Телега в конверте

АНОНИМКА С ОМАРОМ

Зерновой умирал сидя. Глаза помутнели. Тело обмякло, как пальто, рухнувшее на стул с вешалки. Младший референт Зерновой умирал от скуки.

За столом напротив, раскинув челюсти капканом, угасал старший референт Буланбаторский. У окна с бешено открытыми глазами опал начальник отдела культивации Пал Палыч Берендюк. По лицу Пал Палыча лениво ползали мухи.

В кабинетах НИИ хрена лежала подвальная тишина. С девяти утра институт погружался в спячку. По пустым коридорам, мучаясь от недостаточного внедрения сорокаградусной, одиноко бродил кладовщик Кузьмич. И только в пять начинался небывалый подъем: энергично протирая глаза, сотрудники собирались по домам.

– До подъема еще три часа, – с тюремной тоской вздохнул Зерновой. – Помечтать, что ли?

Буланбаторский звучно щелкнул зубами и замычал.

«Муха влетела, – отметил про себя Зерновой. – М-да, а хорошо бы сейчас э… э… съесть омара, вкусный небось стервец»,– подумал он и сам поразился несусветности пришедшей мысли.

Младший референт нехотя взялся за перо. Написал свою фамилию. Потом начал раскладывать ее по частям: «зерно», «вой».

– Разложился, Зерновой, разложился, – пробормотал он.

И вдруг в его пепельных от унынья глазах мелькнула шальная искра.

«Зерновой полностью разложился, – написал он. – Адски пьет. Бьет соседей. Не платит алиментов. И еще он желает съесть омара».

Зерновой скользнул обещающим взглядом по засиженному мухами лицу Пал Палыча. Подписался «Очевидец» и запечатал бумажку в конверт.

Через день институт пробудился. Сотрудники шептались. Хмыкали. То и дело бегали покурить и возвращались с нездоровым румянцем, будто обменялись в коридоре пощечинами. В полдень директор института тов. Епонский собрал летучку. Анонимку трижды прочли вслух.

– Подработаем мнения,– предложил Епонский.

– Уволить! – никому не давая себя опередить, выпалил Берендюк.

– Проверить и уволить, – мягко поправил Буланбаторский.

На дом к Зерновому отправилась комиссия. Институт гудел от гипотез.

Комиссию ждали радость и огорчение. Зерновой жил в однокомнатной квартире бобылем. Стало быть, жену он бросил? Версия об алиментах подтверждалась! Но кого же тогда он бил?

– Соседей по лестничной клетке! – догадался Буланбаторский.

Постучались в квартиру напротив. Дверь открыл грузчик Хоботов.

– Извините, мы по делу весьма щекотливого свойства, – поклонился Пал Палыч.

Грузчик полез за бумажником.

– Нет, нет, только один вопрос: не бил ли вас часом жилец из восьмой квартиры?

Хоботов выразительно постучал себя кулаком по лбу и захлопнул дверь.

– Понятно, бьет-таки тихоня! – просветлел Пал Палыч.

В субботу Пал Палыч, Буланбаторский и Кузьмич (как специалист) напросились к Зерновому в гости со своим «горючим».

Зернового искушали долго. Заражали собственным примером. Сюсюкая, подносили к его губам рюмку, будто ложку каши капризному ребенку. Но тот лишь мотал головой, как бы изображая «идет коза рогатая».

– Ладно, – с горечью сказал наконец Пал Палыч. – В данном вопросе ты замел следы.

Но тут из ванной вывалился Кузьмич, и, отрицательно замычав на слова Пал Палыча, запротестовал скрюченным пальцем. Пояснить протест словесно он не мог по причине выпадения из речи гласных букв.

Прорабатывали Зернового на общем собрании.

Зерновой сильно радовался за товарищей и чуть-чуть боялся за себя.

– Поступил сигнал товарища Очевидца, – начал Пал Палыч. – Факты вопят. Итак, по порядку. Бьете ли вы соседей, наш бывший товарищ Зерновой?

– Я слаб здоровьем и люблю Толстого! – бодро и даже дерзко парировал Зерновой.

– А не вы ли колошматили Федора Хоботова?

Маленький, тонкий почти до прозрачности Зерновой мысленно представил себе столкновение с быкообразным Хоботовым и от ужаса закрыл глаза руками.

– Посмотрите в лицо коллективу! – рявкнул Епонский.

Коллектив по-беличьи зацокал языками.

– Вопрос второй: почему вы не платите алименты?

