Человек неразумный

СТУКАЛОВ И ЕГО ДЕВУШКА

Это была высокая блондинка чуть старше двадцати с удивительно русской наружностью. Взглянув на неё, Заломов живо припомнил прекрасных селянок на картинах Венецианова. У вошедшей было открытое круглое лицо с высоким выпуклым лбом, небольшим прямым носом и красивыми чуть навыкат голубыми глазами. Её светло-русые волосы были заплетены в толстую косу, уложенную вокруг головы. Облегающая светло-серая юбка и голубая блузка с короткими рукавами подчёркивали спортивные достоинства фигуры: красивая спина без малейших признаков сколиоза, широкие бёдра, хорошо выраженная талия, полные, налитые силой руки, ровные крепкие ноги. Лишь грудь её не дотягивала до стандартов русской Венеры. Да и ещё её немного портили малозаметные, но всё-таки заметные, светлые усики на верхней губе. Движения девушки были точными, но резковатыми. Глаза смотрели прямо, но слишком уж серьёзно.

– Здравствуйте, – подавая руку Заломову, произнесла «прекрасная селянка» низким и отнюдь не певучим голосом, – я Люба, а вы Владислав, не правда ли?

– Откуда, Люба, вы меня знаете?

– Алексей как-то показывал мне вас на улице.

– Любушка, – воскликнул Стукалов, – Владислав, кажется, сомневается в божественной сущности Иисуса Христа.

– Прости его, Алексей, ведь на лекциях по научному коммунизму нас учили, что Иисуса Христа вообще не было. Владислав, вы, наверное, тоже придерживаетесь этой точки зрения?

– Да нет, – ответил Заломов, – я как раз вполне допускаю, что в начале нашей эры по благодатной земле Палестины хаживал бродячий проповедник по имени Иешуа из Назарета. В Евангелиях мы видим скромного доброго человека со всеми слабостями и заблуждениями своего времени и, конечно же, весьма далёкого от идей интернационализма, – огорошил Заломов своих слушателей.

– Ну, прямо! – не поверила Люба. – Владислав, разве вы не в курсе, что христианство, в конечном счёте, оприходовало практически все народы мира?

Странное слово «оприходовало» развеселило Заломова. С трудом сдерживая улыбку, он ответил:

– Если бы Иисус обращал людей в свою веру, невзирая на их этническую принадлежность, то он вёл бы себя как коммунистический проповедник, призывающий пролетариат всех народов к единению под знамёнами новой беспрецедентно гуманистической религии. Мы же видим в Евангелиях мелкого иудейского националиста, пекущегося о загробном счастье исключительно для евреев. И лишь иногда, фактически чисто случайно, кое-что от Христовой благодати перепадало и неевреям. Не Иисус, а апостол Павел придал христианству интернациональный характер. И случилось это уже после смерти основоположника.

– А я не верю, что Христос был мелким еврейским националистом, – медленно и внушительно заявил Стукалов.

– Судите сами, – продолжил Заломов, – в двух Евангелиях приводится одна и та же забавная история. Кстати, звучит она довольно правдоподобно. Некая женщина, нееврейка, просит Иисуса вылечить свою дочь (то бишь изгнать из неё бесов). А он говорит несчастной матери, что не может этого сделать, ибо негоже давать собакам хлеб, предназначенный детям. Под детьми тут разумеются евреи, а под собаками – все прочие народы. Но женщина замечает, что, когда люди едят хлеб, крошки сыплются под стол и достаются собакам. Эти умные слова доставляют Иисусу удовольствие, и он излечивает дочь нееврейки. Так что, ребята, вы явно попадаете в разряд людей второго сорта.

– Эти слова про собак наверняка надо понимать как-то иначе. Я не сомневаюсь, что ты не понял истинного смысла того эпизода, – пробурчал Лёха и стал перебирать книги на полке над своим рабочим столом.

