Смертельный инструмент ацтеков. Ладанка Жанны д’Арк

– Свидетель? Какой свидетель?

– Ну, это я вам не обязан говорить.

– Да знаю я вашего свидетеля! Это небось соседка, ведьма такая… вечно она в чужие дела лезет!

– Так все же – выходили вы в ту ночь из своей квартиры или не выходили?

– Не выходил… то есть выходил. Мусор вынес. Очень много мусора накопилось, вот я и вынес. Хотел в квартире порядок навести.

– Ночью? До утра никак было не подождать?

– Ну да… ночью… мне не спалось…

– Но мешок был такой огромный, что в нем вполне мог поместиться труп!

– Нет… не было в нем никакого трупа…

Барсуков то краснел, то бледнел. Глаза его бегали, руки тряслись.

Внезапно Дуся поднялась, подошла к нему и проговорила обманчиво мягким голосом:

– Олег Владимирович, дорогой, ну расскажите, как все было на самом деле! Ведь вам самому легче станет! Вон вы до чего дошли, смотреть невозможно! И знаете, что я вам скажу? Мне очень не нравится, когда мужчины врут!

Последние слова Дуся выкрикнула резко, как хлыстом ударила, и глаза ее при этом полыхнули синим пламенем. Даже обстрелянный капитан Лебедкин от такой метаморфозы своей верной напарницы вздрогнул и передернулся.

Барсуков повернулся к Дусе – и вдруг разрыдался.

– Я ее не убивал! – проговорил он сквозь слезы.

Дуся подала ему стопку бумажных салфеток и прежним мягким голосом произнесла:

– Ну, ну, хватит рыдать, вы же мужчина! Расскажите нам правду – и вы станете гораздо симпатичнее! Да вам и самому полегчает!

– Думаете, симпатичнее? Думаете, полегчает? – Барсуков вытер глаза, высморкался и доверчиво взглянул на Дусю, после чего слова полились из него неудержимым потоком: – Я ее не убивал! Честное слово! Когда я уходил на вокзал, она была в полном порядке!

– А когда вернулись из Москвы? – вкрадчивым тоном проговорил Лебедкин.

– А когда вернулся… – Барсуков снова опустил глаза.

– Только правду! – напомнила ему Дуся.

– Когда вернулся… она лежала на полу мертвая. И уже даже остыла. Я так испугался… подумал, что в этом обвинят меня.

– Почему же вы так подумали?

– Ну, всегда ведь в первую очередь подозревают мужа или любовника. Кроме того, мы с ней…

Он замолчал, опустив глаза.

– Ну, договаривайте же! – поторопила его Дуся. – Вы с ней…

– Мы с ней ссорились перед моим отъездом. И я ее даже ударил… совсем несильно, но все же…

– Вот это мне совсем не нравится! – Дуся помрачнела. – Мужчина, который может ударить женщину, – это не мужчина!

– Но я же несильно…

– Тем не менее!

– Ладно, – вмешался Лебедкин, – что было дальше? Значит, вы испугались…

– Да, испугался. И подумал, что нужно в первую очередь избавиться от тела. К счастью, я нашел в кладовке большой мешок…

– Да уж, к счастью! – повторил за ним Лебедкин, но тут же замолчал под строгим взглядом Дуси.

– Ну да… положил ее в мешок и вынес из квартиры. Выходит, эта рыжая ведьма видела, как я его выносил… очень тяжело было, между прочим.

– Весьма сочувствую! – хмыкнул Лебедкин, но Барсуков, по-видимому, не заметил сарказма в его реплике.

– Да, еле дотащил! Хорошо, что лифт работал, а то прямо не знаю, как бы я справился! Всегда ей говорил, что худеть надо. На улице никого не было, и я дотащил мешок до соседнего дома. Дальше уже сил не хватило. Ну и бросил в мусорный контейнер…

Лебедкин аккуратно записал последние слова Барсукова, дал ему подписать протокол.

