Человек неразумный

ПОХОД В ЛЕС

Вот, что вспомнилось Заломову в то субботнее утро. Настроение его оставалось неважным. Проблема обольщения Анны по-прежнему выглядела неразрешимой. От безысходности он дал волю своей фантазии, и вскоре его внутренний голос изрёк: «Нужно сделать крупное открытие, и тогда Анна увидит, с каким замечательным человеком её столкнула судьба, и, конечно, тут же в него влюбится». Нелепость этой «идеи» была очевидной. Заломов был уверен, что работа с красителями не приведёт его к серьёзному открытию. В лучшем случае он получит материал для добротной статьи в хорошем журнале. И это всё!

Он бросил рассеянный взгляд на широкий мир за окном и отметил, что вид лесного массива за оврагом изменился. Ещё вчера там преобладали мрачные цвета, от серого до тёмно-бурого, а сегодня лес будто подёрнулся нежной жёлто-зелёной кисеёй. «Так это развёртываются воспетые молвой первые клейкие листочки», – догадался Заломов. Он открыл окно настежь, и прохладный воздух, напоённый эфирными маслами лопающихся древесных почек, ворвался в его комнатку. Влюблённость и весенние запахи сделали своё дело – его неудержимо потянуло на природу.

Он перешёл мостик, перекинутый через овраг, и углубился в давно манивший его лес. Ноги легко несли Владислава по дорожке, устланной мягкой сосновой хвоей, и душа его пела в радостном предвкушении встречи с чем-то неожиданным и прекрасным. Вскоре дорожка резко пошла под уклон, и он оказался на южном склоне долины, на дне которой вилась узенькая речушка, вернее, крупный ручей. Вся нижняя, безлесная, часть склона была покрыта пурпурным ковром из каких-то цветов. Яркое зрелище привело Заломова в эйфорическое состояние, будто он в окружении улыбающихся молодых женщин выпил бокал шампанского. Так вот они долгожданные цветы Сибири! Он сбежал вниз к цветам и сел на тёплую землю, чтобы лучше рассмотреть её покров. Это были медуницы, миллионы медуниц! А ароматный весенний воздух гудел от крупных чёрно-жёлтых шмелиных маток, грузно перелетавших от цветка к цветку.

Ручей ещё не вошёл в свои берега, и его избыточные воды с громким журчанием преодолевали преграду из стволов и ветвей прибрежных ив. В молодом соснячке на берегу ручья обосновалась колония дроздов-рябинников. Самки вели себя тихо и скрытно, только хвосты их торчали из гнёзд, а вот самцы, засевшие на верхушках высоких берёз, пытались напугать возмутителя птичьего покоя, громко треща и скрипя своими голосовыми аппаратами. Ничего не добившись одним шумом, самцы принялись пикировать на пришельца, стараясь прицельно поразить его экскрементами. Такая тактика дроздов-охранников принудила Заломова к позорному бегству.

Он решил вернуться в Городок прямо через лес. Земля здесь была ещё сырой, кое-где в ямах лежал грязный снег. Он быстро шёл, стараясь держаться взятого перед входом в лес направления. Что называется, шёл по лесу, не видя деревьев. «Куда же ты всё время спешишь? – раздалось в голове Заломова. – Да ты взгляни хотя бы на эту старую сосну». И тут, будто пелена спала с его глаз, и он увидел её. Да, сосна была великолепна. Он не удержался и погладил бурую бугристую кору, разорванную на полосы и островки раздавшимся вширь неохватным стволом. Потом, запрокинув голову, проследил, как с высотой сосновая кора изглаживается и светлеет, превращаясь на уровне первых живых ветвей в подобие золотой фольги, сверкающей под лучами высокого весеннего солнца. Никакой шедевр Эрмитажа не вызывал в душе Заломова такого сильного и такого радостного переживания! И вдруг грустная мысль приглушила этот восторг: «Почему же русские так гордятся своими снегами и морозами, когда на деле лишены счастья любоваться живой природой целых шесть месяцев в году? Чем тут гордиться? Это же большое национальное несчастье!»