– Я, собственно, и не успел жениться, – уже не так уверенно произнес Зерновой.

– А где доказательства, где?

Зерновой внутренне озяб и онемел. Такого оборота он не предвидел.

– Молчите? Это ваша совесть молчит! – с синтетическим гневом сказал Пал Палыч. – Утопили совесть в вине. Адски пьете!

– Па-ла-пал Палыч, вы же сами знаете, – обвиняемый с надеждой потянулся к начальнику,– я ни вина, ни даже пива…

– Ну хорошо!.. Слово для информации имеет Степан Кузьмич.

Кузьмич встал, одернул пиджак, провел по волосам ладошкой.

– Оно верно, – сказал он. – Ни хлебного, ни портвейного он, может, и не пьет. Но зато вот чего у него в ванной найдено!

Кузьмич поднял над головой полупустой пузырек с бледно-лиловой жидкостью.

– Что это? – строго спросил тов. Епонский.

– Восстановитель для волос! – гаркнул Кузьмич.

Зал оцепенел.

– Отличная, доложу вам, штука! – продолжал зажегшийся Кузьмич. —И по букету и по градусу.

Коллектив застонал не то гневно, не то восторженно.

Редкие волосы Зернового встали дыбом.

– Итак, остается последнее, – на высокой ноте пропел Пал Палыч,– хотели ли вы съесть омара?

– Омара я действительно хотел, – чуть не плача сказал Зерновой.– Просто так, от скуки. Все остальное чепуха. Моя собственная чепуха. Очевидец – это я.

По рядам покатился недоверчивый смешок.

– Хватит, – поднялся тов. Епонский, – лицо Зернового нами достаточно изучено. Сегодня он омара съесть захотел, а завтра? Что будет завтра?!

Смех увял. Всем стало страшно за завтра. Зернового разжаловали в лаборанты.

После собрания Буланбаторский крепко пожал ему руку и сказал:

– Расшевелил ты нас, однако, братец. Хвалю, молодец.

Через три дня на Буланбаторского поступила чудовищная анонимка. Он отбивался всеми конечностями и сигналил наверх.

И морозным утром в НИИ хрена прибыл человек в каракулевой бекеше.

В институте было пусто, как в дровяном сарае весной. Сотрудники, разбившись на три комиссии, изучали на местах быт Буланбаторского.

– А как же, собственно говоря, работа? – спросил товарищ в бекеше.

Епонский вскинул брови, словно услышал какое-то незнакомое иностранное слово, и мелко засуетился.

– Видите ли… э… проблема нравственности как бы заслонила на миг проблему хрена. А вообще-то мы, мы… это… того…

Епонский запнулся и сильно затосковал. НИИ хрена прикрыли за ненадобностью. Это был единственный случай, когда анонимка принесла настоящую пользу.

ТЕЛЕГА В КОНВЕРТЕ

Пролог к драме бывает и такой. Достаточно молодой супруг, «разгоряченный» атмосферой домашней вечеринки, допускает легкую автономию. Он на восемь шагов отделяется от жены и танцует с подругой приятеля два западных и три сугубо отечественных танца подряд.

Такая чисто диетическая вольность редко прощается женой в первые десять лет супружества. Верная жена, поджав губы в прямую складку, натруженно отвечает на шутки гостей и бросает на мужа взгляды, способные осадить и мустанга. А он увлечен. Он не замечает.

Едва уходит последний гость, жена сбрасывает с пальца кольцо и взрывается, как граната. Не успеет муж опомниться от детонации, а она уже перегораживает комнату бельевой веревкой, а на нее вешает гобелен «Олени на водопое». Олени – это как бы часовые, а веревка – граница враждующих государств.

И пока по одну сторону границы лихорадочно курят и постукивают себя кулаком по лбу, на другой стороне пишется нота с обильным употреблением: «аморально», «семья», «совместимо ли?». Ноту в конверт. И скорее, скорее на почту.

Свежее, нарзанное утро само собой снимает и веревку и вопрос о донжуанстве. Муж необычайно крепко целует жену и шагает на работу. А на работе, примерно в полдень, он замечает на себе косые взгляды. Сослуживцы о чем-то шепчутся и кашляют, будто хватили сигарету с фильтром не с того конца. Наконец один из них не выдерживает и говорит: «Крепись, старик, пришла «телега»…»

Ближе к вечеру любителя автономных танцев приглашают на расширенный профком Багровая скатерть. Непривычно каменные лица. Обещающая напряженность.