Поставив внизу листа подпись, Барсуков поднял глаза на капитана, потом перевел взгляд на Дусю.

– А вы знаете, мне и правда стало легче! Как будто камень с души свалился! Ну, теперь я могу идти?

– Да что вы? – Лебедкин изобразил удивление. – Теперь мы вас отведем в камеру.

– Как – в камеру? Я ведь вам все честно рассказал!

– Мы это непременно учтем, не сомневайтесь. Но даже если ваш рассказ правдив – он подпадает под несколько статей Уголовного кодекса. Найдя гражданку Ромашкину, вы не вызвали ни «Скорую», ни полицию, избавились от ее тела…

– Какую «Скорую»? Она ведь была давно мертва!

– А вы что, Барсуков, врач? Вы что, можете достоверно установить факт смерти?

– Да тут и врачом быть не надо!

– Короче, сейчас вы пойдете в камеру, а завтра мы продолжим разговор!

Барсуков очень выразительно взглянул на Дусю, но та отвела взгляд.

На следующее утро, прежде чем явиться на работу, капитан Лебедкин позвонил в дверь бдительной гражданки Рыжиковой. Всю ночь ему не давала покоя мысль об отъезде Барсукова в командировку, интуиция говорила ему, что в этом и зарыта собака.

Лебедкин снова нажал на звонок.

За дверью послышались шаркающие шаги, и немного невнятный голос проговорил:

– Фто там? Это ты, Липа, в такую рань?

– Откройте, Татьяна Степановна! Это капитан Лебедкин! Мы с вами в отделении полиции разговаривали!

Замок щелкнул, дверь открылась. На пороге стояла неподражаемая гражданка Рыжикова, облаченная, разумеется, в малиновый шелковый халат с золотыми разводами.

Она проговорила, стыдливо прикрывая ладонью рот и сильно шепелявя:

– Это вы, товарифь капитан… а я вас не фдала так рано… подофдите минутку, я сейфас…

– Что? – переспросил Лебедкин. – Ах, сейчас…

Рыжикова метнулась в ванную комнату и почти сразу вернулась, гордо щелкая зубами и больше не закрывая лицо. Капитан понял, что она вставила зубной протез.

– Да, так извините, что я так рано, – начал Лебедкин. – Я к вам до работы…

– Это ничего. – Глаза Рыжиковой радостно блестели. – Вы ведь его все-таки арестовали!

Эти слова прозвучали не как вопрос, а как утверждение, и Лебедкин подумал, откуда эта особа все так быстро узнала.

– Ну, во-первых, я хотел поблагодарить вас за бдительность, – проговорил он довольно кислым тоном. – А кроме того, я хотел задать вам еще несколько вопросов…

– Это пожалуйста, это я всегда! Это мой гражданский долг! Только что же мы в прихожей-то стоим, пойдемте хоть на кухню. Я вас чаем напою. Хотите чаю?

– Хочу, – признался Лебедкин.

Он подумал, что за чаем разговор пойдет легче. Кроме того, он не успел сегодня позавтракать.

Кухня у Татьяны Степановны была довольно тесная. Капитан кое-как примостился за столом, хозяйка разместилась напротив него и проговорила восторженным тоном:

– Вот говорила же я вам, что он ее убил! Так по-моему и получилось. Я все тут вижу и слышу, мимо меня никто не пройдет! Даже муха, как говорится. И как ссорились они, я слышала… и даже как он к ней руку приложил… так что вы, главное, ко мне прислушайтесь! Мои слова самые надежные!

– Да? – перебил ее Лебедкин язвительно. – А как же вы не услышали, что Барсуков после этой ссоры уехал?

– Что?! – Рыжикова опешила, растерянно захлопала глазами и уставилась на капитана. – Как уехал? Куда уехал? Почему уехал? Не может такого быть!