Через полчаса он уже был дома. После прогулки по весеннему лесу любовная тоска его заметно притупилась, и к тому же он изрядно проголодался. Однако вскоре от этих чувств не осталось и следа. Удар судьбы был нанесён в душевой комнате. Раздевшись, Заломов обнаружил на своём теле маленького быстро бегающего клеща с чёрными лапками и бордовой спинкой. «Боже, Ixodes persulcatus!», – прогремел в голове страшный диагноз. Увы, это был он – печально знаменитый переносчик весенне-летнего клещевого энцефалита. Конечно, Заломова предупреждали о существовании в местных лесах этих опасных тварей, но в характере Владислава была одна странная черта – он слишком критично, а порою даже пренебрежительно, относился к мнению большинства. Будто какая-то поперечная сила, затаившаяся в таинственных, воспетых поэтами и психоаналитиками глубинах души, толкала его не идти в ногу со всеми. Доходило до смешного: например, он отказывался читать модные романы, вызывающие восторг у окружающих, а оказавшись в незнакомой местности, упорно стремился попасть из пункта А в пункт Б по прямой и потому частенько натыкался то на непроходимое болото, то на часового, охранявшего какую-то запретную зону. Вот и теперь характер снова подвёл его. Слава богу, клещиха ещё не успела найти на его коже самое тонкое, самое лакомое местечко, и он избежал вполне вероятной перспективы подцепить энцефалит и распрощаться с мечтами о серьёзных достижениях в науке.

Как ни странно, но прогулка по лесу и счастливое спасение от клеща в корне изменили настроение Заломова. Тоску по Анне как рукой сняло. «Вот и говори после этого, что любовь – самое важное в жизни, – проснулся внутренний голос. – И вообще, откуда взялось в нашей культуре такое сверхпочитание любви? Ведь ясно же, что, к примеру, проблема голода куда важнее. Испокон веков основные усилия человечества были направлены на увеличение производства продуктов питания – в итоге появились сложные технологии, способные накормить миллиарды. Естественно, за достигнутый прогресс пришлось заплатить трудовой дисциплиной и, стало быть, немалой потерей личной свободы. А вот для получения брачного партнёра ничего особенного придумывать не надо – природа сама позаботилась об обеспечении одного мужчины одной женщиной, так что практически каждый из нас может позволить себе романтику поиска своей половины. А может быть, воспеваемое всюду и во все века стремление человека к свободе ассоциируется с оставленной ему свободой выбора полового партнёра? Может быть, именно потому так и любезна любому из нас любовь?» – «Да нет же, то, что остроумно, обычно неверно, – возразил своему внутреннему оппоненту Заломов. – Просто любовь неразрывно связана с одним из самых сильных наслаждений, доступных нам в этой жизни».

Во время урока в школе для вундеркиндов он старался как мог. В непрофессиональной аудитории можно было позволить себе роскошь свободной импровизации. Говорил с подъёмом, обильно пересыпая речь словечками из студенческого жаргона. Анна сидела за столиком на последнем ряду и улыбалась. Вдохновлённый этой улыбкой Заломов попытался широкими мазками набросать картину генной регуляции у многоклеточных. Особое внимание уделил проблеме содержания в геноме большого количества негенного материала. Более того, он даже позволил себе некоторые фантазии относительно назначения этой вроде бы лишней ДНК. И чем смелее он фантазировал, тем ярче сверкали глаза учеников, и тем серьёзнее становилось лицо молодой учительницы на последнем ряду. «Интересный парень, – думала Анна, следя за лёгким полётом мыслей Заломова, – с виду, можно сказать, никакой, но как хочется узнать о нём побольше. Вот и школьнички мои уже им очарованы. Да, с этим типом стоит познакомиться поближе».

После урока Анна завела Заломова в пустую классную комнату.

– Прежде всего, Владислав, позвольте мне называть вас Владом. Тяжеловесное древнеславянское имя вам явно не подходит.

– Ради бога, Анна. Честно сказать, оно и мне не нравится.

– Прекрасно. Так вот, Влад, сомнений нет, у вас явный педагогический дар. Вам удалось подкупающе просто изложить ужасно сложный материал.

– Спасибо, Анна, а, между прочим, не заинтересовал ли этот материал и вас самих?

– Признаюсь, ужасно заинтересовал. Слушая вас, я поняла, что сделать из мухи слона не так уж невозможно. Нужно лишь изменить уровень работы нескольких ключевых генов. До меня вдруг дошло, какая власть может быть дана одному способному, энергичному и смелому генетику.

– Вы любите власть? – снагличал Заломов.

Недоумение застыло на побледневшем лице девушки. Она лихорадочно сканировала свою память, пытаясь отыскать в её глубинах ответ на этот неожиданный вопрос. «Пожалуй, власть для меня, действительно, небезразлична», – подумала она, вспомнив, как мать недавно назвала её характер деспотичным. Мысли Анны на мгновенье коснулись того инцидента: «Конечно, мать слегка перебрала. Я могу согласиться, что мой характер жестковат, что я, пожалуй, слишком требовательна к близким, но это всё же лучше, чем вообще не иметь характера». После краткой задержки она ответила:

– Ох, ради бога, Влад, извините за неудачные слова. Лучше расскажите что-нибудь о вашей работе, о ваших достижениях и планах. А впрочем, я всё равно ничего не пойму. Сначала дайте мне что-нибудь почитать. Какие-нибудь обзоры, полупопулярные и даже популярные книжки. Ну, вы понимаете, что я имею в виду.