– Но у меня есть веские основания полагать, что и ты не знаешь и не понимаешь, – Люба бросила на Лёху насмешливый взгляд. – Ответь-ка, Алексей, но только честно, откуда тебе известны истинные мотивы поступков субъекта, чья личность, вообще-то говоря, строго даже не установлена? Алексей, почему ты молчишь? Надо же держать удар. Чем ты занят?

– Я хочу увидеть, как именно это событие изложено в Писании. Почему я должен доверять Владиславу на слово?

– Ну и что ты ищешь? – спросила Люба.

– Новый Завет, – ответил Стукалов и вытащил засунутую во второй ряд довольно потрёпанную книгу в бледно-зелёной выцветшей обложке.

– Алёша, давай я найду тебе место, где читать, – предложил Заломов и быстро отыскал нужную страницу. – Это в Евангелии от Матфея, глава 15, стихи 21-27.

Стукалов напряг зрение и медленно прочёл, несколько неуверенно произнося вышедшие из употребления слова и обороты:

«И, выйдя оттуда, Иисус удалился в страны Тирские и Сидонские. И вот, женщина Хананеянка, выйдя из тех мест, кричала Ему: помилуй меня, Господи, сын Давидов, дочь моя жестоко беснуется. Но Он не ответил ей ни слова. И ученики Его, приступив, просили Его: отпусти её, потому что кричит за нами. Он же сказал в ответ: Я послан только к погибшим овцам дома Израилева. А она, подойдя, кланялась Ему и говорила: Господи! Помоги мне. Он же сказал в ответ: нехорошо взять хлеб у детей и бросить псам. Она же сказала: так, Господи! Но и псы едят крохи, которые падают со стола господ их».

На лице Стукалова явно просматривалось недоумение.

– А почему Иисус был послан помогать только овцам дома Израилева, то есть, как я понимаю, только евреям?

– Да потому, – рассмеялся Заломов, – что он и сам был евреем, исповедующим иудаизм, и пытался спасти для вечной жизни в Царстве Божьем одних лишь евреев.

– А кем был он послан? – всё недоумевал Стукалов.

– Ну, Лёша! Ну, ты даёшь! Богом Яхве был он послан. Богом-Творцом, заключившим с евреями особый союз, скреплённый ритуалом обрезания крайней плоти, – с трудом сдерживая смех, пояснил Заломов.

– И Иисус был обрезан? – спросил Стукалов.

– А то как же? – делано возмутился Заломов. – Неужто ты не знаешь о кусочках его крайней плоти, хранящихся во многих христианских храмах? Кстати, суммарный вес тех кусочков достигает совершенно непомерной величины.

Бедный Лёха был сбит с толку.

– Да-да, конечно, Иисус Христос был евреем, но как же он мог называть жителей соседней страны псами?

– А та женщина из окрестностей Тира и Сидона назвала евреев даже господами. Интересно знать, господами над кем? – подлила масла в огонь Люба. – Вот и подумай, Алексей, нужна ли русскому человеку еврейская вера?

– Христианство не иудаизм, – попытался возразить Стукалов.

– Однако же человек, заложивший основы христианства, был евреем, да и все его соратники-апостолы ведь тоже были евреями. Короче! У нас есть веские основания полагать, что Иисус и не собирался пускать в свою организацию разных там инородных псов, – отчеканила Люба своим низким непевучим голосом.

– Да, против этого не попрёшь. Что же нам делать, Любушка? Ведь наша национальная память неразрывно связана с православием, – воззвал к подруге окончательно сбитый с толку несчастный Лёха.

