Серенада для шефа

– Да ничего пока. Следователь спокойный, не въедливый. Вопросы задавал чисто формальные.

– А насчет ссоры шестого числа?

– Я рассказал все как было. Да, застал ее в кабинете, да, ругал, за дело. Я начальник, имею право.

Из двери выглянула Полякова, посмотрела подозрительно.

– Сан Саныч, возьмите мой телефон в журнале и, если будет необходимость, позвоните мне в выходные.

– А вы – мне.

Надо же, он, оказывается, улыбаться умеет!

Полякова заглянула в туалет, остановилась у раковины.

– Надь, ну что там в милиции?

– Понятия не имею!

– А что он сказал-то тебе?

– Сказал, что депремирует тебя на пятьдесят процентов за хамство начальнику!

В выходные начальник не позвонил, и Надежда решила не навязываться. В понедельник с утра она занялась лаборантскими делами: заполнила табель, требования на комплектующие, потом позвонили антеннщики насчет задания, потом из первого отдела, потом – из расчетного, и к вечеру от этой беготни она совершенно ошалела, так что смогла заняться Марининым столом только во вторник.

Так, в этой половине все по работе: увольнительные, бланки на табель, папки: инвентаризация, ведомости; порядка, конечно, нет, но разобраться можно. А в этой – личные Маринины вещи: чашка, щипцы для завивки, туфли. Это все надо Оле отдать. Вот в ящике карандаши, ручки, зеркалец три штуки, пинцет, чтобы брови выщипывать, сережка серебряная, недорогая, одна почему-то. Потеряла где-то вторую. Аскорбиновая кислота в таблетках – понятно, тошнило беднягу сильно на втором месяце. А вот – надо же! – туалетная вода для мужчин французская, коробка не распечатана. В подарок, наверное, кому-то приготовила, но не отцу же! Тоже надо отдать, не выбрасывать же такую дорогую. Книжки какие-то, учебник английского. Надежда заглянула, нет ли штампа. Нет, не из их библиотеки, значит, надо отдать. Вот в последнем ящике документы: профсоюзный билет, комсомольский, фотографий пачка, вот школьные еще – Надежда узнала Олю, вот летние на даче. Кто же тут Маринкин хахаль-то? Нет, не то все, ребята там все молодые, почти мальчишки, а Маринка искала себе кого пошикарней. Может, женатый кто у нее был? Да, вот еще записная книжка и ключ какой-то.

Надежда пролистала записную книжку. Фамилии, еще в школе записанные детским почерком – что тут найдешь? А ключ от дома, что ли? Вряд ли. Ключ обычный, от французского замка, кто же в наше время входную дверь на один французский замок запирает? У них в лаборатории похожий замок, так, когда дверь случайно захлопнулась, Стас-механик этот замок простой шпилькой открыл. Ненужный какой-то ключ. И надо кончать с этим барахлом, и так себя уже мародером чувствует. Надежда собрала вещи в пакет, документы завернула отдельно, все мелочи сунула в ящик с карандашами, рука не поднялась выбросить, потом, когда уж сорок дней пройдет.

Евгений Петрович Киселев заглянул в дверь:

– Можно?

Следователь поднял голову от бумаг.

– Я вас вызывал?

– Нет, но я узнать…

– А, Киселев, потерпевший. Что вы хотите?

– Узнать хочу, как дело двигается, когда вы мне скажете, кто дочку мою убил.

– Ну, гражданин Киселев, об убийстве и речи не было, думали, самоубийство, да и то…

Следователь с сомнением покрутил головой.

– Так ведь начальник ее…

– Ну что начальник, что начальник? Допросил я его, ну отругал он ее утром! Кстати, за дело, если не врет. – Следователь вздохнул. – Да если бы все, кого начальство ругает, с крыши сигали, у нас и народу бы никого не осталось, в транспорте бы свободней стало.

– Так ведь нет на свете дочки-то!!!

