Коллежский секретарь: Дело помещицы Салтыковой
- -
- 100%
- +
– Он говорил тебе о том, что собирается в бега? – спросил Иванцов.
– Говорил и не раз. Допекла его помещица-то. Вот он и собрался в бега. А страсти-то какие рассказывал! Жуть! Про подвалы пыточные салтыковские. Не приведи господь.
– А из-за чего он в бега собирался? – продолжал допытываться Иванцов.
– Я ж тебе говорю, барыня допекла его. Женку он схоронил. Барыня повела её бить нещадно батогами што-ли. Как доподлинно неизвестно мне. Не любил Еромлайка про то много говорить. Но померла женка его, вот он и затаил обиду. Сговорился он с другим мужиком с деревеньки то салтыковской убечь. И убег. Хитрый шельма. Хитрый. Такого на большую дорогу, атаманом бы стал.
– А ты сам-то чего про большую дорогу вспомнил? Сам с ножиком и кистенем зипуна добывал?
– А про то тебе, барин знать не надо. Ты же не про меня хотел узнать? Так?
– Ладно, Мишка. Сейчас на место приедем, и все покажешь без утайки господину коллежскому секретарю Соколову.
– Это который по сыскному-то делу? Да ты чего, барин. Я не согласный до него ехать. Вели остановить кучеру. Вели! Не то так спрыгну! Слышь?
– Тихо! Сиди смирно, – Иванцов схватил мужика за рукав.
– Отпусти, барин! Отпусти! Вот холера!
– Сиди тихо, Мишка. Соколов не тронет тебя. Я слово даю тебе в том. Расскажешь все чего знаешь, и катись с деньгами восвояси.
– А не обманешь? – снова спросил Мишка. – Пытать не учнешь ли в сыскной части?
– Сказал, что не будет пытки и ничего плохого не будет. Нам дела до тебя нет никакого. Нам про Ермолая Ильина знать все надо.
– Да ты чего, барин? Я ничего! Я со всем доверием. Все скажу как надо. Отпусти только.
– Вот так-то лучше….
2
Москва.
Канцелярия Юстиц-коллегии.
Октябрь, 1762 года.
Ровно через час Иванцов втолкнул Мишку в кабинет, где сидели Соколов и Цицианов, занимаясь чтением бумаг.
– Вот вам, господа хорошие, презент.
Те подняли головы и с недоумением стали разглядывать мужика.
– Не иначе разбойника поймал наш Иван Иванович, – произнес князь. – Такого человечишку за одну рожу в остроге держать.
– Сие завсегдатай трактиров Мишка, – представил гостя Иванцов, – личность темная и с законом состоящая не в ладах.
Мужик сорвал жалкую шапченку с головы и низко поклонился.
– И к чему нам сия парсуна? – спросил Цицианов. – Мы не разбойниками сейчас занимаемся, Иван Иванович.
– А сия парсуна, ваше сиятельство, нашего Ермолая Ильина хорошо знает. Того самого что кучером при Салтыковой состоял. И много чего ценного имеет нам рассказать про него.
– Вот как? – Соколов оживился. – Знаешь Ильина Ермолая, холопа барыни Дарьи Салтыковой?
– Знаю, ваше высокоблагородие. Как истин бог знаю. Знаю, барин милостивый.
И Мишка стал рассказывать, как познакомился с Ермолаем Ильиным и как пил с ним в трактире.
– А про хозяйку свою, что он тебе говорил? – спросил князь. – Про помещицу Салтыкову?
– Про душегубицу-то? Да много чего баил. Про то, как она девок молодых мучит, много говорил. И про то, как женку его замучила.
– Женку? – переспросил Соколов.
– Да, его Еромолаеву женку.
– Одну? – снова спросил надворный советник.
– Чего? – не понял Мишка.
– Я спрашиваю, про одну свою женку он тебе рассказывал?
