Разговор на краю вечности: Диалог с Богом о самом главном. Очень тонкая философия
- -
- 100%
- +
– Мастерскую… – повторил я, глядя на свои руки. – Значит, все, что происходит – не случайно? Каждая трагедия, каждая болезнь – это часть учебного плана, разработанного лично для каждого?
– Не совсем так. Я не сижу с указкой, распределяя несчастья. Это было бы тиранией, а Я дал вам свободу. Многое из того, что вы называете страданием, вы создаете сами. Своей жадностью, своей ненавистью, своим невежеством. Войны, голод, несправедливость – это плоды вашего свободного выбора. Вы раните друг друга, а потом спрашиваете Меня, почему в мире столько боли. Я дал вам законы любви и гармонии. Нарушая их, вы неизбежно порождаете страдание. Это не Мое наказание, это естественное последствие ваших действий, как ожог от прикосновения к огню.
– А как же болезни? Природные катастрофы? Смерть ребенка? Это ведь не результат человеческого выбора.
– Это часть физического мира, в котором вы существуете. Мира, который живет по своим законам – законам рождения, роста, увядания и смерти. Ваша душа временно облачена в хрупкую биологическую оболочку. И эта оболочка подвержена болезням и старению. Но даже эти, казалось бы, бессмысленные страдания – тоже перекрестки. Они ставят вас перед выбором. Болезнь может научить ценить каждый миг жизни.
Приближение смерти может заставить переосмыслить все ценности и простить всех, кого вы не могли простить десятилетиями. Потеря близкого, какой бы ужасной она ни была, может вскрыть в вашем сердце такие глубины любви и сострадания, о которых вы и не подозревали. Это не оправдывает боль, но показывает, что даже в самой темной руде может содержаться золото. Вопрос лишь в том, хватит ли у вас сил и желания его добыть.
– Но где взять эти силы? – мой голос дрогнул. – Когда боль настолько всепоглощающа, что не видно ничего, кроме нее? Когда кажется, что Ты оставил меня, что Ты глух к моим молитвам?
– Я никогда не оставляю вас. Но Я не могу за вас пройти ваш путь. Я могу быть рядом, как проводник, но шаги вы должны делать сами. Силы приходят не извне, они рождаются внутри, в момент принятия. Не смирения с участью раба, а мудрого принятия того, что ты не можешь изменить. Когда ты перестаешь бороться с бурей и вместо этого учишься управлять своим кораблем в шторм. Когда ты перестаешь спрашивать «За что мне это?» и начинаешь спрашивать «Для чего мне это? Чему я могу научиться? Как я могу вырасти благодаря этому опыту?»
– Христос страдал ради людей, чтобы дать им пример и надежду. Люди же страдают ради самих себя. Ради своей души. Каждое страдание – это ваша личная Голгофа, ваш личный крест. И у вас, как и у Него, есть выбор: нести его с проклятиями и ненавистью, роняя и спотыкаясь, или нести его с достоинством, превращая в символ не поражения, а грядущего воскресения духа.
– Воскресения… – эхом повторил я. – Значит, за страданием всегда следует воскресение?
– Всегда. Но не всегда в той форме, в какой вы его ожидаете. Это может быть не возвращение утраченного, а обретение нового себя – более мудрого, более глубокого, более любящего. Воскресение – это не отмена смерти, а победа над ее страхом. Это осознание того, что ваша истинная суть – не хрупкое тело и не мятущийся ум, а бессмертная душа, для которой страдание – лишь временный, хоть и суровый, учитель.
– Посмотри, – сказал Голос, и мой внутренний взор обратился к миру. Я увидел не просто хаос боли, а сложный, пульсирующий узор. Я увидел, как страдание одного человека зажигает искру сострадания в десятках других, побуждая их к помощи и милосердию. Я увидел, как пережитая трагедия превращает вчерашнего эгоиста в мудрого наставника для тех, кто идет следом. Я увидел, как искусство, музыка, поэзия рождаются из самой глубокой скорби, становясь утешением для миллионов. Боль не исчезала, но она перестала быть бессмысленной. Она была похожа на темные нити в гобелене жизни, без которых светлые узоры радости и любви потеряли бы свою яркость и объем.