– Ты погоди, – следователь заглянул в дело, – ты погоди, Евгений Петрович. – У следователя была такая привычка – после первых двух фраз он начинал называть собеседника на «ты». Разумеется, на вышестоящее начальство это не распространялось. – Ты мне вот что скажи: установлено, что ушла она с работы не позже четырех, а врач сразу же определил, что смерть наступила от семи до одиннадцати. Где она три часа была и с кем?

– Не знаю.

– А не могла она, – следователь помялся, – ну предпраздничный день, компания веселая, выпили там, а потом она… ну, оступилась случайно и…

– Да не пила она по помойкам! Вам бы только дело закрыть!

– Спокойно, гражданин Киселев. От вскрытия ведь вы отказались? Вот ваша подпись.

– Вашего вскрытия две недели ждать. А хоронить когда?

– Значит, ничем помочь следствию вы не можете? Тогда идите, гражданин, и не мешайте работать. Когда будут новости, вам сообщат.

Евгений Петрович вышел на улицу, прошел немного под дождем.

– Сволочи! Сами нарочно со вскрытием тянут, чтобы родственники отказались, возиться не хотят.

Он вспомнил, что так и не сказал следователю о телефонном звонке и как его отфутболили в женской консультации. Он повернул назад.

– Ну, погоди, гнида очкастая! Через прокурора с тобой разговаривать будем!

В среду Надежда позвонила Оле на работу и договорилась встретиться с ней на Горьковской перед вечерними занятиями в ЛИТМО.

– Здравствуйте, Оля, простите, что отнимаю у вас время.

Худенькая, незаметная девочка, с Маринкой ничего общего, а вот, дружили с первого класса.

– Пойдемте в «Лотос», выпьем кофе, – предложила Надежда. – Скажите, – начала она, когда разместились за столиком, – вы часто с Мариной виделись?

– Последнее время реже, а в этом месяце совсем не встречались.

Так, значит, Марина не говорила ей ничего про беременность.

– А на похоронах это все одноклассники были?

– Да, ребята из школы.

«Воспитанная девочка, – подумала Надежда, – будь на ее месте Маринка, царствие небесное, давно бы меня подальше послала с моими расспросами».

Оля продолжала:

– Она в школе другая была, училась всегда хорошо, все ей легко давалось. А потом как-то изменилась, как-то захотела всего сразу. Мне говорила: будешь мучиться шесть лет, глаза портить, а кем потом станешь? У нас, говорит, таких идиотов полный институт: мужики железки паяют, бабы бумажки перекладывают. Ох, простите!

– Ничего, я понимаю. Наверно, не очень лестно она о нас всех отзывалась.

Оля промолчала.

– А как же она собиралась свою жизнь устраивать? Учиться, я так понимаю, она не хотела. Может быть, замуж собиралась? Молодые люди за ней ухаживали?

– В школе за ней многие бегали, а потом она всех отшила, сопляками называла. Она говорила, кто-то у нее на работе был. Там какие-то сложности, она говорила, если выгорит, она сразу жизнь свою устроит: и машина будет, и квартира, и деньги. Он и так ее на машине возил. Она говорила: лучше один раз рискнуть, все на карту поставить, чем всю жизнь, как ее родители, лямку тянуть, хотя родители ее очень любили и никогда ничего для нее не жалели.

– А она не могла немного преувеличивать, скажем так?

– Вообще-то она прихвастнуть любила, но со мной нет. Я ей не соперница!

– Да вы умница, Оленька!

Оля опустила голову.

– Зачем она это сделала?

– Что, с седьмого этажа бросилась? Скажите, Оля, а вы сами-то в это верите?

– Но ведь говорили, что начальник ваш…

«Ну, Полякова, зараза, и тут успела!» – это про себя, а вслух Надежда ничего не сказала и стала прощаться.

А назавтра начальнику позвонили и срочно вызвали к следователю. К вечеру он на работу не вернулся. Дома Надежда ждала звонка, не дождалась, стирала, потом залезла под душ, и тут-то зазвонил телефон. «Не пойду», – сонно подумала она, блаженствуя под теплыми струями, но почему-то сама не поняла, как оказалась в коридоре у телефона.

– Надежда Николаевна, это Лебедев, – голос был какой-то полузадушенный, наверно, из автомата звонит. – Я бы хотел с вами поговорить.