– Про одну, а чего? Рази у него не одна женка была? Он чать не басурманин какой, а наш православный. Хотя по девкам и был ходок…
– Ладно, далее говори, что знаешь.
– Вот я и говорю. Ермолай-то давно задумал в Питенбурх бегти да челобитную царю в руки всучить. Да и слух прошел будто царя-то батюшку свергли и на престоле стала женка евоная Катька.
– Но, ты! Думай, что млеешь! – вскричал Цицианов. – В застенок захотел, холоп! Как смеешь так говорить про государыню?
– Да я чего? – испугался гнева князя Мишка. – Вы говорить приказали, а теперь чего?
– Оставьте его, князь. Что он понимает в политесах? Пусть говорит по делу. Этот мужик что-то знает. Продолжай, – Соколов успокоил Мишку и тот снова заговорил.
– Ермолка долго бежать не решался. Денег то в столицу ехать надо было раздобыть. Да и подорожную справить. А то как без документов-то? На первой рогатке схватят. Сам знаешь как с беглыми-то. И вот после того как Кать… царицу поставили, у него деньги то и появились. Он тогда меня угостил знатно и баил9, что ему по всей форме бумаги справят. И назовется он по ним купцом, и в Питенбурх с ветерком домчит. Во как!
Цицианов с Соколовым переглянулись.
– А откуда у Ермолая появились деньги? – спросил Соколов.
– Дак он говорил, что дали ему денег.
– Кто дал? – Цицианов стал терять терпение.
– Да я имени то его не знаю, но Ермолай мне того человека показывал. Он в трактир заходил, когда мы были уже сильно выпимши. И он стукнул меня по плечу и прошептал, смотри мол, вот моя жила золотая.
– А что это был за человек? – просил Иванцов. – Ты его раньше в трактире видел ли?
– Да нет. Не видал. Но одет он был как купчишка средней руки, хотя не купец. По повадке из благородных он. Я-то купцов в своей жизни немало повидал.
– Странно все это. Весьма странно, – задумчиво пробормотал Соколов. – А ты мил человек, пока останешься у нас. Я вызову стражу и отправлю тебя в приказ Разбойный или как они сейчас это называют Тайная экспедиция10! Но ты не бойся, через день два полетишь оттуда куда глаза глядят и наградой. Никто пальцем тебя не тронет.
–Но зачем это? – спросил Мишка. – Мне слово вот сей господин дал, что не учнут меня мытарить! А про Разбойный и вовсе разговора не было!
– Да ничего тебе не грозит! Посидишь немного и все. А харчь будет для тебя особый из трактира закажем, и штоф вина найдется. И вот тебе рубль для начала.
– Показания дашь по всей форме, и писарь составит с твоих слов бумагу. И, может, еще чего вспомнишь сидючи. И, главное, того человека нам укажешь, что деньги Ермолаю дал. А затем все обещанное получишь и полетишь вольной птицей на все четыре стороны.
3
Москва.
Квартира Степана Соколова.
На следующее утро Иванцов прибыл прямо домой к Соколову. Он выдернул Степана из постели и тот едва надел халат, как к нему ворвался Иван Иванович.
На лице коллежского регистратора была растерянность.
–Что случилось, Иван Иванович? С чего такая спешка? Уж не пожар ли на Москве?
–Хуже! – выдохнул Иванцов. – Мишка в узилище убит нынешней ночью!
–Что?! Как это убит? Что значит убит?! Его вчера за строгий караул посадили не где-нибудь – в Тайной экспедиции!
–А то и значит, что убили его. Я приехал за ним и подьячего привел сказку с его слов составлять. Зашли в камеру, а он лежит с распухшей рожей уже неживой.
–Убийство?
–Точно так, Степан Елисеевич.
–Вот же не повезло, так не повезло! – вскричал Соколов. – Ты Иван Иванович, сторожей-то допросил? Кто в камеру заходил?