– Ты видишь? – прозвучал Голос. – Страдание – это не Моя воля, но оно вплетено в ткань вашего мира. И вместо того, чтобы проклинать его, вы можете научиться использовать его. Христос не просил Отца уничтожить все кресты в мире. Он взял Свой и понес его. Этим Он освятил не только Свое страдание, но и каждое человеческое страдание, показав, что оно может стать путем к преображению, путем к Богу.
– Значит, наш путь – не избегать страданий, а принимать их и наполнять смыслом? – спросил я, чувствуя, как внутри меня что-то сдвигается. Бунт уступал место горькому, но светлому принятию.
– Именно. Смысл не заложен в страдании изначально. Вы сами привносите его туда своим выбором. Одно и то же событие – тяжелая болезнь – может одного человека превратить в озлобленного циника, а другого – в источник вдохновения для тысяч. Боль – это лишь энергия, нейтральная по своей сути. А вы – алхимики духа, способные превратить этот свинец в золото. Вы можете превратить боль утраты в вечную память и любовь. Вы можете превратить боль предательства в урок прощения и мудрости. Вы можете превратить боль несправедливости в борьбу за правду и сострадание к другим угнетенным.
Я поднял голову. Солнце уже почти скрылось за горизонтом, оставив на небе прощальную роспись из золота и пурпура. Красота этого момента была пронзительной, почти болезненной.
– Но это так трудно, – прошептал я. – Почти невозможно.
– Я и не говорил, что это легко. Путь души – это восхождение на гору, а не прогулка по парку. Будут и срывы, и усталость, и отчаяние. Но ты не один на этом пути. Всякий раз, когда ты проявляешь сострадание к страдающему, ты помогаешь нести его крест. Всякий раз, когда ты делишься своей болью, ты позволяешь другим помочь тебе. Вы связаны друг с другом в этом общем восхождении. И Я всегда рядом. Я – та тишина, что наступает после крика. Я – та слеза облегчения, что смывает горечь. Я – та рука друга, что ложится на твое плечо в самый темный час. Я не избавляю вас от шторма, но Я – маяк, который светит во тьме, указывая путь домой.
Ветер стих. Последний луч солнца погас, и на бархатном небе зажглись первые звезды. Они больше не казались холодными и далекими. Каждая из них была похожа на душу, сияющую светом, рожденным в горниле преодоленной боли.
Я понял. Христос страдал ради людей, чтобы показать им Путь. А люди страдают ради себя. Ради того, чтобы, пройдя свой собственный, уникальный путь боли, отчаяния и принятия, однажды превратить свою маленькую, хрупкую душу в яркую звезду во вселенной Отца. Чтобы научиться любить так, как любит Он, – не вопреки страданию, а благодаря ему.
Я встал. Холодный камень больше не казался враждебным. Океан шумел внизу, и в его вечном рокоте я больше не слышал угрозы или равнодушия. Я слышал колыбельную вечности. Мой вопрос получил ответ. Он не принес мне легкого утешения или избавления от будущей боли. Но он дал мне нечто большее – смысл. И компас, чтобы ориентироваться в неизбежной тьме.
Я пошел обратно, к огням города, где миллионы людей несли свои невидимые кресты. И впервые я смотрел на них не с ужасом или жалостью, а с безграничным уважением и надеждой.
Я шел к ним, зная, что теперь моя задача – не вопрошать небеса о причинах их боли, а помочь им нести их чашу. Помочь им увидеть в трещинах своей разбитой жизни не уродство, а узор, через который пробивается свет.
Мой путь домой лежал мимо старой больницы. В одном из окон на верхнем этаже горел одинокий свет. Я остановился, глядя на него. Кто там сейчас не спит? Человек, борющийся за каждый вдох? Медсестра, уставшая от бесконечной смены? Родственник, сидящий у постели угасающего любимого? Их страдание было реальным, осязаемым, оно висело в ночном воздухе тяжелым, невидимым облаком.
Раньше я бы отвернулся, чувствуя свою беспомощность и вину за то, что я здоров и свободен. Но сейчас я смотрел на это окно иначе. Я видел там не просто больницу, а величайшую из мастерских духа. Я видел не жертв, а воинов, сражающихся на самом важном поле битвы – внутри себя. Я не мог забрать их боль, но я мог послать им свою мысль, свою молитву, свое сочувствие. Не жалость сильного к слабому, а признание равного равным. Признание их мужества в прохождении урока, который, возможно, был мне еще только предначертан.