– ОК. Я могу дать вам кое-что хоть сейчас.

Заломов извлёк из своей объёмистой сумки пару книг, несколько журналов и оттисков.

– Вот вам информация для затравки.

– Благодарю вас, – улыбнулась Анна, и в её голосе он уловил призывно звучащий грудной тембр.

Заломов вышел на улицу и направился к лесной тропинке, ведущей к Институту. При входе в лес обернулся – Анна стояла у окна классной комнаты и улыбалась. Он махнул ей рукой – она ответила тем же. Душа Владислава запела, и её радостный настрой не могла испортить даже нелепая метель, разыгравшаяся прошлой ночью. Нежданный снег запорошил и весенние цветы, и стрелки хвощей, и ожившие было муравейники. Вдруг он уловил слабый, но очень приятный цветочный аромат – возле лесной дорожки стояла, широко разбросав свои чёрные ломкие ветви, приземистая черёмуха; грозди её цветов были накрыты аккуратными колпачками из снега. «Ага, вот и причина внезапного похолодания – черёмуха зацвела, – усмехнулся Заломов, вспомнив это замечательное свидетельство народной мудрости. – Ведь ясно же, что сезон цветения черёмухи просто совпадает с периодом частых «возвратов холодов», но народ (который якобы всегда прав) усмотрел тут причинно-следственную связь. Впрочем, для невежественного крестьянина такая логика вполне обычна, но почему в необыкновенное (даже сверхъестественное) холодильное свойство цветущей черёмухи верят многие хорошо образованные люди, особенно, женщины? Как это у них получается? И вообще, что заставляет шикарных столичных дам с университетским образованием верить во что угодно? Особенно популярен у них миф о таинственной биоэнергии, которую якобы можно терять или приобретать при контактах с людьми, домашними животными, деревьями, комнатными растениями и даже камнями». С этими мыслями Заломов подошёл к Институту. На гладкой заснеженной поверхности институтского газона стояли, как бокалы с вином на белой скатерти, замороженные красные и жёлтые тюльпаны.

УЧЁНЫЙ СОВЕТ

В институтском вестибюле висело объявление, приглашавшее сотрудников в три часа на заседание Учёного совета. Единственным пунктом его программы был доклад члена-корреспондента М.И.Пивоварова – «О влиянии кратковременной холодовой обработки на экспрессию генов млекопитающих». Тема доклада заинтересовала Заломова. Без пяти три он уже сидел в конференц-зале и разглядывал одиноко висящий на стене большой портрет недавно умершего академика Желтухова – выдающегося генетика, когда-то сосланного всевластным Трофимом Лысенко в Среднюю Азию учить чабанов разводить шелковичных червей.

Пока Заломов перебирал в памяти основные вехи научной биографии Желтухова, зал быстро заполнялся. Наконец появились трое солидных мужчин, которые с подчёркнутым достоинством взошли на подиум и по-хозяйски расселись за столом президиума. Центральное, председательское, место занял директор Института академик Старовалов. Это был невысокий лысый старик со скуластым мужицким лицом. Всю жизнь он занимался генетикой плодовых деревьев, правда, о его достижениях Заломов не имел ни малейшего представления. Справа от директора расположился его заместитель, членкор Маслачеев – щуплый слабогрудый мужчина с меньшевистской бородкой и прилизанными волосами невыразительного серого цвета. Об этом учёном муже Заломов немного знал, потому что слышал его доклад в Ленинградском университете. Тогда Маслачеев на основании довольно мутных экспериментальных свидетельств выдвинул сверхреволюционную гипотезу о том, что гены являются источником каких-то «информационно-силовых полей», по которым якобы распространяются какие-то «морфогенетические волны», управляющие развитием зародыша. Столь странные идеи консервативная университетская публика, конечно же, приняла в штыки, но это ничуть не смутило докладчика. Он преспокойно выслушал все язвительные вопросы и замечания и объяснил неверящим скептикам, что пока не может «по известным причинам» привести свои главные аргументы. Забавно, что после такого объяснения аудитория успокоилась, и никто из трёх сотен человек, сидевших в зале, не осмелился поинтересоваться, о каких-таких «известных причинах» шла речь.