– Они божатся что никто. Говорят не иначе нечистая сила.
– Нет, это не нечистая сила. Кое-кто обрезал ниточку.
– Салтычиха! – вскричал Иванцов. – У неё везде свои люди! Вот и донесли про Мишку.
Соколов не согласился:
– С чего Салтичихе убирать Мишку? Он ничего противу неё не сказал бы ибо не знает ничего про дом Дарьи Николаевны. Нет! Его смерть Салтыковой не нужна.
– Но он говорил, что она душегубица! Он говорил, что девок она мучит. Али вы позабыли, ваше благородие?
–Да это пол Москвы говорит, Иван Иванович. Да и кто поверил бы словам какого-то Мишки, личности темной, с законом не в ладах состоящей? Кто осмелился был на основе его показаний открыто обвинить знатную дворянку Дарью Салтыкову, что с царями в родстве состоит? Нет! Дело в ином.
–В чем же, Степан Елисеевич?
Соколов ответил:
– Кто-то не хотел, чтобы мы узнали о том, кто дал деньги Ермолаю Ильину! Ибо если мы узнаем, кто это сделал, то узнаем и то, кто стоял за жалобой императрице. Иван Иванович, давай ноги в руки, и туда где сидел Мишка.
– В Тайную экспедицию? Да я только оттуда, Степан Елисеевич!
– Еще раз поезжай, друг. Вытряси из тех, кто был ночью на страже, все. И мне не нужны россказни о нечистой силе. Они знают, кто его убил. За взятку пустили к нему убийцу. Я в этом уверен. Делай что хочешь, если надо применяй пытку, но добудь мне истину!
– Понял, Степан Елисеевич. Все исполню.
– Кто там ныне в начальниках?
– Гусев, – ответил Иванцов.
– Гусев? Знаю такого. Человек хороший и по-своему честный. Потому странно все это, ну да разберемся. А я к Цицианову поеду. Нужно не медлить с допросом самой Салтыковой.
– А куда она денется. Под домашним арестом сидит сердешная.
– Плохо ты знаешь Москву, Иван Иванович. Скоро распоряжение о домашнем аресте будет отменено.
– Как так? Но распоряжение пришло из Петербурга! – искренне удивился коллежский регистратор.
– Я знаю что говорю. Не первый год по сыскному ведомству служу…..
4
Москва.
Канцелярия Юстиц-коллегии.
В здании юстиц-коллегии Соколов сразу же натолкнулся на Цицианова. Тот был в бешенстве.
– Степан Елисеевич, не для того меня прислали из Петербурга! У вас на Москве всегда так следственные дела ведутся?
– Что, князь, неужто Салтычиху от домашнего ареста освободили? – улыбнулся Соколов.
– Уже знаешь? Откуда?
– Догадался. Вот и Иванцову я это недавно сказал. Он соврать не даст. Чей приказ?
– Прокурора Сыскного приказа Федора Хвощинского и начальника полицмейстерской канцелярии Андрея Молчанова. Приказали от всех неудобств почтенную госпожу Салтыкову освободить. Вот как! А мы тогда на что? Мы в игрушки играем? Так получается? Позавчера заключили под домашний арест, а нынче уже сняли его.
– Ты, князь, на Москве недавно и многое для тебя еще тайна в наших делах.
– Начальник канцелярии Бергоф мне ничем не помог. Только руками развел.
– Это Иван Александрович-то наш? Так что ты от него ждал? Он дело со своих рук спихнул, и ничего знать не знает. Зачем ему с салтыковской родней ссориться попусту. Помогать он нам не станет. А если и станет, то только когда поймет что это ему выгодно. У нас на Руси все решает родня, князь. Пора это запомнить.
– Но есть повеление государыни императрицы сие дело расследовать скорейшим образом!
– Идем ко мне и там поговорим. А то здесь уши лишние повсюду.
Соколов потянул Цицианова за собой.