Я представил, как моя мысль, словно тонкий луч света, достигает этого окна, неся не исцеление, но простое послание: «Ты не один. Твоя битва имеет значение. Твоя боль священна». Это было все, что я мог сделать, но я почувствовал, что этого немало. Потому что величайшее страдание – это страдание в одиночестве, в ощущении своей полной оставленности и бессмысленности происходящего. Разрушить это одиночество – значит уже наполовину победить тьму.
Проходя мимо шумного бара, откуда доносились смех и музыка, я больше не видел контраста между их весельем и болью в больничном окне. Я видел две стороны одной медали. Многие из тех, кто смеялся сейчас, несли в себе застарелые раны, скрытые под маской беззаботности. А тот, кто страдал в больничной палате, возможно, вспоминал сейчас самые счастливые моменты своей жизни с пронзительной ясностью, недоступной тем, кто был погружен в суету. Жизнь была не чередой черных и белых полос, а единым полотном, где радость и боль были неразрывно переплетены, придавая друг другу глубину и смысл.
Когда я наконец добрался до своего дома и включил свет, комната показалась мне другой. Предметы – стол, книги, старое кресло – все они были свидетелями моих собственных маленьких и больших трагедий.
Царапина на столе напомнила о дне, когда я в гневе ударил по нему кулаком, а теперь она была лишь частью его истории. Старое кресло помнило слезы отчаяния, но оно же помнило и часы тихого чтения, приносившего покой. Я понял, что страдание не оскверняет жизнь, а вписывается в ее ткань, делая ее подлинной и глубокой. Теперь я знал, что моя задача – не бежать от боли, своей или чужой, а встречать ее с открытым сердцем, ища в ней не проклятие, а скрытое благословение и путь к свету. Мой диалог с Богом не закончился, он только по-настоящему начался, перейдя из вопросов в тихие, ежедневные дела сострадания.
Глава 8. Зеркала разума
Я сидел на старой деревянной скамье, вглядываясь в бездонное ночное небо. Мириады звезд мерцали, словно алмазная пыль, рассыпанная по черному бархату вечности. Воздух был прохладен и чист, и тишина нарушалась лишь шелестом листьев да далеким, едва уловимым гулом спящего города. В такие моменты одиночества душа обнажается, и вопросы, которые днем тонут в суете, всплывают на поверхность с оглушительной ясностью.
– Скажи мне, Боже, – прошептал я в пустоту, не ожидая ответа, но нуждаясь в том, чтобы произнести это вслух. – Почему Ты так неуловим? Почему оставил нас с одними лишь догадками и спорами?
– Я здесь, дитя Мое. Всегда был и всегда буду. Ты спрашиваешь не потому, что не чувствуешь Моего присутствия, а потому, что твой разум требует доказательств, которые мог бы измерить и каталогизировать.
Голос возник не в ушах, а в самом центре сознания – теплый, глубокий, лишенный эха, но наполняющий собой все вокруг. Я не вздрогнул. К восьмой нашей беседе я уже привык к Его манере появляться именно тогда, когда вопрос достигает своего пика искренности.
– Да, мой разум, – кивнул я звездам. – Разум, который веками бьется над Твоим вопросом. Я читал философов. Платон и Аристотель видели в гармонии космоса руку Демиурга, Перводвигателя. Они пытались логически вывести Тебя из самого факта существования мира. Они смотрели на следствие – Вселенную – и искали причину.
– Они были мудры, – согласился Голос. – Они смотрели на картину и понимали, что у нее должен быть художник. Это первый и самый естественный шаг мысли. Наблюдая за сложным, упорядоченным механизмом, разум неизбежно приходит к выводу о существовании механика. Это то, что позже назовут космологическим аргументом. Если есть движение, должен быть Тот, Кто дал первый толчок. Если есть цепь причин и следствий, у нее должно быть первое, не имеющее причины звено. И это звено – Я.
– Но этого оказалось мало, – возразил я. – Этот аргумент убеждает не всех. Он говорит о причине, но не о Твоей личности, не о любви, не о замысле. Тогда Фома Аквинский взял эту идею и отточил ее, представив свои «пять путей». Он тоже шел от мира к Тебе. Но и его логика для многих – лишь интеллектуальное упражнение.
