Человек неразумный

ПОСЛАНЦЫ ИЗ ИНОГО МИРА

Уже в полной темноте они вернулись в Гагры и сразу отправились на поиски ужина. На набережной и вдоль крупных дорожек парка горели мертвенно-зелёным огнём ртутные лампы. Вокруг них роились ночные бабочки и (как ни странно) крылатые муравьи. В старинном ресторане возле причала почти все места были заняты. На эстраде стоял молоденький кавказец в черкеске и пел грустным голосом забавную песню про «Море в Гаграх и пальмы в Гаграх». Молодые люди отыскали свободный столик на веранде и стали ждать прихода официанта. Мужчины и женщины вокруг них громко говорили, смеялись, хлопали в ладоши, выкрикивали какие-то тосты и призывы, звенели посудой, ели и пили, – а в парке, сразу за перилами веранды молча стояли тёмные деревья парка. Внезапно Заломову пришло на ум, что эти деревья стоят здесь, возле этой самой веранды, уже лет сто и всё силятся понять, с какою целью почти в каждый вечер эта веранда заполняется гудящим роем странных двуногих существ.

Когда они покинули ресторан, было около десяти вечера. По слабо освещённой набережной прогуливалась разодетая, украшенная золотом и камнями закавказская публика. На пляже было темно, но, приглядевшись, и там можно было заметить какие-то движения, а, прислушавшись, – уловить негромкие выкрики, смех, пение и даже звуки гитары. Заломов с Анной спустились к морю, разделись и вошли в воду, которая показалась им искусственно подогретой. Такого ощущения Заломов ещё никогда не испытывал: он плыл, не видя ни Анны, ни моря, ни своих рук.

Инстинкт самосохранения, обострённый необычной обстановкой, не позволял заплывать далеко. Едва достигнув буйков, они повернули к берегу. Ярко сияла гирлянда светильников набережной. Парк и горный склон скрылись в черноте ночи, лишь горели разбросанные на разной высоте алые и голубые неоновые надписи с названиями пансионатов и санаториев. Выбравшись на берег, они быстро оделись, сели на свободный лежак и подняли свои взоры к звёздному небу. Заломов смотрел на звёзды и мечтал вслух:

– Удивительно, почему людей всегда волновали звёзды, и даже тогда, когда их считали всего-то шляпками золотых гвоздей, загнанных в небесную твердь? Как бы я хотел разглядывать через телескоп эти призывно поблёскивающие огоньки! Как должны быть счастливы астрофизики, имея такой прекрасный и такой сверхудалённый объект исследования.

– Влад, а ты веришь, что нашу Землю посещали пришельцы? – задумчиво спросила Анна.

– Нет, не верю, – ответил Заломов резко и сухо. Чувствовалось, эта тема его раздражает.

– Почему нет?

– Да хотя бы потому, что пришельцы – это снова лишняя гипотеза. Где проблемы, для разрешения которых нужны инопланетяне? Где свидетельства их активности? Естественно, я сразу, что называется, с порога отметаю все предположения об их участии в строительстве пирамид и прочих грандиозных сооружений далёкого прошлого. Даже обидно, что древним отказывают в элементарной изобретательности ради совершенно дикой идеи. К тому же появление на Земле разумных инопланетян практически невероятно.

– Практически невероятно – это всё-таки вероятно.

– Ладно, не будем спорить. Пришельцы – это вопрос веры. Лично мне не симпатична мысль о сверхмудрых и технически сверхпродвинутых инопланетных существах, которые не только наблюдают за нами, но временами даже изменяют ход нашей истории. Иногда договариваются аж до того, что именно «гости из космоса» одарили людей разумом, научили лепить глиняные горшки, плавать по морям, плавить металлы, варить пиво и писать иероглифами. Заметь, в мифах древних всё это делали боги. Мне кажется, инопланетяне нужны современным людям просто как наукообразный заменитель уже обанкротившихся богов ранних цивилизаций. Так что, как видишь, свято место пусто не бывает. Кроме шуток, я бы не удивился, если бы узнал, что эволюция создала в нашем мозгу какую-то структуру, заставляющую нас по поводу и без повода извлекать из хлама былых заблуждений гипотезу о вездесущих богоподобных существах.

После отъезда Анны всё утро и полдня Заломов провалялся в постели, читая «Мастера и Маргариту». Этот роман, пропитанный полушутливой-полусерьёзной мистикой, он нашёл под матрасом своей койки. Вероятно, какой-то отдыхающий сунул его туда да и забыл при отъезде. Уже ближе к вечеру, наконец устав от чтения, Заломов решил побродить по городку. Он выбрал дорожку, круто уходящую вверх от площади Трёх граций, и вскоре оказался на странной прогалине, широкой лентой огибающей горный склон. Рядом с этой безлесной полосой тянулась гряда невысоких холмов, поросших кустарником и деревьями. Эти холмы живо напомнили Заломову погребальные курганы, разбросанные по берегам русских рек и озёр вдоль путей из Варяг в Греки. Странная картина пробудила исследовательский интерес, и вскоре Владислав понял, что стоит на ушедшей под почву мостовой, а таинственные холмы – действительно, надгробные курганы, поглотившие умершие дома, гостиницы и хозяйственные постройки.