В кабинете коллежского секретаря они заперли двери на ключ и уселись в кресла.
– Ты говорил о том, что есть указ императрицы, князь, дело сие расследовать быстро и без проволочек. Так?
– Именно так, Степан Елисеевич.
– А скажи, у императрицы нет иных дел, кроме дела Салтычихи? Она что денно и нощно сидит и думает, как Салтыкову наказать?
– Ты о чем это, Степан Елисеевич? Понятно, что у императрицы и других дел полно. Особенно сейчас. Когда раскрыт в Петербурге заговор против неё.
– Вот! Вот! Они здесь на Москве не знают, вспомнит ли государыня вообще об этом деле. И вроде следствие назначили и на Салтыкову арест наложили. Все честь по чести. А потом все и отменили. Чиновники свое дело сделали. У вас в Петербурге в Сенате дела по стольку лежат, разбирательства дожидаючись?
– Да многие почитай по полвека, – честно признался Цицианов. – Я сие понимаю, Степан Елисеевич. Но если Салтыкову не отстранить от управления имением, то она сможет наказывать свою дворню и далее! Конечно, домашний арест еще не ущемление её в правах хозяйки, но все же для дворни и такое бы сгодилось. Все же они бы видели, что закон сильнее их барыни и управу на неё найдет. А так как же нам следствие вести? Они же нам ничего не скажут!
– Ты еще не знаешь, князь, что Мишку убили. Вот беда так беда.
– Что? Как убили? Он же в узилище был запрятан? – глаза Цицианова полезли на лоб.
– Вот там и достали его сердешного. Я послал туда Иванцова, дабы разобрался во всем.
– Да кто его убить то мог? Что происходит у вас на Москве? Как могли вот так запросто убить свидетеля в каземате приказном? Кто?
– Вот и мне это интересно. И этот кто-то не хотел, чтобы Мишка опознал того, кто деньги для Ермолая Ильина достал. Ниточку нам начисто обрезали. И это были не люди Салтыковой. Мишка не был для её дела опасен. Скорее наоборот.
– Так ты считаешь, Степан Елисеевич, что кроме тех, кто работает на Салтыкову, есть и те, кто работает против неё?
– Трудно пока выводы делать, князь. Трудно. На Мишку-то этого мы случайно напали. Если бы не Иванцов мы бы о его существовании и не подозревали.
– Да кто кроме нас троих знал про Мишку-то, Степан Елисеевич? Ты, я да Иванцов.
– А разве никто не видал, как Иванцов его сюда доставил? Десяток людей видали из канцелярии. Да и подслушивать у нас любят. Особенно слуги. Ой, как любят! Сам не раз тех людишек ловил, и рожи им бил. Да мало сие помогает, князь.
– А если допросить всех сторожей, что Мишку стерегли?
– Уже дал я такое задание Иванцову. А нам стоит о другом пока подумать. Нужно начать собирать свидетельства очевидцев по делу. И начнем мы с самой Салтыковой.
– Много она тебе расскажет, держи карман шире, – саркастически ухмыльнулся Цицианов.
– Но познакомиться с ней поближе стоит, князь. Посмотрим, что она собой представляет. И позволение для допроса дворни у неё нужно получить. Поедем к ней сейчас же. Твой княжеский титул нам здесь поможет. А то я сам понимаешь человек не особо знатный. Мои отец и дед хоть и служили, но как у нас говориться «щи лаптем хлебали». А Салтыкова столбовая дворянка. Но тебя она уважит.
Глава 4
Дарья Николаевна Салтыкова.
1
Москва.
Дом помещицы Дарьи Салтыковой.
Соколов и Цицианов тряслись в коляске и смотрели на толпы народа, что спешили на Красную площадь. Там строился эшафот, и народу было на что поглазеть, и о чем посудачить.
– Новое царствование с крови начинается, – проговорил Соколов.