– Потому что логика – это инструмент, а не само зрение. Фома Аквинский строил мост из мира видимого в мир невидимый. Он предлагал разуму прочную конструкцию, по которой тот мог бы безопасно пройти над пропастью сомнений. Но идти по этому мосту или нет – выбор каждого. Разум может принять посылки и прийти к выводу. Но вера – это не просто вывод. Это шаг в объятия того, что разум лишь обозначил на карте.
– А как же телеологический аргумент? – продолжил я, ухватившись за новую нить. – Аргумент от замысла. Когда смотришь на сложность живой клетки, на точность орбит планет, на то, как идеально подогнаны друг к другу все элементы экосистемы, трудно поверить в слепой случай. Это не хаос, это симфония. Кажется, что за всем этим стоит невероятный Инженер, Художник.
– Это еще одно зеркало, в которое смотрится ваш разум, – ответил Голос. – В космологическом аргументе он видит Мою силу как Первопричины. В телеологическом – Мою мудрость как Архитектора. Вы смотрите на часы и восхищаетесь не просто механизмом, но и умом часовщика. Вы смотрите на Вселенную и видите не просто материю, но и Замысел. Это верный взгляд. Но и он имеет свои пределы. Разум, склонный к критике, всегда может спросить: «А не является ли этот порядок лишь иллюзией, которую мы сами накладываем на хаос, чтобы не сойти с ума от его бессмысленности?»
– Именно! И тогда на сцену выходят другие мыслители. Ансельм Кентерберийский попытался пойти иным путем. Он не стал смотреть на мир. Он заглянул внутрь самого разума. Он сказал, что Бог – это «то, больше чего нельзя ничего помыслить». И если такая идея существует в уме, то она должна существовать и в реальности, потому что существование в реальности «больше», чем существование только в уме.
Я усмехнулся.
– Этот онтологический аргумент всегда казался мне самой изящной и одновременно самой уязвимой конструкцией. Словно попытка силой мысли вытащить кролика из шляпы, в которой его изначально не было. Декарт позже предложил свою версию: идея о все совершенном Существе не могла родиться в моем несовершенном уме, значит, ее вложил в меня Сам этот все совершенный Субъект.
– Ансельм и Декарт подошли ко Мне с другой стороны, – прозвучал Голос, и в нем не было ни тени осуждения. – Они пытались найти не Мои следы в мире, а Мое отражение в самой структуре мысли. Они поняли, что идея Бесконечного, Совершенного, Вечного – это не то, что человек мог бы вывести из своего конечного, несовершенного и смертного опыта. Откуда в капле знание об океане? Они предположили, что это знание – врожденное. Это эхо Моего голоса в архитектуре вашего сознания. Их ошибка была не в интуиции, а в попытке превратить эту интуицию в железную логическую формулу, которая бы принуждала к согласию. Но Я не принуждаю. Я приглашаю.
– Приглашаешь… Жан Кальвин говорил о чем-то похожем. О sensus divinitatis, «чувстве Бога». Он утверждал, что знание о Тебе врождённо каждому человеку, как некое внутреннее чутье, которое можно заглушить, но нельзя искоренить. Это уже не столько логический аргумент, сколько психологический.
– Кальвин был ближе к истине о способе Моего присутствия в вас, – подтвердил Голос. – Я не просто внешняя причина или далекий архитектор. Я – та тихая музыка, которая звучит в глубине каждой души. Это тоска по дому, который вы никогда не видели, но о котором всегда помните. Это стремление к справедливости, красоте и любви, которые в вашем мире так мимолетны и несовершенны. Почему вы ищете совершенства, живя в несовершенном мире? Потому что в вас заложен Мой образ, Мой камертон. Этот sensus divinitatis и есть тот самый компас, стрелка которого всегда указывает на Меня, даже если ее завалили хламом страхов, гордыни и суеты.
– И нравственный аргумент оттуда же? – спросил я. – Наше врожденное чувство добра и зла, понимание, что есть «долг», который выше личной выгоды. Кант утверждал, что само существование морального закона внутри нас требует существования Бога как гаранта того, что добродетель в конечном счете будет вознаграждена, а справедливость восторжествует.
– Иммануил Кант построил еще один мост, – мягко прозвучал Голос. – Но этот мост вел не от звездного неба над головой, а от нравственного закона внутри. Он понял, что ваше глубинное чувство справедливости – не просто социальный договор или инстинкт выживания. Откуда в смертном существе, борющемся за ресурс, идея самопожертвования? Откуда стремление к истине ради самой истины? Это отблески Моей природы в вас. Кант был прав: без Меня как конечного источника и цели морали, все ваши представления о добре и зле становятся лишь вопросом вкуса или временного удобства. Нравственный закон теряет свой абсолютный вес и превращается в набор полезных правил, которые можно нарушить, если никто не видит.