– А вот и может! Он тем же вечером уехал в Москву в командировку. И билет у него имеется, и с московской фирмой мы уже созвонились, они его слова подтвердили. Утром приехал, все свои дела переделал и в тот же день вернулся вечерним «Сапсаном». Так что не все вы замечаете, Татьяна Степановна!

– Ох, неужели прозевала? – расстроилась хозяйка.

Чтобы загладить свой промах, она налила капитану чаю и поставила перед ним тарелку с плюшками.

Голодный Лебедкин взял одну, вонзил в нее зубы и расстроился – плюшки были черствые. И вообще невкусные, пахли несвежим маслом, и корицы в них положить явно пожалели. Вот вчера Дуся принесла выпечку! Да, не всегда богатые плачут, если такие плюшки каждый день есть можно…

– Это все потому, – продолжила Рыжикова, подперев щеку кулаком, – что племянница мне позвонила, Дарья… минут сорок мы с ней проговорили… вечно она не вовремя звонит! Про здоровье мое расспрашивала, а это – долгий разговор. Двумя словами тут не отделаешься. Так что виновата, может, и пропустила я, как он ушел. Но остальное все я точно расслышала – и как ругались они, и даже как он ей по лицу припечатал…

– Ну, это-то как вы могли расслышать? Что конкретно по лицу? Или вы, извиняюсь, подглядывали? – Лебедкин обрадовался, что можно отложить плюшку.

– Ну, мне просто обидно слышать от вас такие слова! У меня в жизни такой привычки не было, чтобы подглядывать! Если случайно что увижу – это бывает, так ведь это совсем другое дело, а чтобы подглядывать – такого никогда не было!

Лебедкин уже утомился от ее болтовни, но он все же хотел вычленить из нее какой-то смысл, поэтому продолжил:

– А если вы не подглядывали, откуда же знаете, что он ее ударил и что именно по лицу?

– Что ударил – это слышно было: она, Марьяна, вскрикнула, а потом звук такой был, как будто упало что-то. Или кто-то. А кто мог упасть, кроме нее? Или, наоборот, сперва упала, а потом вскрикнула… вот точно не могу вспомнить. А что он ее именно по лицу ударил – это я на следующий день увидела…

– Как это? – насторожился Лебедкин.

– Да как? Обыкновенно. Я на следующий день кофту хотела постирать. У меня такая кофта хорошая есть, малиновая…

– Кто бы сомневался!

– Хорошая, только линючая очень. Если ее стирать, непременно потом нужно в уксусе прополоскать, чтобы не полиняла. А я хватилась – уксуса-то в доме и нет! Ни капли! Ну, тогда и пошла к Марьяне – может, думаю, у нее есть.

– И что?

– Ну, она мне открыла – а сама лицо платком прикрывает. Но я все равно разглядела – синяк у нее под глазом. И на щеку спускается. Так что однозначно он ей накануне влепил… Я, конечно, спрашивать не стала – зачем, когда и так все ясно…

– Значит, вы точно видели в тот день Марианну Ромашкину? И она была живая?

– Ну конечно, живая. Примерно как вы. Только зря я к ней пошла – не было у нее уксуса.

– А в какое время это было? Можете сказать?

– Отчего же не сказать? Конечно, скажу. Было это в двенадцать часов, может, с минутами.

– Как вы так точно запомнили время?

– А я перед тем как раз на часы поглядела. Вот на эти. – Рыжикова показала на стенные часы с фотографией рыжего кота на циферблате. – Если бы меньше двенадцати было, я бы к ней и не сунулась. К Марьянке раньше нельзя соваться, можно на грубость напороться, потому как она раньше двенадцати не встает.

– Что, Петя, ты такой невеселый идешь? – Дуся перехватила Лебедкина у входа в отделение.

– Да вот со свидетельницей побеседовал, с Рыжиковой. До сих пор в глазах от малинового рябит…

– Да не в этом же дело… – проницательно заметила Дуся, – опять ты, Петя, сомневаешься, я уж вижу.