Учёный муж, занявший место слева от председателя, имел весьма импозантную внешность – выбритый до блеска череп, чёрная с проседью борода веником и огромный рост при соответственной комплекции. Такими принято изображать в детских книжках капитанов и боцманов пиратских кораблей, не хватало разве кривого ножа в жёлтых прокуренных зубах. Однако должность бородача была самой мирной – он был институтским учёным секретарём. Титул «учёный секретарь» у Заломова почему-то ассоциировался с пушкинским «кот учёный», в обоих словосочетаниях слышалось нечто несерьёзное. Правда, он знал, что маститые учёные считают должность учёного секретаря весьма значительной, но почему они так считают, Заломову ещё было неясно.

Вдруг в зал энергично вкатился маленький, седенький и весь какой-то скукоженный старичок. Не поднимая головы, он быстро вскарабкался на подиум и сел левее учёного секретаря. Сразу после этого директор встал и объявил: «Марат Иванович, просим порадовать нас вашими очередными достижениями. Надеюсь, тридцати минут вам хватит?» – «Хватит и того меньше!» – бодро отозвался скукоженный старичок и проворно запрыгнул на трибуну. Он выразительно откашлялся, стукнул пару раз по микрофону, подпёр левой рукой подбородок и заговорил удивительно проникновенным, доверительным тоном. «Вот он пивоваровский интим!» – услышал Заломов громкую реплику усатого пожилого мужчины, который сидел вблизи задней двери конференц-зала и бесцеремонно курил. Голубой дымок от его папиросы красиво струился над головами сотрудников.

Заломова слегка удивило высокое мнение Марата Ивановича о себе. Уже в начале доклада он со смущённой улыбкой поведал, что многие отечественные организации и даже некоторые зарубежные фирмы «норовят вырвать» из его рук «свежие, ещё не успевшие остыть результаты». Чуть позже он снова без ложной скромности отметил, что представители крупных медицинских центров стоят в очереди у дверей его кабинета, мечтая заполучить «право первой ночи» на испытание его последних разработок, «способных избавить человечество от непереносимых страданий». Сначала результаты сутулого старичка произвели на Заломова впечатление чего-то маловероятного, но всё-таки возможного. Однако через сорок минут доклада общая масса новизны превысила все разумные пределы. Сотрудники (точнее, молодые сотрудницы) Марата Ивановича работали с линией пегих мышей, у которых по серому меху были разбросаны разной величины белые пятна. Оказалось, что если беременных мышей этой линии поместить на десять минут в морозильную камеру, то их потомки живут чуть дольше матерей. Но это не всё. Из ряда таблиц, диаграмм и фотографий следовало, что у мышей, переживших в чреве матерей краткую искусственную зиму, мех стал чуть гуще. Более того, их мех в целом слегка посветлел, ибо белые пятна на мышиной шкурке стали чуть крупнее. Но самое интересное – новые свойства передались следующему поколению. Все эти удивительные вещи Марат Иванович оттрактовал, как «появление de novo» приспособлений для жизни на Севере. Правда, величина замечательных эффектов не превышала пяти-семи процентов, а полноценная статистическая обработка почему-то отсутствовала. Когда же докладчик заявил, что его «медленно стареющие» мыши отличаются от контрольных единокровок по активности почти каждого из дюжины случайно выбранных ферментов, Заломову пришло на ум, а уж не находится ли он на грандиозном розыгрыше.

Доклад закончился, начались вопросы. С мрачной серьёзностью местные светила справлялись относительно весьма незначительных деталей. Например, сколько весили контрольные мыши и сколько опытные. Какова была дозировка тех или иных лекарственных препаратов. Впрочем, нашёлся один молодой человек в дырявом халате, который всё-таки осведомился о статистической значимости результатов. Говорил он тихо и сбивчиво, и в зале возник недовольный шум. Марат Иванович ответил ему тоном старшего товарища: «Сходные результаты мы получаем из опыта в опыт, и в таких случаях статобработка совсем не обязательна». Косноязычный молодой человек остался явно недоволен, но директор махнул ему рукой, чтобы сел, и тот нехотя опустился на полумягкое откидное сидение, что-то бурча под нос. Были ещё вопросы, относящиеся к технике эксперимента, но никто не обратил внимания на глобальные следствия, вытекавшие из данных, представленных сутулым старичком и его не вполне оперившимися помощницами.