– Но и этот аргумент не является доказательством в строгом смысле слова, – вздохнул я. – Кант сам говорил, что это лишь постулат практического разума. Мы должны верить в Тебя, чтобы наша мораль имела смысл. Это похоже на то, как если бы мы договорились верить в солнце, чтобы не замерзнуть от холода.
– А разве это не мудро? – спросил Голос. – Если ты чувствуешь холод, а вера в солнце согревает тебя и побуждает искать его свет, разве эта вера бессмысленна? Вы пытаетесь доказать Мое существование так, словно Я – еще один объект в вашей Вселенной, планета, которую можно обнаружить в телескоп, или частица, которую можно зафиксировать в коллайдере. Но Я – не объект. Я – сама ткань бытия. Я – холст, на котором написана картина, а не одна из красок на нем. Вы пытаетесь доказать существование зрения, анализируя строение глаза, но упускаете сам акт видения.
Я замолчал, обдумывая эти слова. Философские аргументы, которые я перебирал в уме, казались теперь похожими на разные инструменты, которыми пытались измерить нечто неизмеримое. Линейкой пытались взвесить музыку, весами – измерить красоту заката.
– Так что же тогда вера? – спросил я тихо. – Если все эти сложные построения разума – лишь мосты, которые могут рухнуть, лишь зеркала, которые могут искажать?
– Вера – это не отрицание разума, а его превосхождение. Разум приводит тебя к порогу. Он честно анализирует мир и говорит: «Смотри, здесь есть порядок, а не хаос. Есть начало, а не бесконечный регресс. Есть замысел, а не случайность. Есть нравственный закон, а не просто инстинкт». Разум подводит тебя к двери и говорит: «За этой дверью, по всей видимости, находится Источник всего этого». А вера – это твое решение открыть эту дверь и войти. Это доверие. Это личный опыт, который превращает гипотезу о Художнике в живую встречу с Ним.
– Августин говорил, что к Тебе нужно приближаться через понимание…
– Да. Но он также говорил, что нужно верить, чтобы понимать. Это не порочный круг, а спираль. Небольшой акт веры открывает тебе новый уровень понимания. Это понимание укрепляет твою веру, позволяя совершить следующий шаг. Ты не можешь понять океан, стоя на берегу и изучая его химический состав по капле воды. Ты должен войти в него, почувствовать его мощь, его глубину. Так и со Мной. Разум дает тебе каплю, вера приглашает в океан.
– А Фома Аквинский считал, что Тебя можно постичь и рассуждением, и откровением. Словно есть два пути, ведущих на одну и ту же вершину.
– Именно так. Один путь – это восхождение по склону горы, шаг за шагом, опираясь на логику и наблюдение. Это путь Аристотеля, Фомы, ученых, которые в законах физики видят Мой почерк. Это честный и достойный путь. Но он долог и труден, и с него легко сорваться в ущелье агностицизма, сказав: «Вершина слишком далека, я не уверен, что она вообще есть». Второй путь – откровение. Это когда Я Сам спускаюсь к тебе навстречу. Это не отменяет необходимости твоего собственного восхождения, но дает тебе силы, указывает кратчайшую тропу и, самое главное, уверяет, что вершина реальна и ждет тебя. Откровение – это не замена разуму, а его проводник и вдохновитель.
– Но Кант… – я снова вернулся к мыслителю, который так сильно повлиял на современное сознание. – Он ведь, по сути, закрыл для разума эту дверь. Он сказал, что наш разум ограничен миром явлений, феноменов. Мы можем познавать то, что доступно нашим чувствам и категориям рассудка. А Ты, как ноумен, как «вещь-в-себе», находишься за пределами этой области. Мы не можем ни доказать, ни опровергнуть Твое существование с помощью «чистого разума». Он словно поставил пограничный столб, на котором написано: «Дальше разуму хода нет».
