке Анны Коготковой.

Эта комната была похожа на гримерку самой Лизы – такой же туалетный стол с подсветкой по краям зеркала, такая же тумба, на которой стояла непременная ваза для цветов (на случай успеха), такой же старомодный шкаф для одежды, такие же стулья с обитым дерматином сиденьем.