– А вы где находитесь, Сан Саныч?

– Да я тут, у вашего метро. Если не поздно, мы бы могли тут встретиться.

Надежда посмотрела на лужу у ног на полу.

– Нет, Сан Саныч, заходите лучше ко мне.

– Да нет, неудобно, поздно уже, ваши домашние…

– Заходите-заходите, у меня сейчас из домашних один кот. От метро пройдите наискосок между домами, тут сразу на углу мой дом, квартира сто четыре.

Надежда заметалась по квартире, распихивая барахло по углам. Бейсик бросался под ноги и наступал на полы халата. Через десять минут раздался звонок в дверь. Он стоял на пороге без шапки, мокрые волосы прилипли ко лбу, глаза блестели.

– З-з-д-д-равствуйте.

Господи помилуй, да он выпивши! Только этого ей не хватало, на ночь глядя.

– Проходите, раздевайтесь, да вы весь мокрый. Хотите чаю?

– Да, пожалуй, – ответил он как-то рассеянно.

Бейсик вышел в коридор знакомиться. Сан Саныч наклонился расшнуровать ботинки, пошатнулся и оперся рукой о стену. Бейсик отскочил боком, выгнул спину и вопросительно взглянул на Надежду: «Кто это еще к тебе притащился? Натоптал в прихожей, и не только не похвалил милого котика, но, похоже, вообще меня не заметил».

«Да, Бейсинька, влипли мы с тобой», – подумала Надежда.

Сан Саныч сел на стул в кухне и прикрыл глаза. Ставя перед ним чашку с чаем, Надежда незаметно принюхалась.

– Вы не думайте, я не пьян. Только голова очень болит, и свет режет.

Надежде стало стыдно. Может, у него с сердцем плохо. Бледный весь какой-то.

– Я был в милиции, вернее теперь в другом месте. Там следователь другой… другая. Она узнала, что Марина беременна была, и так меня строго допрашивала.

Видно было, что слова он произносит с большим трудом.

– Сан Саныч, а сердце у вас не болит?

– Нет, только голова и ломает всего.

Она уже ставила ему градусник, потом помогла снять пиджак, расслабила галстук.

– Ого, температура 39,5. Да у вас грипп! Первая волна идет, по радио говорили. Так, сейчас парацетамол, потом чай с лимоном, витамин С, потом полежите.

Он сделал попытку встать.

– Неудобно, я пойду.

– Тихо, тихо, никуда вы не пойдете. Странно, что вы до меня добрались, на улице не упали. Пойдемте, я вам лечь помогу. Бейсик, пошел вон!

Надежда уложила его на диване, сама прикорнула на Аленином кресле-кровати, но почти не спала – то поила его кислым питьем, то натирала уксусом с водой, то переодевала – нашла в шкафу две старые зятевы футболки. Часам к пяти утра температура спала, и он заснул, а в полседьмого зазвонил будильник. Надежда тихонько собиралась на работу. Сан Саныч открыл глаза.

– Вот, устроил я вам ночку.

– Ничего, завтра уже суббота. Я ухожу, а вы оставайтесь здесь. Напишите заявление на отгул, я вам в стол положу, а вы позвоните потом на работу начальству и скажите, что больны и в поликлинику пойдете.

– Не хочу я в поликлинику, еще три дня, до понедельника все пройдет. Дома отлежусь.

– Ну как знаете. Но сегодня меня дождитесь, я с обеда отпрошусь и приду. А вы позвоните домой, чтобы о вас не волновались.

– Да никто нигде меня не хватится!

«Так я и поверила, – подумала Надежда. – Рубашка подкрахмалена, воротник не замят, белье не заношено, платки носовые чистые. Ни за что не поверю, что никакая женщина за ним не смотрит!»

Между делом Надежда ловко подхватила Бейсика, пытавшегося прошмыгнуть в комнату, и плотно закрыла дверь.

– Только попробуй у меня орать под дверью и обои рвать. Веди себя прилично, там человек больной, пусть поспит.

Бейсик негодующе фыркнул в ответ.