– А ты почитай-ка повнимательнее «Слово о полку Игореве», – сухо и назидательно заговорила Люба. – Этот литературный шедевр написал восемьсот лет назад русич для русичей, ратник для своих соратников. Заметь, Алексей, поход Игоря против половцев имел место быть в 1185-ом году, то есть уже через двести лет после крещения Руси, однако в этой гениальной поэме ты не найдёшь ни одного прямого упоминания о Христе, зато найдёшь там Даждьбога, Стрибога, Велеса, Дива и многих других богов и божеств древних русичей. Короче! И ещё большой вопрос, Алексей, почему христианская церковь так настойчиво, так яростно и так безжалостно истребляла у наших предков память об их исконных богах? Смотри в корень, Алексей Сергеевич. У нас есть веские основания усомниться в чистоте намерений церковников. А уж не выполняли ли они чей-то заказ? – задав этот риторический вопрос, Люба бросила на Лёху прямой бескомпромиссный взгляд и добавила: – А кстати, главный основоположник научного коммунизма, если я не ошибаюсь, ведь тоже был евреем.

– Да, Любушка, в твоих словах что-то есть. Надо бы почитать о религии древних русичей, – произнёс Стукалов тихим забитым голосом и потянулся к портфелю за очередной беломориной.

В этот момент дверь Лёхиного кабинета приотворилась, и в образовавшуюся щель просунулось милое девичье личико с чёрной чёлкой.

– Любка, вот ты где! Насилу нашла. Так ты идёшь с нами или как? – раздался весёлый голосок.

– Ой, прости, Танька. Совсем позабыла, – вскрикнула Люба и кинулась к двери.

– Ты куда? – простонал Лёха.

– Куда-куда? – На кудыкину гору раков ловить! – огрызнулась его подруга и исчезла.

Заломов шёл по мокрой от недавнего дождя улице, пытаясь утрясти новую свалившуюся на него информацию:

– Почему этим молодым людям так важно знать, кем были и во что верили их бесконечно далёкие предки? Почему они хотят ими гордиться? Почему они считают, что евреи – их заклятые враги? Вероятно, всё дело в растущем с каждым днём сомнении в верности коммунистической идеологии. А любой отход от идей интернационала невольно способствует усилению национализма. Национализм же готов расцвести в нашей душе в любой момент, ибо питается он от ксенофобского инстинкта, который мы получили по наследству от своих пещерных предков. Заключается этот инстинкт в безотчётной любви к своим и в такой же безотчётной ненависти к чужим. Для нашего пращура, бродившего по африканским саваннам сто тысяч лет назад, «своими» были только его соплеменники. Фактически, это были его не слишком далёкие родственники, с которыми у него было много общих генов. А «чужими» были другие группы древнейших людей, и гены у них были чуть-чуть другими. Ясно, что ненависть к «чужим» защищала генофонд нарождающегося Homo sapiens от чужеродных генов. Стало быть, в ту далёкую эпоху ксенофобский инстинкт помогал становлению нашего вида. Никто не знает почему и как, но со временем все другие варианты древнейших людей, исчезли, и наш вид-победитель остался в гордом одиночестве. После ухода с эволюционной сцены последних «чужих» прошли десятки тысячелетий, но ксенофобский инстинкт не исчез. Он активно действует и поныне, заставляя нас без устали делить людей на своих и чужих. И для этого у нас есть целый набор приёмов.

Если мы встречаем незнакомца, у которого иной цвет кожи, или который говорит на ином языке, то всё ясно – он чужой. Но если незнакомец по внешнему виду и языку не отличается от типичных «наших», то мы обращаем внимание на его культурные особенности и прежде всего на его религию. Интересно, что в этом случае религия не выполняет мировоззренческой функции. Она служит лишь яркой этикеткой, позволяющей легко отличать «своих» от «чужих». Действительно, какая разница в мировоззрении мусульман-суннитов и мусульман-шиитов? – Смехотворные мелочи, однако их вполне достаточно, чтобы сплачивать миллионы суннитов и миллионы шиитов на жестокую межконфессиональную борьбу. Если же незнакомец не отвратил нас своим видом, говорит на нашем языке и даже разделяет с нами основные духовные ценности, то мы проявляем повышенный интерес к его корням, к его предкам. По существу, мы хотим докопаться, насколько он близок нам по своим генам, насколько он воистину свой.

Выходит, переживший тысячелетия ксенофобский инстинкт неплохо объясняет такие явления, как расизм, национализм, фашизм, ненависть к иноверцам, поведение фанатов на стадионах и нашу странную тягу к поиску своих корней.