– Ага, – неохотно признался Лебедкин, повесив голову. И тут же, увидев, что напарница нахмурилась, упросил ее пойти вместе с ним к экспертам.

– Данилыч сказал, что только к вечеру отчет готов будет, но, если ты попросишь, он все расскажет. Дусь, наш-то сказал, что дело это будет на особом контроле!

– Точно, и Софья Павловна говорила, что сверху вожжи натянули! Ладно, идем к Данилычу!

Дуся и Лебедкин спустились в подвальный этаж и позвонили в серую металлическую дверь.

Дверь открылась с ревматическим скрипом.

Из-за нее возник сначала сложный букет запахов, а затем – судебно-медицинский эксперт Данилов.

Данилов, как обычно, был одет в несвежий, некогда белый, некогда накрахмаленный халат, заляпанный чем-то подозрительно красным.

Новичок, незнакомый с привычками Данилова, мог бы подумать, что это – результат его профессиональной деятельности, а именно – пятна крови, образовавшиеся при вскрытии трупов.

Но Лебедкин знал эксперта не первый год и не сомневался, что красные пятна – это всего лишь следы кетчупа.

Данилыч, как называли его коллеги, обладал отменным аппетитом и часто закусывал без отрыва от работы. Специфическое окружение и запахи ничуть не сказывались на его аппетите.

Вот и сейчас в его левой руке был надкушенный хот-дог, из которого выглядывала сосиска, щедро намазанная томатным соусом.

На шее у эксперта был повязан яркий галстук-бабочка в крупный горошек. Должно быть, он увидел этот стильный аксессуар у своего коллеги в каком-то зарубежном детективном фильме или сериале и решил тоже обзавестись бабочкой.

С тех пор коллеги регулярно дарили ему новый галстук на каждый день рождения, но он все равно умудрялся очень быстро заляпать его.

Последний презент Дуся сама выбирала в дорогом магазине – и вот, пожалуйста, та же история.

– Вы чего, ребята, так рано… – начал было эксперт недовольным голосом, но тут увидел Дусю, и тут же его лицо расплылось в широкой улыбке, – а, ну заходите, заходите! Я как раз чайник вскипятил… Дуся, хочешь чаю?

– Данилыч, – перебил его Лебедкин, входя в даниловскую лабораторию, ежась от холода и морщась от царящих в помещении запахов, – это только ты можешь в такой атмосфере чаи гонять…

– Да? – Эксперт потянул носом. – А что тебе не нравится? Я лично ничего такого не чувствую… ну, формалинчиком немножко отдает… наверное, я принюхался…

Лаборатория представляла собой большое холодное помещение с облицованными белым кафелем полом и стенами. Тут и там стояли металлические столы-каталки, на которых лежало нечто закрытое простынями. Из-под одной простыни сиротливо выглядывала волосатая нога.

– Наверное, принюхался, – согласился Лебедкин с экспертом. – А мы, вообще-то, по делу… Что ты можешь нам сообщить о той женщине, которую нашли в мусорном контейнере?

– Ну ты же знаешь, Петя, правила – официальный отчет будет готов часа через два…

– Данилыч, миленький, – Дуся подошла к эксперту вплотную и заботливо поправила его бабочку, – войди в наше положение! Нам некогда ждать официального отчета!

Взгляд эксперта затуманился. Он мечтательно взглянул на Дусю и проговорил, растягивая слова:

– Ну-у, если не-екогда… я, конечно, могу-у предварительно кое-что рассказать… какие-то собственные соображе-ения… но это, как говори-ится, не для протокола…

– Само собой, – согласилась Дуся.