– Как же эт-то понимать, дорогой товарищ? – с хорошо поставленным гневом спрашивает председатель. – А мы было собрались отправить вас в интересную субтропическую командировку. Вот читайте…

Товарищ читает ноту, составленную по ту сторон веревки, и закатывает глаза.

Нет, он решительно не верит глазам. Какие аттестации! Дон-Жуан и Синяя Борода кажутся по сравнению с ним жалкими евнухами!

Дорогого товарища долго полосуют тезисами и наставляют на путь, с которого он и не сбивался.

Товарищ закипает. Домой он идет злым шагом на лице бледность принца датского, в движениях – решительность тореадора.

На другой день верная жена сама бежит в профком, кается и заламывает руки, как в адажио. Увы. Напрасны разъяснения и уточнения. «Телега» сделала свое дело. Любителя танцев долго теперь никуда не выдвинут. Не доверят кассу взаимопомощи. И уж какая субтропическая командировка! Только в Чугуев. Жестким, безплацкартным.

«Телеги» вкатываются на работу не только в результате однодневной семейной междоусобицы. Чаще они сколачивают спокойно, трезво и со знанием предмета.

Один мой знакомый, по природе своей оптимист и правдоискатель, повздорил с директором гостиницы. Оптимисту не понравилось, что командированные спят в холле на жестких противотанковых скамейках в то время, когда пустуют десять номеров. Директор затаил в душе подколодную месть. И заскрипела, поехал «телега».

«В день отъезда работника Вашего треста из гостиницы пропала пепельница чугунного литья и махровое полотенце».

Конкретно оптимиста в разбое не обвиняют. А просто так – ставят общественность в известность о подозрительной параллельности фактов. Для обсуждения, для разбирательства в коллективе.

И оптимист превращается в пессимиста. Он нервничает. Стонет. Суетится как провинциал на эскалаторе, доказывая непричастность к чернильнице чугунного литья.

«Телега» давно превратилась в мобильное оружие страшной мести, в боевую колесницу, подминающую репутацию отдельных лиц и целых коллективов. Не случайно же почти в каждом санатории дирекция авансом устрашает отдыхающих:

«В случае нарушения правил внутреннего распорядка будет сообщено по месту работы».

И попробуйте проявить неудовольствие или допустить критическое замечание. В тот же день с булыжным грохотом отправится «телега»:

«Гр. Н. Систематически нарушал правила соц. общежития в процессе оздоровительного отдыха».

И пусть все нарушения сводились к лирическому прослушиванию соловья после отбоя. Неважно. Нарочито тяжелая, «тележная» формулировка делает свое дело. И человек понужден краснеть перед товарищами по работе и вести бой нелепой тенью подозрений.

«Телега». Недаром окрестили этим словом коряжистые подметные письма. Они так же грубо сколочены, шумны и пахнут дегтем. Дегтем, что столь въедливо ложится на любые ворота.

«Телега», кстати, – это карета прошлого. Времен, когда подозрительность считалась чуть ли не гражданской доблестью.

Времена прошли. А «тележное», правда, ослабленное, эхо, еще осталось. И виноваты тут не только отправители «телег», но и мы с вами, дорогие товарищи. Мы сами зачастую дотошно копаемся в «телегах». Заставляем честных людей колошматить себя в грудь, доказывая свою общеизвестную непогрешимость.

Мы, конечно, не взываем к молчанию, если муж забывает семью настолько, что дети не могут его распознать на групповой фотографии. Не требуем и снисхождения к командированному, ночи напролет отплясывающему «Эх вы, сени!» в номере-полулюксе и в компании «приемной племянницы».

Можно и нужно реагировать на серьезные сигналы и обсуждать серьезные проступки. Но доверие к товарищам страдать не должно. Перед пахнущими дегтем «телегами» надо вешать «кирпич». И навсегда. Ибо на такой «транспорте» далеко не уедешь.

ПЕРЕЦ И САЙРА

Отпускники-путешественники строго делятся на «курортников» и «дикарей». Первые расхваливают разумное питание, полосатое обмундирование, организованные танцы и кино. Вторые размахивают тощими рюкзаками, ссылаясь на забавные приключения, которые непременно сопутствуют неорганизованной публике.

Летом я прибыл в Москву, откуда собирался двинуть на юг «дикарем».

Едва я вышел на вокзальную площадь со своим типовым фибровым чемоданом, как меня со всех сторон окружили афиши.