МОРЕ В ГАГРАХ

Седьмого августа они уже летели в Адлер. Заломов, как всегда, размышлял, а на соседнем сидении дремала Анна. Два взаимоисключающих желания терзали душу Владислава. С одной стороны, он страстно хотел немедленно и навсегда порвать с Драгановым, а с другой – он так же страстно хотел исследовать эффект КСК. Положение выглядело безвыходным. И тут он вспомнил о своей вере в благоприятный случай и решил, что ломать голову над тем, что случится через месяц, бессмысленно, а потому нужно жить сегодняшним днём и радоваться красоте этого единственного мира, данного ему в ощущениях. Владислав повеселел и с интересом взглянул на тот самый мир через иллюминатор, но увидел лишь огромное, дрожащее крыло самолёта да плывущую под ним белоснежную равнину плотных облаков. Внезапно облака разверзлись, и взору открылась голубоватая мерцающая бездна, а далеко внизу, на дне воздушного океана – равнина, покрытая разноцветными прямоугольниками полей. Заломов взглянул на часы, до посадки оставалось менее тридцати минут. Не успел он об этом подумать, как прямо по курсу выросла горная гряда, которая могла принадлежать лишь Главному Кавказскому хребту. Сначала самолёт шёл ниже горных вершин, потом стал забирать выше, выше и вдруг попал в сплошную полосу облаков; его корпус задрожал и даже затрещал, а на ходящее ходуном крыло стало страшно смотреть. Анна очнулась и бросила на своего спутника испуганный взгляд, да и Владиславу на момент показалось, что их воздушное судно вот-вот развалится на куски. Впрочем, решив, что вибрация в порядке вещей, он прижался губами к прелестному завитку за ухом возлюбленной и прошептал: «Переваливаем через Кавказ». Вскоре тряска действительно прекратилась, облака поредели, и в их просветах совсем рядом засверкали белые ледники, зажатые чёрными каменными берегами. Ещё несколько минут полёта, и под ними распахнулась бескрайняя и бесконечная синь. Это было, конечно же, оно – Чёрное море!

Самолёт резко снизился и, описав широкий полукруг над водной стихией, смело пошёл на посадку. Какое-то время навстречу им летели лишь нарастающие в размерах пенные гребешки волн, и вдруг море кончилось. Они пронеслись над железной дорогой, над шоссе, над самыми крышами каких-то зданий; и когда им показалось, что их безумный пилот решил протаранить ни в чём не повинный блочный дом, на всех балконах которого сушились многоцветные купальные принадлежности, неожиданно близко и прямо внизу возникла желанная серо-голубая полоса бетона. Приземление было очень нежным. В иллюминаторах виднелись зелёные горы и большие плакучие деревья с серебристой листвой. Но, только выйдя на трап и наполнив свои лёгкие странным воздухом, непривычно тёплым, плотным и ароматным, Заломов понял, что он на Юге.

На площади перед зданием аэропорта они столкнулись с толпой частников, предлагавших свои квартиры на якобы выгоднейших условиях. Жильё неизменно находилось в двух шагах от моря, а хозяйский холодильник был забит мясом и фруктами всех сортов. Заломов и Анна слушали эти россказни, приценивались, уточняли детали и сомневались, а хозяева квартир, видя нерешительность молодых людей, продолжали добавлять к описанию своих мест обитания всё новые прелести. Вдруг на площадь въехал небольшой обшарпанный автобус с выбитыми стёклами; его измятая дверца распахнулась, и смуглый шофёр с лицом, покрытым чёрной четырёхдневной щетиной, выкрикнул: «Гагри, Стари и Нови!». «Автобус в Гагры! – воскликнула Анна. – Едем на этом драндулете!». Романтичный вид странной повозки на четырёх колёсах, восторг на лице Анны, агрессивный напор хозяев квартир – всё это вместе пробудило в душе Заломова загнанную в подполье мальчишескую страсть к приключениям. Радостно улыбаясь, он побежал к тому, что когда-то было автобусом.