Данилов вздохнул, неохотно отошел от Дуси, не сводя с нее взгляда, подошел к одному из столов и, не глядя на него, отдернул часть простыни, как сдергивают покрывало с памятника:

– Значит, мы имеем женский труп приблизительно тридцати – тридцати пяти лет…

– Данилыч, а ты ничего не путаешь? – осторожно перебил его Лебедкин.

– Я никогда ничего не путаю! – с апломбом проговорил Данилов. – На то я и эксперт…

– Но ты на него все же взгляни!

– Ты хотел сказать – на нее? – фыркнул Данилов.

– Да ты взгляни, взгляни!

Эксперт неохотно отвел глаза от Дуси и повернулся к столу.

Из-под простыни было видно угрюмое лицо с низким неандертальским лбом и густой рыжеватой бородой.

– Да, ошибся немножко… – признал Данилыч. – Это у нас байкер… жертва ДТП… другие двое выжили, в больнице лежат. А ваша женщина на соседнем столе.

Он перешел к соседней каталке, сдернул с нее простыню. Там действительно лежала женщина. Правда, после вскрытия и всех связанных с этим процедур эта женщина очень сильно изменилась, но Данилов уверенно зачастил:

– На теле и на лице имеются гематомы. Причем гематома на лице – прижизненная, появилась примерно за двадцать часов до смерти. Форма характерная – явно сильный удар кулаком…

– Это ее сожитель приложил. Но не эта гематома послужила причиной смерти?

– Однозначно не она. Я же говорю – эта гематома появилась почти за сутки до смерти. А вот гематомы на ее теле – посмертные. Получены, скорее всего, в результате падения на твердую поверхность. Вот примерно на такую поверхность, как здесь… – Эксперт кивнул на кафельный пол лаборатории.

– То есть эти гематомы тоже не являются причиной смерти?

– Петя, ты меня все время будешь перебивать или послушаешь для разнообразия? – нахмурился Данилов.

– Извини, извини, молчу…

– Ну так вот – я же сказал, что эти гематомы посмертные. То есть ваша женщина сперва умерла, а потом уже упала на пол и ушиблась. Ушиблась уже после смерти. Об этом говорит, в частности, само расположение гематом.

– Поясни…

– Ну, вот, Петя, упади на пол!

– Чего? – Лебедкин опасливо взглянул на эксперта. – Чего это я буду падать? Да и пол грязный…

– В качестве следственного эксперимента.

– И что – это обязательно? Сам же сказал, что пол жесткий, гематомы будут… в смысле синяки.

– Ну ладно, не хочешь – не надо, тогда поверь мне на слово. Если ты упадешь на пол, ты инстинктивно сгруппируешься, постараешься упасть так, чтобы ничего себе не сломать и по минимуму расшибиться. Это уже на уровне рефлекса.

– Ну, само собой! Я когда в школе на самбо ходил, на самом первом уроке нас учили правильно падать.

– Вот именно! А она упала как мешок с картошкой. Как будто уже совершенно не владела своим телом. Значит, получается, она сначала потеряла сознание или умерла, а уже потом упала… Вот, посмотри, где у нее гематомы!

Данилов повернул труп и продемонстрировал синяки на спине и на боках.

– А сам характер гематом говорит о том, что в момент падения сердце уже остановилось, то есть она была уже мертва.

– Хорошо, это я понял. А что все же стало причиной смерти?

– Не для протокола?

– Само собой.

– Если не для протокола, причиной ее смерти стал геморрагический инсульт.

– Какой, какой? – переспросил Лебедкин. – Про инсульт я слышал, но какой он бывает, не знал…

– Инсульт – это нарушение мозгового кровообращения, он бывает ишемический, когда кровь не поступает в важные участки мозга, и геморрагический, когда разрывается сосуд…

– Значит, инсульт… – протянул Лебедкин. – А разве он бывает у таких молодых? Я думал, это случается только у людей в приличном возрасте. За пятьдесят, допустим…

– Все бывает, – вздохнул Данилов, – бывает и у двадцатилетних. Когда я в медицинском учился, у нас на курсе один парень был. Крепкий парень, спортсмен, и что ты думаешь – на четвертом курсе с ним случился инсульт. Раз – и все!