– Что делать, Степан Елисеевич. Раскрыт государственный заговор. Но казнить преступников не станут. Провозгласят у эшафота милость царицы. Все ограничится процедурой гражданской казни. Екатерина марать рук не станет.
– А ты знавал ли, князь, сих гвардейцев, что переворот готовили?
– Нет. Но слыхал про них. Сие дружки Орловых по гвардии. Они и матушку-государыню на престол возводили. Но затем и против неё поднялись. Захотели вместо Екатерины Ивана Антоновича11 императором сделать.
– Чем она им так быстро не угодила?
– Дак все просто, Степан Елисеевич. Орловы за то, что императора Петра III свергли, графами стали. Имение отхватили. Больше 100 000 рублев получили. А Григорий Григорьевич Орлов из капитанов сразу в генерал-адьютанты взлетел. Но не все такие милости поимели. Вот поручики Хрущев и Гурьев решил такоже генералами быстро стать. Зависть их обуяла.
– Оно так. Зависть многим житья не дает. Денег и имений богатых на всех не хватает. А вон, князь, и дом, что нам с тобой надобен.
Двухэтажный дом Салтыковой на Сретенке был настоящим московским дворцом с конюшнями и многочисленными службами. Экипаж с Соколовым и Цициановым въехал в распахнутые слугами большие дубовые ворота. Здесь явно ждали появления чиновников юстиц-коллегии.
Их встретил нарядный коренастый дворецкий. Степан выскочил из экипажа и, напустив на себя важный вид, представился по всей форме:
– Коллежский секретарь Соколов из сыскного ведомства канцелярии юстиц-коллегии и надворный советник князь Цицианов из сыскного ведомства при Сенате по именному повелению прибыли для проведения следствия. Поди доложи барыне о нашем прибытии.
– Барыня ждет вас, господа, и примет немедленно. Прошу вас следовать за мной.
Дворецкий важно развернулся на каблуках медленно пошел вверх по мраморным ступеням к парадному входу в особняк.
Соколов подивился богатству наружной отделки салтыковского дома. Сразу видно, что деньги здесь водились немалые. Высокие колоны подпирали крышу и сверху ослепительно горели в лучах солнца золоченные капители.
Молчаливые лакеи в ливреях распахнули двери перед чиновниками, и они вошли в дом. Внутри также были позолота, мрамор, зеркала, от которых рябило в глазах.
Соколов отметил, что стоимость одних зеркал венецианских не менее чем по 60 рублей за штуку. А ливреи лакеев? Все серебром отделаны. Парики то у них получше, чем у него самого будут.
Вскоре они уже входили в кабинет помещицы, где их встретила сама Дарья Николаевна молодая женщина немного за 30 и довольно приятной наружности.
До этого Соколов так близко её никогда не видел. И она совсем не подходила под грубое прозвище «Салтычихи», как её окрестила молва. На ней было домашнее платье голубого шелка, и плечи прикрывала такого же цвета шаль.
– Рада видеть вас в моем доме, господа, хоть пришли вы и не как добрые друзья, – она указала чиновникам на стулья. – Прошу вас располагаться и быть как дома. Представляться вам не стоит, ибо я знаю ваши имена, господин Соколов и князь Цицианов. А мое имя вам известно. Меня хорошо знают на Москве. Муж мой из рода Салтыковых, а Салтыковы с императрицей Анной Иооановной в родстве были. Хоть и болтают про меня разное холопы и чернь всякая. Но считаю, что дворянам не след слушать бредни подлого люда.
– Мы прибыли по казенному делу, почтенная Дарья Николаевна, и надеемся на то, что вы окажете помощь в нашем деле. Ибо действуем мы по повелению государыни императрицы Екатерины Алексеевны, – церемонно произнес Цицианов.
– Я стану оказывать вам содействие, господа, но не в том, что касается признания моей вины. Ибо ничего за собой не знаю. Хотя насилие надо мной было уже учинено, когда меня аресту домашнему подвергли.