На склонах самых древних холмов, укрытых вполне обычным кавказским лесом, только присмотревшись, можно было различить остатки элементов строений. У домов, брошенных относительно недавно, ушли под землю лишь нижние этажи, но кровли и верхние этажи нередко сохранялись. Из проломов замшелых черепичных крыш тянулись к небу коренастые дубки и стройные молодые клёны, а из оконных проёмов свешивались густые ветви незнакомого кустарника с цветами, как у сирени. Стены скрылись за плотной завесой из кавказского плюща. Причина буйства жизни на руинах понятна – это мусор, нечистоты и пищевые отходы когда-то живших там людей, передавали свою нерастраченную химическую энергию иным формам жизни.

Почему-то вид мёртвой части курорта подействовал на Заломова удручающе. Он вернулся на площадь Трёх граций, а оттуда нырнул в улочку, проложенную вдоль левого берега Жоэквары. В горах, по-видимому, шли проливные дожди, и речка, ещё вчера узкая и маловодная, превратилась в мощный мутный поток, с трудом вмещавшийся в широкое, сделанное с большим запасом бетонированное ложе.

По шаткому висячему мостику он перешёл на другой берег, и вскоре в поле его зрения попала вывеска с корявой надписью: «Шашлычная Жоэквара». Заведение уютно разместилось в тени исполинских платанов. Несмотря на рокот вздувшейся реки, место это производило впечатление тихого, умиротворяющего уголка. Посетителей практически не было. За прилавком стояли, явно скучая, два молодых туземца в белых фартуках и колпаках. Их рубашки были широко расстёгнуты, открывая для обозрения загорелые торсы, покрытые ещё одним видом кавказской растительности.

«Дорогой, возьми щащлик, свежий-свежий щащлик. С Гурджаани м-м-м», – на лице раздатчика разлилось блаженство. Через несколько минут Заломов уже сидел за столиком, придвинутым к необъятному стволу старого платана, и взирал голодными очами на гору зелени, шашлык, политый острым грузинским соусом, и откупоренную бутылку Гурджаани. Он выпил стакан вина и приступил к шашлыку. Слава богу, тот и впрямь был хорош – свежий, сочный, нежный и ароматный. Душа Заломова пришла в состояние блаженства. Ему не хотелось думать о своих проблемах, он жил и наслаждался текущими мгновениями. Минут через двадцать чувство беззаботной радости овладело им полностью.

Владислав налил третий стакан и … поймал себя на мысли, что его приподнятое настроение вызвано действием такого простенького химического соединения, как этиловый спирт. И в тот же миг сознание Заломова пронзила другая не менее жуткая мысль: «А что я знаю о веществах, манипулирующих моею психикой во все иные моменты?» Естественно, вопрос этот был, что называется, на засыпку, ибо он ничего не знал о тех веществах-манипуляторах, и лишь чутьё исследователя подсказывало, что его мозг наверняка их производит, и делает это вполне самостоятельно, так сказать, по собственному почину. Вспомнилось, что если во время студенческой пирушки он начинал с кем-нибудь серьёзно спорить, то алкогольное опьянение тотчас проходило. «Значит, – решил быстро трезвеющий Заломов, – мой мозг, если захочет, может лишить меня эйфории. А во сне, что он творит со мной?! Во сне он может заставить меня принять любую идею, полюбить любую женщину!».

И тут внутренний голос провещал: «А вдруг твоему мозгу взбредёт и на яву вломиться в твою святая святых – в мир твоих мыслей и навязать тебе какую-нибудь идею, несовместимую с твоим мировоззрением? – Заломов усмехнулся, дескать, подраспустил он своё воображение, но внутренний голос не унимался. – Да-да, иногда у тебя мелькают воистину странные мысли. Не делай вида, что не понимаешь и не помнишь!» – Заломов задумался: «Действительно, очень редко, едва ли чаще раза в год, я сталкиваюсь с каким-нибудь явлением, подрывающим мои представления о возможном. Например, иду я по улице, ни о чём конкретно не думаю, и вдруг как-то невзначай мысли мои касаются человека, которого едва знаю и которого крайне редко вижу. Я беззаботно продолжаю свой путь, и – о, ужас! – из-за угла выходит и идёт мне навстречу тот малознакомый человек, о котором я только что подумал! В такой момент я испытываю краткий приступ животного страха. Волосы мои силятся встать дыбом, а в голове проносится дикая мысль, что предо мною и не человек вовсе, а посланец из иного мира. Кстати, сходные чувства и мысли – тот «невольный трепет сердца» – регулярно испытывают герои Гомеровой Илиады при встрече с богами, принявшими облик простых смертных».