– Тогда, выходит, это никакое не убийство, а обычная естественная смерть…

В голосе Лебедкина помимо его воли отчетливо прозвучало разочарование.

– На первый взгляд – да…

– А на второй? – оживился Лебедкин.

– На второй – есть тут кое-какие странности. Когда я начал ее осматривать, заметил, что у нее было кровотечение из ушей. Причем из обоих.

– Кровотечение? А при инсульте такое бывает?

– В принципе, возможно. Но я внимательно обследовал ее ушные проходы и нашел повреждения барабанных перепонок. Как будто кто-то проткнул их очень тонким и очень острым инструментом. Причем этот кто-то должен быть настоящим гением хирургии – сделать такой прокол, да еще с обеих сторон, и при этом не повредив ни ушные раковины, ни проходы внутреннего уха… я бы такое не сумел сделать. Ну, я, конечно, не специалист в области ушной хирургии…

– Что вы, Леонид Васильич, вы такой специалист замечательный! – тут же вставила Дуся, она знала, когда мужчину непременно нужно похвалить.

Но Данилов на ее грубую лесть не купился. Он посмотрел на Дусю с подозрением и недоверием, что само по себе было удивительно. Обычно мужчины так на нее не смотрели.

– Интере-есно… – протянул Лебедкин, уловив этот взгляд. Раз уж Данилыч на Дусю не реагирует, стало быть, дело серьезное.

– Да, и еще одно… взгляни на ее лицо. Тебе ничего в нем не кажется странным?

Лебедкин честно вгляделся в лицо мертвой женщины. Дуся через его плечо тоже посмотрела на нее.

– Ну, вообще-то, ты ее уже здорово искромсал, но все-таки…

– Все-таки она какая-то здорово испуганная, – договорила за напарника Дуся.

– Вот, и я о том же! – подтвердил Данилов, отчего-то таинственно понизив голос. – Это сейчас, после вскрытия, сразу можно ничего не заметить, а когда я ее впервые увидел – удивился даже. У нее на лице был даже не испуг, а самый настоящий ужас! Как будто она собственную смерть увидела!

– Ничего себе! – проговорил Лебедкин и зябко поежился. – Что ее могло так напугать?

– Если бы я знал!

– А может такое быть, Данилыч, что у нее как раз от этого испуга и случился инсульт?

– Ну, как тебе сказать… теоретически это возможно. Сам я с такими случаями не сталкивался, но в медицинской литературе такое описано. Слишком сильный испуг может вызвать резкий выброс адреналина, повышение артериального давления и, как результат, смерть… но для этого нужны определенные условия…

– То есть ее кто-то испугал до смерти?

– Ну, во всяком случае, я этого не исключаю…

– Ладно, это уже какая-то мистика. А вот насчет проколов в ушах – это что-то конкретное. Что ты мне об этом можешь сказать?

– Все, что мог, – уже сказал. Но я все же не самый большой специалист в этой области…

Лебедкин взглянул на Данилова с удивлением. Он первый раз услышал такое признание от всезнающего эксперта. Данилов считал себя выдающимся специалистом во всех областях экспертизы. Во всяком случае, внушал такое представление всем сотрудникам отделения.

Дуся на всякий случай промолчала.

– Если ты, Данилыч, не специалист, то кто же в этом разбирается лучше тебя?

– Это тебе нужно обратиться к профессионалам. На твое счастье, самые лучшие специалисты в этой области работают в нашем городе, в Институте уха, горла и носа на Бронницкой улице. Ладно, ребята, у меня пока все, письменный отчет пришлю к вечеру, а пока вон тот байкер меня дожидается. Дуся, ты заходи, если что, всегда тебе рад!