«Дикарю» спешить не обязательно, и вместо железнодорожной кассы я очутился у театральной.

В очереди как раз передо мной стояла белокурая девушка, с глазами, способными зажечь даже ржавый примус. Она нетерпеливо по-детски вытягивалась на мысочках и заглядывала через стекло на тающие прямо на глазах билеты. В руках у нее был абсолютно такой же типовой фибровый чемодан, как и у меня.

– Вы не москвичка? – полюбопытствовал я.

– Не мешайте, – сказала она, не оборачиваясь. – Ой, неужели не достанется?

– Значит, тоже проездом, – не сдавался я.– Может быть, вместе?

Девушка вскинула брови и посмотрела на меня, словно оперный тенор на частушечника из самодеятельности.

И тут к заветному окошечку полез краснолицый здоровяк в шляпе из какой-то дикорастущей соломы.

– У меня записка от Льва Сысоевича! – кричал он, расталкивая очередь.

– Ну вот, теперь уж наверняка не хватит, – занервничала девушка.

Человек я весьма не храбрый, но тут почему-то швырнул чемодан на землю и бросился наперерез нахалу. Заметив, что мы явно не сходимся с нахалом в весовых категориях, девушка оставила свой чемодан и поспешила мне на помощь.

– Гражданин, у вас совесть есть? – сказал я, выпятив грудь барабаном.

– Нет, – оказал он, размахивая какой-то бумажкой, похожей на лист прошлогодней капусты. – У меня есть право.

– Уберите вашу ломбардную квитанцию в карман, – cказал я.

– Нет, лучше я «уберу» вас, – закипел здоровяк. Пока мы препирались, девушка заполучила билеты и пошла к стоянке автобуса. Оставив на память здоровяку пуговицу, я ринулся ей вслед. Но поздно. Автобус только презрительно фыркнул и тронулся с места. Я побежал рядом, барабаня пальцами по стеклу. Пассажиры смотрели на меня с настороженным любопытством. Но она демонстративно отвернулась. С расстройства я плюнул на тротуар. Уплатил штраф и поехал в гостиницу. Там я открыл чемодан и зашатался от изумления. Мои зеленые ласты превратились в голубые босоножки, подводное ружье – в набор косметики, а рыболовные снасти – в бигуди.

Я окаменел. В голове путались мысли безрадостного свойства. Ничего себе фрагмент. Эта леди подхватила мой чемодан. Хорошо же ей теперь! Ну, мои брюки еще можно приспособить – модно. Но сандалеты сорок второго размера! Месячный запас лезвий? Я галопом бросился в театральную кассу.

– Скажите, на какой концерт брала у вас билеты девушка… ну такая, знаете, беленькая, с жгучими глазами? – опросил я кассиршу.

– Жгучих теперь через одну, – ответили мне бесстрастно. – Разве запомнишь. Да и продаем все-таки на пять мероприятий!

Вечером я положил пять билетов на стол, перемешал и вытянул один, как на экзамене.

– Вечер юмора и сатиры!

Я караулил свою незнакомку у входа до третьего звонка. Затем взял бинокль и уселся в амфитеатре.

– Не вертитесь со своим биноклем во все стороны – негодующе заметил сосед справа.

– Извините, я ищу свой чемодан.

– Чемодан?! На концерте?!

– Там у меня ружье, – зашептал я ему на ухо, – понимаете, собирался поохотиться в море…

Но он, не дослушав толком, поднялся и побежал к выходу под гневное шикание всего ряда. Через минуту ко мне склонился контролер.

– Гражданин, а вас ждут, – прошептал он как-то загадочно. – Мы вам сейчас чего покажем…

– Неужели она? – Я пулей выскочил в фойе. – Но где же она?!

– Там, там за дверью,– ласково сказал контролер, выталкивая меня на улицу. Пока я озирался по сторонам, он торопливо закрыл дверь на ключ, а потом сквозь стекло покачал мне головой и постучал по виску указательным пальцем. Я ответил ему том же жестом.

На другой концерт я попал ко второму отделению.

На остальные меня просто не пустили, отказав все с тем же выразительным постукиванием.

Просеяв расходившуюся по домам публику у концертного зала Эрмитажа, я уныло поплелся в гостиницу. Там я снова открыл злополучный чемодан и обнаружил в углу конверт с адресом: Североград. Главпочтамт. Беркутовой Зое.

Фамилия-то какая – Беркутова. Не то что у меня – Ямочкин.