На работе Надежда быстренько управилась с делами, подсунула начальнику в стол заявление и ушла с обеда. Потратила часа полтора на магазины. Войдя домой, застала такую картину.

Сан Саныч, поджав ноги, полулежал на диване, укутавшись одеялом, и читал «Двенадцать стульев». Остальные две трети дивана занимал кот. Лежа на спине, вытянув лапы, он крепко спал, демонстрируя всем свое кремовое пузо размером с полковой барабан.

– О, я вижу, вы уже как следует познакомились. Вы ели что-нибудь, Сан Саныч?

– Я – нет, но кота покормил.

– Зачем?

– Ну, он так мяукал и подводил меня то к миске, то к холодильнику. Я там нашел в кастрюле рыбу, котов ведь рыбой кормят, и дал ему.

Надежда заглянула в холодильник.

– Сан Саныч, это же ему на три дня было!

– Он не заболеет? – испугался Сан Саныч.

– Он? Заболеет? Да он вечно всем врет, что голодный. Думаете, я его утром не кормила? Заболеет он, как же, обжора несчастный. Это я с ним заболею.

К обеду Сан Саныч почувствовал себя лучше, поел, как здоровый, на кухне, но после еды еле добрался до дивана и задремал. Надежда, стараясь не шуметь, вымыла посуду, потом погладила белье и наконец, когда делать в кухне было уже совершенно нечего, осторожно приоткрыла дверь. Он лежал на боку и крепко спал. Кот перебрался на кресло.

– Очень мило! А мне, выходит, и деться некуда.

Она на цыпочках прошла мимо дивана, потянулась за книжкой, уронила будильник – в общем, все проснулись.

– Ох, Надежда Николаевна, надо мне уходить, я вам мешаю.

– Ох, Сан Саныч, очень я вам не советую этого делать. Конечно, удерживать я вас не могу, если вас дома ждут, а так очень бы вам нужно еще полежать. К вечеру может температура подняться.

– Я, конечно, домой звонил, но никто меня там не ждет. Живу я с сыном, у него своя семья, так что я сам по себе.

Неожиданно для себя он рассказал ей, как после смерти жены невестка стала резко требовать разъехаться. У нее комната в коммуналке, она хотела, чтобы он, Сан Саныч, туда переехал. А ему хоть и тоскливо было в той же квартире жить, где жена умирала, но в коммуналке с соседями тоже уже не по возрасту. В общем, отказался он. И теперь невестка с ним не разговаривает, на сына шипит, на внука кричит. Сын отмалчивается, а он виноватым себя чувствует, иногда уже почти готов уступить, да как вспомнит ту дремучую коммуналку, так нет сил согласиться. Так и живут семьей.

«Один, – поняла Надежда, – он совсем один. Господи, как же мужика допекло, если он к ней, Надежде, малознакомому человеку, через весь город потащился!»

Она потрогала его лоб.

– Сейчас лекарство выпьем, потом почитайте что-нибудь.

– Да, я у вас тут нашел «Двенадцать стульев».

– Знаете, я тоже, когда болею, эту книжку перечитываю. Тонус поднимается. Можно еще «Мастера и Маргариту» или Гоголя «Ночь перед Рождеством».

– Гоголя я не пробовал.

– Попробуйте, я поищу у Алены сейчас.

– Это ваша дочка там на фотографии?

– Да, и зять, а вы думали, что я старая дева?

– Нет, но…

– Думали, думали! Еще бы: одинокая, вся в работе, да еще и с котом. Кота этого Аленка в позапрошлом году у алкаша какого-то за трешку купила. Я была против, тесно у нас, так она сама его вырастила. Заморенный такой был котенок, а теперь полдивана занимает. Что жмуришься, про тебя говорят, разбойник рыжий. Он по Алене очень скучает.

– А вы?

– И я, конечно, да у нее теперь своя семья. Нашла себе курсанта-моряка и выскочила замуж, он учебу закончил, теперь они в Северодвинске. К весне должны приехать, я бабушкой стану.

– А жить где?

– Родители хлопочут перевод ему и жилье. Тут уж теперь только мы с Бейсиком будем жить.