И ещё заметил Заломов, что в течение всего доклада президиум жил своею собственной, весьма напряжённой и, по-видимому, весьма содержательной жизнью. Директор разговаривал со своим заместителем, к обоим учёным то и дело подходили какие-то люди и подавали им какие-то бумаги. Руководители Института на виду у всех эти бумаги просматривали и что-то на них писали. Нередко членкор Маслачеев почти прижимался губами к правому уху директора, и тогда тот (видимо, получая ценнейшую информацию) загадочно улыбался. Иногда входил в контакт с директорским ухом (на сей раз левым) и учёный секретарь. И эта информация доставляла академику Старовалову явное удовольствие. Поразительно, но великих людей на подиуме ничуть не заботило, что рядом с ними подрываются устои науки, которой они, вроде как, посвятили свою жизнь. Наконец директор обвёл мутным взором зал и предложил желающим «высказаться».

Первой поднялась на трибуну седовласая дама, которая голосом опытного лектора поздравила Марата Ивановича с новым глубоким исследованием, порекомендовав ему, впрочем, обратить пристальное внимание на странные колебания веса контрольных животных. Затем, к удовольствию Заломова, на трибуну взгромоздился Кедрин. Обхватив трибуну обеими руками и задрав к потолку свой аристократический профиль, институтский Демосфен принялся расхваливать докладчика. Надо отдать должное Аркадию Павловичу, он отметил революционный характер достижений Пивоварова, правда, в очень своеобразной форме. «Уже не редкость, – гремел драматический баритон Кедрина, – когда учёные в разных концах нашей планеты (в Европе, США, Японии, Австралии и даже в, казалось бы, далёкой от настоящей науки Бразилии) получают данные, которые не очень-то безупречно согласуются с механистической теорией Чарльза Дарвина. В этом отношении работа Марата Иваныча не выходит из ряда последних достижений эволюционной мысли. Не секрет, что и я неоднократно высказывал сходную точку зрения в беседах с профессорами Сесуму Омомото, Джузеппе Кардинелли и Мануэлем Эспинозой. Но я безмерно рад, что именно в стенах нашего генетического центра, самого передового в СССР, да и, что тут скромничать, товарищи, самого передового в мире, выполнена работа, которая ещё раз заставляет нас усомниться в безупречности ортодоксального дарвинизма.

Часто приходится слышать, что такой-то учёный прав, а какой-то другой-де не прав. Я же говорю вам: всё это пустое; люди прискорбно часто заблуждаются, полагая, что истина едина. Вспомните великую теорему Курта Гёделя о неполноте, из коей вытекает наличие принципиально недоказуемых положений в ЛЮБОЙ созданной нами аксиоматической системе знаний. Нет, дорогие коллеги, друзья и товарищи! Наиболее проницательные мыслители уже давно осознали, что истина многолика, множественна и отнюдь не однозначна. Более того, не побоюсь заявить вам с этой высокой трибуны: «На любой вопрос можно получить превеликое множество истинных ответов!» Конечно же, в принципе, данные, представленные нам сегодня Маратом Иванычем, можно с известным усилием затолкать в прокрустово ложе Дарвиновой теории. Хотя куда проще и изящнее они объясняются, если признать вслед за мудрейшим Аристотелем, за незаслуженно подзабытым Жаном-Батистом Ламарком да и за нашим гениальным соотечественником Львом Семёнычем Бергом, что… – Кедрин быстро передохнул, – что живой материи ИММАНЕНТНО присуща целесообразность. Ведь не секрет, что в строении каждой молекулы, каждой клетки, каждого органа обычно без труда угадывается простая и очевидная цель – служить на благо организма, делать так, чтобы он чувствовал себя вполне комфортно в среде своего обитания. Этой цели служат и все процессы, происходящие в живых телах, и даже мутации, – последнее слово Кедрин произнёс тем пониженным, доверительным тоном, каким опытные рассказчики описывают мистические явления. – Так, например, если среднегодовая температура внешней среды падает, то тут же появляются многочисленные мутации, защищающие организм от холода. Мне кажется, Марату Иванычу не помешало бы учесть это моё соображение. И вот такая-то бьющая в глаза целесообразность, которую мы с вами замечаем в каждом органе, в каждой молекуле, в каждой чёрточке поведения любого живого объекта, и заставляет меня призадуматься. И скажу вам прямо, незатейливо и откровенно: мне трудно отделаться от крамольной мысли, что и у эволюции есть какая-то своя, какая-то сокровенная цель. Будто и она следует какой-то программе, какому-то таинственному плану. Будто все живые тела – от бесчувственной амёбы до смышлёного шимпанзе, от ничтожной сине-зелёной водоросли до патриарха африканских степей баобаба – являют собою лишь краткие фазы, кратчайшие миги развёртки грандиозного творческого проекта, устремлённого куда-то ввысь, к какой-то неясной, но, несомненно, великой цели!