Беркутова, Беркутова Зоя! – я схватился за телефонную трубку и начал набирать номера, как при пожаре. За час я обзвонил девять гостиниц и узнал, что она остановилась в «Колосе», в сто пятом номере.

– Беркутову, алло, Зою Беркутову! – радостно заорал я.

– Слушаю, у телефона.

Я едва не раздавил ухо трубкой.

– Зоя, нам немедленно нужно встретиться, – начал я.

– Простите, но кто это?

– Это я, Костя Ямочкин. Мы еще вместе брали билеты. А потом я искал вас целый день.

– Как вы посмели меня выслеживать! – резко оборвала она.

– Я все объясню, – торопливо забормотал я. – Сейчас же буду у вас, прямо с чемоданом.

– Что?! – переспросила она. – Это уже слишком! Она повесила трубку.

«Значит, и не догадывается, – подумал я. – Вот будет сюрприз!»

В «Колос» я мчался, как студент за стипендией. Однако в сто пятом номере никого не оказалось.

– Уехала?

– Да нет, пошла в «Гастроном», – ответила дежурная по этажу. – Это в нашем же здании за углом.

Я решил не терять ни секунды и бросился к выходу.

– Гражданин, пропуск на чемодан, – остановил меня швейцар.

– Извините, но это не мой чемодан.

– Не ваш? – насторожился швейцар. – Минуточку. Через минуточку ко мне подошел дядя в штатском.

– Видите ли, это чужой чемодан, – оказал я, – понимаете ли, случайно перепутал…

– Понимаю, – сказал дядя в штатском, – не первый год работаем. Где сообщники?

И тут в вестибюле показалась Зоя. В руках у нее торчала банка сайры и фаршированный перец.

– Вот, – крикнул я, – это ее чемодан!

– Пройдемте, – оказал дядя нам обоим.

– Позвольте, зачем? – возмутилась Зоя.

– Пройдемте, – с особым ударением повторил дядя в штатском. – Вот этот тип увел ваш чемоданчик…

В милиции мы проторчали три часа: пока привезли из «Колоса» мой чемодан, пока опрашивали на всякий случай, что в них содержится, пока хохотали над дядей в штатском.

Зоя, как ни странно, поверила сразу, и мы с ней даже по-братски поделили сайру и перец. Благо, у меня был универсальный консервный нож с раскладной вилкой.

Ну а потом я провожал ее до самой гостиницы. Вот так все и кончилось.

* * *

Моя фамилия теперь не Ямочкин, а Беркутов. Да, да, представьте. И каждый раз очередную годовщину нашей встречи мы отмечаем по-особому. Никакого шампанского, цимлянского и т. д. – только сайра и фаршированный перец. А столом служит стандартный фибровый чемодан.

ИСПОВЕДЬ С ПОДНОСОМ

Искусство постоянно требует жертв. Пришло время, и оно потребовало меня. Котурны и тогу мне тогда еще заменяли плащ и кеды из несгибаемой парусины, а сценическая деятельность ограничивалась ролью суфлера на экзаменах.

– Искусство, – говорил наш мэтр Дебышев – Таганский, – это искренность, совершенство, законченность воображаемых чувств. Заставь поверить6 что твои слезы – слезы, а смех – смех, а не кашель сквозь зубную щетку. Зажги в зрителе светильник чувств и радугу надежд! Вот тогда ты актер.

Найдутся ли у меня спички, чтобы зажечь этот светильник, или придется добывать огонь трением ладоней о поднос, на котором «кушать подано»? – эти мысли мучили меня хуже, чем сапоги новобранца на марш-броске. Но как проверить?

Пробным камнем я решил избрать любовное признание. Объясняться мне, откровенно говоря, было некому. Но я полагал, что любой женщине любовное признание не менее приятно, чем бесплатная раздача выкроек на пижамной выставке. Для начала я пригласил однокурсницу Зойку в кино.

– Ты что, наследство получил? – изумленно вскинула брови Зойка. – Впрочем, можно – все равно делать нечего.

По дороге я с придыхом начал:

– Зоя, я пылаю, сгораю, умираю. Люблю, люблю тебя одну навеки, и наши судьбы…

– Послушай, – перебила Зойка. – О какой любви может идти речь? Лишь через год тебя выпустят на сцену. Да и то будешь исполнять «вдали послышался шум нескладно падающего тела» или орать: «Карету Бельских к подъезду!» Нет уж, оставим воздушные замки юным авиамоделистам.

– Ах так! – сказал я тоном короля Лира. Оторвал Зойке один билет и пошел за пельменями.