Гости подождали пока сядет хозяйка, и сами заняли свои места.
– Итак, что вам угодно знать? – с улыбкой спросила Дарья Салтыкова.
– Вы знаете, Дарья Николаевна, в чем вас обвиняют?
– Конечно, знаю. Ведь меня держали под домашним арестом, и сообщили мне о том, какая жалоба поступила на меня в столице. И вручили эту жалобу самой императрице в руки.
– Это так, – кивнули Соколов с Цициановым.
– И жалобу подал мой крепостной Ермолай Ильин?
– Совершенно верно.
– Хороши порядки в державе Российской. Я, конечно, не служу и департаменте юстиц-коллегии, господа, и не состою на государственной службе, но я знаю, что подавать жалобы в руки монарха имеет право не каждый.
– Совершенно верно, Дарья Николаевна, право подавать документы и жалобы императрице имеют по табели о рангах чиновники высших четырех классов. То есть рангом не ниже тайного советника, – сказал князь Цицианов.
– А разве мой холоп Ермолай имеет ранг тайного советника Российской империи? – снова спросила Салтыкова.
– Нет, такого чина он не имеет, но дело не в том, как он смог передать в руки государыне свою жалобу, Дарья Николаевна. Дело в том, правда ли там написана. Вот это самое нам надлежит расследовать. А там сказано что вами или по вашему приказу убито более ста человек крепостных, но по законам Российской империи, помещик не имеет права жизни и смерти своих крестьян. Право казнить и миловать принадлежит токмо особе помазанника божия, сиречь монарху или монархине.
– Смертность в моих имениях в последнее время действительно велика, но подобное положение имеется не только у меня в деревнях, господа.
– Речь идет не о простой смертности, Дарья Николаевна, – произнес Цицианов. – Но говориться о смертоубийствах, что недопустимы в христианской стране.
– Я, господа, ни в каких смертоубийствах не замешана. Что касается наказаний телесных, то они в моем имении и в моем доме есть, как и везде. Распускать дворовых нельзя. А донос моего бывшего кучера Ермолая наглая ложь. Я совершенно невиновна в смерти его жен.
– Но жалобы на вас, Дарья Николаевна, были и раньше. В ноябре 1759 года в Сыскной приказ Москвы был доставлен труп крестьянина Хрисанфа Андреева. Вы помните этого человека? Он был вашим крепостным.
– Андреева? – Салтыкова наморщила лоб на секунду и тотчас ответила. – Нет. Я такого не помню. В моих деревнях более полутора тысяч крестьян и всех помнить я не могу. Но мой эконом его наверняка помнит. Особенно тех, кто служил в при доме моем. Савелий!
На зов барыни вошел тот самый человек в ливрее, что встречал их во дворе у экипажа.
– Вот мой дворецкий и эконом одновременно Савелий Марков. Савелий, знаешь ли ты крепостного крестьянина Хрисанфа Андреева? Был такой среди моих холопов?
–Так точно, матушка барыня. Такой холоп среди твоих холопей был, но он давно помер.
– А как он умер? – спросил Цицианов. – При каких обстоятельствах?
Эконом молчал, не поняв об чем его спрашивает чиновник. Ему помогла Салтыкова:
– Расскажи господам как умер этот холоп? Как его тело могло попасть в Москву в Сыскной приказ?
– Дак все просто, матушка-барыня. С Пашкой Шавкуновым повздорил он, и по пьяному делу морду-то Пашке и раскровенил. А Пашка-то был косая сажень в плечах, схватил полено и стал Хрисанфку дубасить по чем попало. Вот и убил.
– А в Москву его тело как попало? Кто доставил его в Сыскную канцелярию?