– Дохлое дело, – сказал Лебедкин, поеживаясь после холодного помещения лаборатории, – получается, что этот Барсуков и правда ее не убивал. Сама посуди – соседка утверждает, что видела ее живой на следующий день в районе двенадцати. А он тогда в Москве был. А к вечеру, когда вернулся, она уже мертва была часов восемь-десять, это Данилыч говорит, а он так намного ошибаться не может. Выпускать нужно Барсукова этого, вот что.

– Подожди, – твердо сказала Дуся. – Вот придет официальный отчет да представим его начальству – тогда и отпустим. А пока пусть посидит и о своем поведении подумает. Нечего было жену голую в мусорный контейнер выбрасывать!

До открытия магазина оставалось пятнадцать минут.

Василиса подошла к зеркалу, внимательно оглядела себя.

Вид у нее был унылый и бледный, кожа блеклая, волосы тусклые… все потому, что в этом году не удалось съездить на море. Да еще Виолетта каждый день выносит мозги…

Василиса подправила губы, взбила волосы, кокетливо наклонила голову к плечу… Да нет, все не так уж плохо, просто здесь неудачное освещение.

И тут из торгового зала донесся визгливый голос Виолетты.

Легка на помине! Вот помяни ведьму, так она сразу тут как тут!

– Василиса, ты куда запропастилась?

– Я здесь, Виолетта Романовна! – Василиса выглянула из подсобки, преданно глядя на хозяйку и пытаясь понять, чем она на этот раз провинилась.

– Сколько тебе лет?

– Двадцать четыре, – удивленно ответила продавщица. – Скоро двадцать пять будет. А в чем дело?

– Вроде бы рановато для склероза!

– А что случилось?

– Я тебе говорила, что мы сейчас продвигаем в первую очередь бренд «Кавалери»?

– Да, Виолетта Романовна, говорили…

– И не один раз!

– Да, Виолетта Романовна…

– Я тебе говорила, что на манекенах в витрине должны быть вещи от «Кавалери»?

– Говорили… – Василиса наконец почувствовала под ногами твердую почву. Она отвечала за одежду на манекенах и каждый день должна была ее менять. И следила, чтобы манекены были одеты в вещи нужного бренда. То есть такого, какой сейчас считает самым важным Виолетта Романовна.

– А если говорила, почему этот манекен одет в вещи от «Лаперуза»? Мне кажется, ты не понимаешь, где работаешь! Бутик «Стрекоза» – это один из самых стильных магазинов города, и тысячи девушек хотели бы оказаться на твоем месте! А ты этого не ценишь и путаешь бренды! Я это не собираюсь терпеть!

– Да что вы, Виолетта Романовна, не может быть, я только вчера одевала его в «Кавалери»…

– Так что, я, по-твоему, ошибаюсь? Я, по-твоему, не могу отличить «Кавалери» от «Лаперуза»?

Василиса не стала спорить. Она знала, что Виолетта близорука, но тщательно это скрывает и не носит очки. И не дай бог ей на это намекнуть – вылетишь из бутика на первой космической скорости. Лучше ей поддакивать…

Она вышла в торговый зал, направилась к витрине…

И уже на полпути поняла, что с этим манекеном и правда что-то не так.

Она сама вчера, перед тем как уйти из магазина, надела на этот манекен чудный кашемировый кардиган светло-бежевого цвета от фирмы «Кавалери», а сейчас на нем было темно-красное пальто совершенно другой фирмы… ну да, Виолетта не ошиблась, это было пальто фирмы «Лаперуза», но они продали эту модель еще в прошлом месяце… Надо же – несмотря на близорукость, сразу определила бренд!

Но это было еще не все – манекен сидел не в той позе, в которой Василиса вчера его оставила…

– Быстро переодень ее! – шипела за спиной у девушки Виолетта. – Пока не появились первые покупатели… и не тормози, у тебя не больше пяти минут!