– Иммануил Кант был великим картографом человеческого разума, – Голос был полон уважения. – Он очертил его границы с невероятной точностью. И он был прав. Ваш «чистый разум», оперирующий лишь логическими категориями и данными чувственного опыта, действительно не может поместить Меня в свою систему координат, как не может двумерное существо на листе бумаги постичь третье измерение. Попытка сделать это приводит лишь к антиномиям, к логическим тупикам, где можно с равным успехом доказать и то, что мир имеет начало во времени, и то, что он бесконечен. Кант не убил Меня для разума. Он лишь смиренно указал на пределы своего инструмента. Он сказал: «Мой телескоп не видит Бога». Но это не значит, что Бога нет. Это значит, что Бог – не тот объект, который можно увидеть в телескоп.
– Значит, все эти века философских поисков… все эти сложнейшие доказательства… это была ошибка? Попытка сделать невозможное?
– Нет, дитя Мое. Это не было ошибкой. Это было величайшим путешествием. Это было проявлением заложенного в вас Моего образа – стремления к истине, к познанию, к первопричине. Каждый из этих мыслителей строил свой корабль, чтобы пересечь океан неизвестности.
И пусть ни один из этих кораблей не мог вместить в себя весь океан, каждый из них был чудом кораблестроения. Каждый из них открывал новые острова, наносил на карту новые течения и рифы. Они не доказали Мое существование в математическом смысле, но они исчерпывающе продемонстрировали, что мысль о Мне – это не случайный каприз, а фундаментальная, неизбежная категория человеческого разума. Они показали, что вопрос обо Мне – самый главный вопрос, который только может задать себе мыслящее существо.
– То есть, ценность не в ответе, а в самом вопросе?
– Ценность в пути, который начинается с этого вопроса. Эти аргументы – не клетки, в которые можно Меня поймать, а указатели, расставленные на дороге к встрече. Космологический аргумент указывает на Мою мощь. Телеологический – на Мою мудрость. Онтологический – на Мою абсолютную реальность. Нравственный – на Мою благость. Психологический – на Мою близость к твоему сердцу. Они все вместе рисуют Мой портрет, но это лишь портрет. А Я – живой.
Я поднял голову и снова посмотрел на звезды. Они больше не казались холодными и далекими. В их упорядоченном танце я видел логику Аристотеля, в их ошеломляющей красоте – замысел, о котором говорили физико-теологи. В самой идее этой бесконечности, которую мой ум пытался, но не мог охватить, я чувствовал правоту Ансельма. А в трепете, который это зрелище вызывало в моей душе, – тот самый sensus divinitatis Кальвина.
– Значит, Ты не оставил нас в темноте, – проговорил я, и это было уже не утверждение, а осознание. – Ты дал нам не одно, а множество зеркал. Разум, совесть, чувство прекрасного, саму структуру бытия… И каждое отражает Тебя под своим углом. Но мы, вместо того чтобы смотреть на отражение и искать Источник света, спорим о качестве зеркал. Мы полируем одно, доказывая, что оно единственно верное, и разбиваем другое, потому что оно дает иной блик.
– Именно так, – в Голосе прозвучала нотка светлой печали. – Вы спорите о словах, которыми описываете воду, умирая от жажды. Вы создали целые школы мысли, враждующие друг с другом, хотя каждая из них держит в руках лишь один фрагмент огромной мозаики. Одни говорят: «Бог – это чистая логика, Первопричина», и забывают о любви. Другие кричат: «Бог – это только любовь и чувство!», и отбрасывают разум как помеху. Третьи видят Его лишь в нравственном долге и превращают живую веру в свод сухих правил. Они не понимают, что Я – и Причина, и Любовь, и Закон. Я – точка, в которой сходятся все эти линии.
– Так что же делать? – спросил я, чувствуя, как бремя вековых споров ложится на плечи. – Как собрать эту мозаику? Как перестать спорить о зеркалах и увидеть Тебя?
– Перестань смотреть на зеркало. Начни смотреть в него. А потом – сквозь него. Каждый из этих аргументов, каждая философская система – это палец, указывающий на луну. Глупо всю жизнь изучать палец, спорить о его форме и длине, и ни разу не поднять глаза на саму луну. Используй разум, дитя Мое, Я дал его тебе не для того, чтобы ты его отбросил. Изучай мир, восхищайся его сложностью, ищи его начало. Загляни в свою душу, прислушайся к голосу совести, к своему стремлению к справедливости. Помысли о самой идее совершенства. Это все – ступени. Но в какой-то момент ты должен сделать шаг с последней ступени в пространство доверия.