– Дак, по приказу барыни, Дарьи Николавны! – ответил эконом. – Она прознала про смертоубийство, и велела похоронить тело, но священник отец Михаил, увидел труп и отпевать его отказался. Говорил, увечий больно много и советовал отвезти тело на Москву для розыску. Пусть де там разберутся. Ну, Дарья Николавна и распорядилась. Ты, видать, про то, матушка-барыня, позабыла.
– А где сейчас пребывает этот самый Пашка Шавкунов? – спросил эконома Цицианов.
– Дак, в Сибири он в каторгах, барин, – ответил Марков. – Ежели, конечно, до сих пор богу душу не отдал.
– На каторге? – спросил эконома Соколов. – А за что его упекли на каторгу?
– Так за побег, барин. Сбегли они с дружками и озорничали на Москве. Разбойничали. Споймали их и вернули матушке барыне. А она велела из сечь батогами и отправить в каторгу. Ты разве и про сие запамятовала, матушка? – Савелий Марков посмотрел на Салтыкову.
Та в ответ только спокойно пожала плечами. Мол, ничего не помнит она такого.
–Имеете еще чего спросить у эконома моего, господа? Нет? Ладно, иди, Савелий, отсюдова! Да далеко не уходи, может еще позову.
И эконом, низко поклонившись, вышел.
–Что еще желаете спросить, господа? У вас ведь есть еще что-то?
–Дело о смерти жен Ермолая Ильина. Что имеете сообщить по сему делу? Ведь Ермолай состоял при вас в качестве конюха, и вы его должны знать хорошо.
– Я знаю его хорошо, господа. Что вы хотите знать?
– Вот, например, крестьянка. Катерина Семенова, жена вышеозначенного Ермолая Иванова зимой была загнана в пруд и простояла там под надзором дворни несколько часов и отчего умерла.
– Этого не было! – голос помещицы стал жестким. – Ермолайка возвел на меня напраслину!
– Понятно. А что насчет второй жены Ермолая Ильина Федосьи Артамоновой? – спроси князь Цицианов. – У вас были к ней претензии?
– Вы думаете, князь, что я могу помнить все мои претензии к дворне? Я плохо помню о девке Федосье.
– Но вы помните, от чего она умерла?
– Нет, не помню. Но мой эконом помнит. Савелий! – снова закричала помещица, призывая эконома.
Тот тотчас же появился.
– Спрашивайте его господа. Он все моих крестьянишек знает, что при доме служили.
Цицианов повторил свой вопрос.
– Как же помню я про девку Федосью, – сразу ответил эконом. – Она и вправду опрокинула на себя кадушку с кипятком, когда воду для ванны барыни носила. И от того померла.
– Опрокинула кадушку? – спросил Соколов. – А кто видел сие?
– Да много кто, ваше благородие. Вот сейчас же могу привесть, ежели ваша воля, троих девок. Они тому были свидетелями.
–А наказывали ли Федосью по приказанию барыни? – прямо спросил Цицианов.
–Дак не без того. Барыня наша строга да порядок во всем любит.
–А в чем были эти наказания?
–Да как? Выпороли бабу и все. Но после порки она всегда своими ногами ходила. И от порки никто из крестьянишек не помирал в дому у матушки-барыни.
–А что скажешь о крепостной Аксинье Яковлевой, Савелий? Правда ли что за плохое мытье полов она была пытана кузнечными щипцами, от чего померла?
– Нет, то лжа, барин.
– Значит, Ермолай Ильин врет, сообщая это в своем доносе?
– Как есть врет! Ермолайка еще после смерти своей второй женки грозился отплатить за её смерть барыне Дарье Николаевне.
– А почему барыне? Ведь Федосья, по твоим словам, сама опрокинула на себя кадушку? – «ухватился» за слова слуги Цицианов.
– Федосья то сама ошпарилась, но Ермолайка все по-своему талдычил. Дескать, уморили его Федосьюшку. Барыня тогда приказали его в холодную закрыть, где он и просидел с неделю пока не угомонился.