Пассажиров было немного: пара туристов в широкополых соломенных шляпах да носатая пожилая брюнетка в чёрном шёлковом платке и в чёрном шёлковом платье. Проехав несколько кварталов Адлера, шофёр затормозил и впустил в драндулет невысокого толстого кавказца. Бросились в глаза широченный блин тёмно-синей кепки и пузырь живота, перекинутый через низко опущенный ремень. Проходить в «салон» толстяк почему-то не пожелал. Правую ногу он занёс на верхнюю ступеньку лесенки, а левую оставил на нижней. Приняв эту странную позу, новый пассажир стал живо и громко обсуждать с шофёром какие-то актуальные дела. К сожалению, разговор шёл на незнакомом языке с большим количеством экзотичных звуков типа бх, кх и тх.

Драндулет мчался с неожиданно высокой скоростью, но лишь иногда взгляд водителя отрывался от собеседника. Более того, весьма нередко (видимо, для выражения каких-то особенно бурных эмоций) обе волосатые руки шофёра взлетали к дырявому потолку и отнюдь не спешили снова прильнуть к рулевому колесу. Вскоре в разговор двух кавказцев включилась и строгая дама в чёрном. Судя по её мимике, говорила она о вещах далеко не весёлых, но шофёр и толстяк то и дело хохотали. На границе с Грузией шофёр подобрал ещё нескольких туземцев, и разговор на непонятном языке стал ещё громче и оживлённее. Почти все смеялись и громче всех водитель. За окнами неслась навстречу ровная местность, покрытая кукурузными полями и виноградниками.

После села Гантиади культурные насаждения исчезли, и экс-автобус, ничуть не сбавляя скорость, стал бодро взбираться на довольно крутую гору. Справа сквозь деревья замелькало сверкающее море, слева на шоссе навалилась каменная стена с отрицательным уклоном. Несмотря на частые повороты, в поведении шофёра существенных перемен не происходило. Он по-прежнему едва касался баранки, да и то лишь на поворотах, всё остальное время его руки выполняли роль органов жестикуляции. Через полчаса деревья справа стали ещё реже, и вдруг всё справа – и деревья, и камни, и даже придорожная земля – куда-то пропали, и Заломову показалось, что они парят над бездной. Он ахнул от ужаса и красоты, но тут же понял, что это ещё не конец – их повозка бодро катила по припаянному к скале узенькому бетонному карнизу, огибая на большой высоте горный хребет, круто спадающий прямо в синее море. Далеко внизу, на самом дне пропасти, мелькнули белые скалы, полотно железной дороги, узкая полоска пляжа и входящий в туннель длинный грузовой состав. Опасаться автомобильной катастрофы уже не имело смысла – падение с такой высоты сводило к нулю шансы даже на страдания. Было прекрасно и жутко. «Какие сочные краски! Какие странные люди! – глаза Анны заблестели. – Я помню это место, сейчас будут Гагры!» Действительно, вскоре дорога пошла под уклон. Ещё несколько поворотов – и перед ними открылась довольно просторная долина небольшой горной речки. Пролетев по широкому бетонному мосту, драндулет резко затормозил, и шофёр выкрикнул: «Стари Гагри, пансионат Жоэквара». Анна схватила Заломова за руку: «Дорогой, это же то самое место! Выходим!»

Драндулет унёсся на юг, оставив их на шоссе возле таблички «р.Жоэквара». Некоторое время они стояли как вкопанные, не в силах оторвать глаз от дивного ландшафта. Высоченные горы, покрытые кудрявыми соснами, обрамляли вход в глубокое ущелье, через которое был перекинут железнодорожный мост с белыми перилами и помпезными светильниками в стиле сталинского ампира. Всё обширное пространство между этим роскошным мостом и шоссе, на котором они стояли, занимала площадь с фонтаном, чьи струи омывали классические формы трёх бронзовых дев.