В «Гастрономе» я увидел за прилавком белокурый синеглазый объект, достойный признания.

– Приходи, когда закрываться будем, – сказала она, выслушав мое учтивое предложение.

В девять я уже держал ее под руку и шептал:

– Сколько бессонных ночей, томительных дней провел я в думах о вас. Вот уже год я хочу в магазин. Я ловлю каждый ваш взгляд, слежу за каждым движением рук и – весы судь…

– Чего, чего?! – встрепенулась продавщица. – За собой лучше смотри. Руки, весы… ты что из ОБХСС?

Она повернулась и застучала каблучками со скоростью пневматического молотка.

Я загрустил. Но муза продолжала щекотать меня своими пальмовыми ветвями. По дороге домой я забежал на почту и увидел в окошечке ее. Нельзя сказать, что она была обворожительна. Ее волосы походили на пучок травы, проросший у входа в керосиновую лавку, а глаза напоминали вишенки, вымоченные в уксусе.

– Минуту, подарите мне минуту! – простонал я, впиваясь в нее жадными глазами.

Девушка ойкнула и захлопнула окошко.

– Люблю, люблю, ты мне всего дороже! – продолжал я с надрывом.

Окошко тотчас открылось.

– Ой, правда? – всплеснула чернильными ладошками девушка. – Подождите, я сейчас.

«Зажег!» – подумал я про себя.

– Проводите меня домой! – не без нежности попросила девушка.

И мы пошли. О, если бы видел меня в тот миг Дебышев-Таганский! Я поднимался с нею на небо без веревочной лестницы и опускался на морское дно без акваланга. Задыхался от слов, падал на колени и поднимал себя за волосы.

Когда мы подошли к ее дому, светильник наших чувств пылал так ярко, что мог вызвать пожар во всем переулке.

– Подождите здесь, – нежно шепнула она у подъезда и птицей взлетела по лестнице.

«Вот она, сила святого искусства! – думал я. – Вот она, радуга надежд..»

Через минуту из подъезда вылетела моя любимая. Ее сопровождал субъект, который мог бы сыграть Собакевича и без грима.

– Вот, Васенька! – с вызовом затараторила девушка. – Ты хвастаешь, что, кроме тебя я ни-и-кому не нужна. А вот товарищ целый час признавался мне в любви..

… Если бы не помощь прохожих, я мог бы теперь играть разве что череп Йерика в «Гамлет».

С тех пор вырвать из меня любовное признание нельзя и надавив грудь коленкой. Словом, в герои-любовники я не гожусь.

И теперь, каждый раз выходя на сцену с подносом, чтобы крикнуть «кушать подано», я стою и думаю, зачем искусство все-таки требует жертв.

ПЫЛЬНЫЙ ЧЕЛОВЕЧЕК

Улицы Кошайска хотя и носят имена великих полководцев, но местом жительства для таковых никогда не являлись. Тихий город. Обыкновенный город. Но жил в нем один необыкновенный активист.

Он был легок на подъем, как пожарная лестница, так же был готов в огонь и воду.

И за это его, студента Памирского, стали выдвигать идейным куратором во все организации, независимо от того, пели ли они песни, ковали железо или обходили села с лекцией на тему «А бога-то и нет». И всюду от него требовали личного участия, постоянного контакта, неослабленной заботы.

Трудно, ой, как трудно, проявлять неослаблеенную заботу о семнадцати организациях сразу. Но иначе нельзя. Стоило Коле Памирскому пропустить совещание по дыркам в артели «Леечка», как через неделю там проворовался кассир. Вообще-то кассир и раньше страдал этим делом, но все же дали Памирскому для порядка выговор и еще одну нагрузку – курировать по моральным вопросам общество собаководов.

– Может, кого другого? – пропетушил какой-то незрелый товарищ. – Надорвем парня…

– М-да, не научились мы еще как-то верить в людей, – отчески закивал двадцатилетней головой вожак кошайской союзной молодежи товарищ Прописной.

– Ну да, – закипел поощренный товарищ. – Ведь один даже самый важный не поднимет..

– Поднимет, Памирский поднимет, – заключил Прописной. – Участок ответственный, а товарищ проверенный.

Безответственных участков почему-то вообще не было, и после лекции универсальный активист приступал к большому демисезонному кроссу по Кошайску. Он бежал, размахивал вспученной папкой «Для дел» и лихорадочно загибал пальцы: техникум, овощебаза, хоровая капелла мальчиков…