Неожиданно Заломов вспомнил рассказ одного своего приятеля по мединституту – Саньки Сапрыкина – уроженца безвестной деревушки, затерянной в лесах и болотах Севера Рязанской области. Заломов познакомился с ним в колхозе. Жили они там вместе с десятком других студентов в просторной брошенной избе. Все спали на полу на соломенных матрасах и развлекали друг друга, рассказывая на ночь разные занимательные истории. Однажды поделился и Санька своей историей. Вот что он рассказал:

– Иду я по лесу. Грибы ищу. Под деревьями ореховой тросткой папоротник отгибаю, смотрю, нет ли там боровика или хотя бы подосиновика. Мало было в то лето грибов. Зашёл я далеко от села. В самую чащобу забрёл, в самую глухомань. Думал, может, там что найду. И вот отгибаю я, значится, папоротник и вижу – лежит на земле перчатка. Кожаная, чёрная, блестящая, совсем новая перчатка лежит. Я просто остолбенел. Враз обрадовался и испугался чего-то. Осмотрелся – кругом ни души. И папоротник стоит нетронутый, непомятый. Беру я, значится, эту перчатку и пробую её примерить. И тут она как влилась в мою правую руку, как приросла к ней. Меня аж затрясло от страху. Чувствую, дело нечистое. Стал я ту перчатку с руки своей стягивать – и не могу. Насилу стянул, бросил её на землю и дал дёру.

– И чего ж ты испугался? Эко диво – перчатку нашёл! – усмехнулся Илья Гольдфельд, наш комсорг.

– Так тож в глухой чаще было, никаких следов на мху, и папоротник стоит непомятый. А перчатку такую, разве что в Рязани купить можно было, да и то едва ль. А главное, как подошла она к руке-то моей! Враз понял: знак это.

– Какой-такой ещё знак? – спросил комсорг. – Саня, что за мистику ты гонишь?

– Уж и не знаю, мистика это или что, но прибежал я домой, и сказали мне, что бабуля моя при смерти лежит. Вот тебе и мистика.

Заломов вспомнил, что тогда в колхозе у него даже мурашки по спине забегали, когда Санька расписывал ту историю. Но сейчас он был настроен более скептично:

– Конечно, Санька мог сгустить краски. То, что папоротник стоял непомятый не аргумент. Да и мог ли он тогда здраво рассуждать? Так что же с ним произошло на самом деле? Рассмотрим всё по порядку. Итак, в глухом лесу он натыкается на перчатку, которая идеально подходит к его правой руке. Это маловероятное событие требует немедленного объяснения. Но ни личный опыт Саньки, ни знания, полученные в школе, не помогают ему справиться с проблемой. Парня охватывает паника, и в его мозгу активируются области, где хранятся знания иного, иррационального, рода – сказки, легенды, страшные рассказы деревенских женщин и, может быть, что-то ещё, что предстоит узнать науке будущего. Хлебнув из этого мутного источника, Санька впадает в мистику. Ему начинает казаться, что перчатка изготовлена лично для него и умышленно брошена на его пути. То есть это вовсе и не перчатка, а знак, посланный ему лично. Посланный кем и откуда? Тут он вспоминает о своей умирающей бабушке, и всё встаёт на свои места: перчатка – это знак, посланный ему из потустороннего, то есть из загробного мира».

Заломов вздохнул:

– Увы, опять двадцать пять. Все эти нелепые мысли о посланиях и посланцах из иного мира с поразительной лёгкостью возникают в нашем сознании при попытке найти причину какого-нибудь редкого события, не поддающегося объяснению с помощью накопленных рациональных знаний. Сверхъестественное появляется в наших мыслях, пожалуй, не как гипотеза, а как непроизвольная реакция нашего разума, нашего мозга, на тот особый вариант страха, который мы испытываем при встрече со странным и непонятным – с ИНЫМ. Похоже, мозг наш, созданный эволюцией для первобытной жизни, пытается и сейчас при малейшей возможности навязать нам идеологию далёких кроманьонских пращуров.

Заломов решительно встал и направился к выходу из шашлычной. Он был недоволен, что испортил чудесный ужин своею дурацкой философией. Одновременно с ним от соседнего столика поднялась и направилась к выходу светловолосая девушка в тёмных очках, скрывающих половину лица. Заломов с интересом взглянул на неё, а она, улыбнувшись, приподняла очки и промолвила ангельским голоском: «Ба! Какая встреча, Владислав Евгеньич!» – Это была Альбина! Одета она была вызывающе сексуально: лёгкая розовая блузка с очень глубоким декольте и сверхкороткая юбочка, едва закрывающая трусики. Довершали характерный образ сильно накрашенные глаза и губы, предельно короткая стрижка и очень светлые, практически белые волосы.

«Проклятье! – пронеслось в голове Заломова, – Так всё-таки это была Альбина». Но вслух он довольно бодро, почти игриво воскликнул: