Популярно о популярной литературе. Гастон Леру и массовое чтение во Франции в период «прекрасной эпохи»

В апреле того же 1897 года Леру дебютировал и в качестве драматурга. Вместе со своим братом Жозефом (тот стал в дальнейшем довольно успешным шансонье) он написал одноактную пьесу «Турок в Ле-Мане», поставленную в театре Гетэ-Монпарнас. Основанный в 1868 году театр специализировался на непритязательных музыкальных ревю; именно в этом духе и был выполнен «Турок в Ле-Мане». По свидетельству автора, шампанское после премьеры лилось рекой, однако постановка снискала весьма своеобразный успех у публики: один из исполненных героиней куплетов был воспринят как явно скабрезный. Конечно же, газета «Матен» поспешила дать одобрительную рецензию на постановку, но трудно считать этот короткий отзыв объективным.

Впрочем, остается открытым вопрос, является ли эта пьеса действительно первым драматургическим сочинением писателя. Ведь 28 декабря 1900 года он сообщит на страницах «Матен», что пять лет тому назад сочинил жестокую мелодраму «Братья Рорик» и отнес ее на прочтение директору «Театра Амбигю» Жоржу Гризье. Тот – «прочитав или же сделав вид, что прочитал» – вынес следующий вердикт: «Светик мой, я только что погорел на сто тысяч франков на моей последней пьесе. Мне не хотелось бы погореть еще на двести тысяч с вашей. С тех пор, – продолжает Леру, – я стал “виртуальным драматургом”».

Скромная заметка, опубликованная на страницах газеты «Ле Раппель» (Le Rappel) 23 февраля 1895 года, полностью подтверждает эту информацию (хотя имя братьев напечатано там с ошибкой: «Братья Розик»).

Здесь стоит отметить, что темой своей ранней пьесы Леру сделал вполне реальное судебное дело. Братья Жозеф и Александр Рорик (настоящие имена – Эжен и Леонс Деграв) предстали перед судом в Бресте в 1893 году. Им вменялось в вину совершенное в Полинезии жестокое убийство семерых членов экипажа таитянского судна «Ниуроаити». Братьев приговорили к смертной казни, но затем вскрылись смягчающие обстоятельства, и гильотину заменили пожизненной каторгой. Процесс привлек к себе большое внимание читающей публики, включая Эмиля Золя. С большим волнением за процессом следил, по его собственным словам, и Жюль Верн. Более того, малоизвестный роман Верна «Братья Кип» (1902) явно навеян историей Рориков. А упоминавшаяся выше статья в «Матен» была написана Гастоном Леру по случаю выхода на свободу одного из братьев (который нанес визит журналисту и рассказал ему немало подробностей о жизни на каторге).

Кстати, во второй главе романа Леру «Аромат дамы в черном» имеется такой эпизод. Повествователь, приятель Рультабийля Сенклер и «дама в черном» – Матильда приходят к Рультабийлю в его комнатку в доме на углу бульвара Сен-Мишель и улицы Месье ле Пренс, причем застают молодого репортера врасплох. Рультабийль успевает спрятать под салфеткой разбросанные по столу бумаги, а затем поясняет: «Я кончил работать. Потом я вам это покажу. Это – шедевр, пятиактная пьеса, но я еще не придумал развязку».

Кто знает, быть может, Рультабийль в тот момент писал именно «Братьев Рорик»… Увы, больше в «Аромате дамы в черном» об этой пьесе не сказано ни слова.

В феврале 1898 года Леру присутствует на процессе Эмиля Золя и чрезвычайно подробно информирует об этом читателей своей газеты. Поводом к разбирательству послужила знаменитая статья писателя «Я обвиняю», помещенная 13 января на страницах газеты «Орор» (L’Aurore). Золя бросил президенту Феликсу Фору и его правительству, а также высшему генералитету обвинение в антисемитизме и незаконном осуждении Дрейфуса. Наряду с молодым тогда Марселем Прустом и Октавом Мирбо Золя принадлежал к тем писателям, которые с самого начала позиционировали себя как «дрейфусары», и разоблачал оскорбительные антисемитские стереотипы. Что касается Мирбо, то он в разгар процесса оказался настроен чрезвычайно воинственно и даже предрекал жуткую «Варфоломеевскую ночь» для евреев. Не менее тревожные предчувствия в связи с процессом нашли свое отражение в дневнике другого именитого дрейфусара, Жюля Ренара. В поддержку Дрейфуса выступил и Анатоль Франс. Зато большой поэт и известный эссеист Поль Валери занял не менее резкую антидрейфусовскую позицию. В общем процесс привел к расколу в рядах представителей «республики словесности». «Мы все оказались брошенными в этот костер», – сетовал в своих мемуарах старавшийся соблюдать нейтралитет Ромен Роллан.

В итоге Золя был обвинен в оскорблении армии. 23 февраля ему был вынесен приговор: год тюрьмы и 3000 франков штрафа (позднее писатель уехал в Лондон).

Под репортажами «Матен» из зала суда уже фигурирует имя Леру. Его репортажи часто строятся как театральные сцены с чередованием реплик персонажей. Леру старается оставаться «над схваткой», и даже в связи с вынесенным присяжными решением и последующим обвинительным приговором лишь роняет: «грандиозно, устрашающе и зловеще». Между тем французская пресса в большинстве случаев занимала тогда антидрейфусовскую позицию; Золя пришлось по этой причине покинуть «Фигаро». Более сложной была ситуация внутри редакции «Ле журналь» (Le Journal), где имелись приверженцы противоположных лагерей.

А вот по ходу кассационного пересмотра процесса Дрейфуса (лето 1889 года) позиция Леру становится гораздо более определенной. Чего стоит один только его репортаж от 14 августа, где он совершенно однозначно встает на сторону Истины, которую олицетворяет для него адвокат Золя:

Я видел горящие, метавшие молнии глаза адвоката Золя, который во время шумных судебных заседаний, исполненных лжи и ненависти, бросал слова анафемы в лицо врагам Истины…

Интересно, однако, что в своих романах Леру практически обходит дело Дрейфуса молчанием – хотя речь идет о чрезвычайно плодотворном как в нарративном, так и в идеологическом плане сюжете. Леру предпочитает обыгрывать менее идеологизированные процессы. В этом смысле он следует за большинством писателей своего времени, проявивших большую осторожность по отношению к громкой судебной истории (исключениями стали романы видных французских писателей – тех же Марселя Пруста и Анатоля Франса, а также Роже Мартен Дю Гара).

Ангажированность репортера не понравилась хозяевам газеты, ведь новый главный редактор Морис Бюно-Варийá (этого дельца до мозга костей, с 1903 года державшего «Матен» «железной хваткой», иногда сравнивают с Гражданином Кейном из знаменитого фильма Орсона Уэллса) не уставал напоминать: в его издании работают не журналисты, а служащие. В результате, как признавался в 1908 году коллега Леру Стефан Лозан, писателя на пару недель отстранили от написания злободневных репортажей, и он отправился удить рыбу в небольшую деревушку Вилье-сюр-Морен в департаменте Сена-и-Марна. Здесь Леру оказался в компании монмартрских художников и скульпторов второго ряда (Остоль, Дебуа, Беллинк…). Возможно, именно тогда укрепилась его любовь к Монмартру, этому знаменитому району Парижа, постепенно и неуклонно превращающегося в объект «музеефикации». Любовь эта нашла свое отражение во многих произведениях писателя (включая повесть «Золотая мансарда», которая начинается с ехидной сценки посещения холма группой туристов). А страсть к уженью рыбы Леру передал некоторым своим персонажам, в том числе и не самым симпатичным, вроде главного героя «Вавилонских могикан».

8 сентября 1889 года Леру печатает в своей газете заметку с невинным названием «Не клюет», в которой видна его рыбацкая сноровка. Гастон Леру выступает здесь как доморощенный философ; для него уженье рыбы – это прежде всего возможность расслабиться на лоне природы, созерцать прекрасный пейзаж, а собственно улов интересует его очень мало. Он дает шутливые советы относительно наживки, которую следует использовать – в конце лета она может быть самой разнообразной, от швейцарского сыра до червячка, от виноградины до кузнечика… Однако не об одной только рыбной ловле тут идет речь, но и о политике. «Пытаюсь забыть о деле Дрейфуса», – откровенно пишет Леру.

О Леру-рыболове мы знаем также из воспоминаний журналиста «Эко де Пари» Гастона Стиглера, которого автор «Призрака Оперы» именовал своим лучшим другом и который в 1901 году осуществил, подобно персонажам Жюля Верна, кругосветное путешествие – только не за 80 дней, а за 63. Вот что пишет Стиглер: «Любимое его развлечение – удочка. Он знает все места, где клюет, все укромные уголки, где может прятаться рыба. В отличие от заурядных рыболовов, которые хвастают килограммами пойманных ими окуней, карпов и щук, он простодушно признается, что не выудил никогда и ничего; но зато на берегу Гран-Морен, под ивами, среди зеленой травы, ромашек и весело гудящих насекомых, когда солнце пробивается сквозь густую листву, так хорошо думается…» («Иллюстрасьон», L’Illustration, 26 сентября 1908 года).

Временная ссылка не помешала успешной карьере Леру. В этом смысле еще одним важным этапом для него становится 1900 год, когда редакция «Матен» назначила журналисту весьма солидное жалованье – 1500 франков в месяц – и признала в его лице одного из своих «больших репортеров».

Именно благодаря этому обстоятельству Леру годом позже смог выпустить в престижном издательстве «Фламмарион» сборник своих ранних статей «На моем пути», где многие ранее публиковавшиеся анонимно репортажи и театральные рецензии наконец-то оказываются авторизованными. В шутливой и вместе с тем довольно амбициозной презентации этой книги, размещенной на первой полосе «Матен» от 1 февраля 1901 года, сказано: «Это не роман. Это лучше, чем роман. Речь здесь идет обо всём и ни о чем, и еще о тысяче разных вещей».

Немало статей сборника посвящено театру, что вполне объяснимо, поскольку в 1901–1902 годах Леру выступал в первую очередь как обозреватель театральных премьер. (В «Художественном ежегоднике» за 1903 год он всё еще числится именно как «театральный критик».) Правда, большинство написанных им рецензий посвящено совершенно забытым ныне драматургам и спектаклям. И всё же ему довелось рецензировать и тонкую психологическую драму Герхарта Гауптмана «Возчик Геншель» (театр Антуан), и нашумевшую дилогию норвежского классика Бьорнстёрне Бьорнсона «Свыше наших сил» (Новый Театр), и знаменитую трагедию Расина «Андромаха» (Комеди Франсез). Странно, что Леру оказался совершенно глух к театральному дарованию Гауптмана и разделал в пух и прах одну из самых известных его пьес. Язвительно отозвался он об «Орленке» Ростана в театре Сары Бернар, одной из самых знаменитых постановок 1900 года; выступая против невероятно популярного в ту пору драматурга, Леру продемонстрировал независимость собственной позиции. (При этом талант самой Бернар у Леру не вызывал сомнений.) С большим уважением оценив пафос произведения Бьорнсона, где затронута не слишком часто встречающаяся на сцене тема исцеления верой, Леру вместе с тем счел пьесу многословной и временами откровенно скучной. Классику национального театра он обозревает крайне редко; среди исключений – «Андромаха», постановка которой вызвала у рецензента одобрение из-за характерной для пьесы поэтики жестокости (весьма близкой автору «Призрака Оперы»). Точно так же, но уже по совершенно другим причинам, и историческая мелодрама Викторьена Сардý «Родина!» (поставленная там же, в Комеди Франсез) вызвала у него вполне благожелательную оценку: в пьесе царит стихия поверхностного, но эффектного и безотказно воздействующего на зрителя жанрового театра: лихо закрученные авантюры сочетаются с ярко выраженной патриотической идеей.

В начале 1902 года газеты опубликовали списки кандидатов на Орден Почетного легиона. Среди многочисленных чиновников, врачей и пожарников мы находим и «парижского публициста» Гастона Леру. Действительно 26 января Леру стал кавалером ордена за его заслуги в области прессы. Он принадлежит теперь к самым высокооплачиваемым сотрудникам «Матен» – его жалование составляет 1500 франков в месяц. А 14 февраля газета опубликовала его новеллу-притчу «Три желания», и это самый первый из сохранившихся рассказов писателя.

Вскоре после этого события Леру отправляется путешествовать. В мае он опять находится в России, хотя биографии писателя обходят это путешествие молчанием. Между тем выпуск «Матен» от 30 мая 1902 года публикует его заметку, название которой почти совпадает с названием известной книги Жозефа де Местра «Петербургские вечера». Но, в отличие от сочинения де Местра, ничего философического в очерке не содержится, зато чувствуется искренняя влюбленность автора в город на Неве. Затем Леру едет на юг Франции, оттуда перебирается в Италию, доезжает до Неаполя и совершает восхождение на Везувий. Вулкан произвел на него неизгладимое впечатление, причем Леру выражает свои эмоции на языке истинного газетчика: «Базар Милосердия тиражом в миллион экземпляров», – так передает он свои ощущения от Везувия. Но подойти вплотную к «колодцу ада» ему так и не удалось. На обратном пути он двигается через Швейцарию и останавливается в городке Лезен, где издавна лечились чахоточные больные. В гостинице он знакомится с поправлявшей свое здоровье девушкой – красивой Жанной Кайат. Та нахваливает ему репортажи из «Матен», написанные журналистом Леру; тот представляется торговцем древесиной, долго ломает комедию и притворно критикует эти репортажи, а потом «раскалывается» и совершенно пленяет барышню. Между тем пожениться им суждено было значительно позже, в 1917 году.

Дело в том, что с 1899 года он формально состоял в браке с Мари Лефран, никогда по-настоящему его не любившей особой. В силу своей приверженности патриархальным семейным традициям Мари – она была на пять лет старше мужа и относилась к нему по-матерински – долгое время не давала согласия на развод (зато великодушно терпела любовные похождения мужа).

1903 год – официальная дата рождения на свет первого масштабного произведения, подписанного именем Леру – романа «Двойная жизнь Теофраста Лонгé». Правда, такое название он получил годом позже, когда вышло в свет отдельное издание.

А первая публикация на страницах «Матен» именовалась «Охотники за сокровищами» и представляла собой весьма любопытный пример романа-конкурса (подобная модель ранее уже применялась другими французскими издателями). Публикации, которая началась 5 октября, предшествовала долгая и продуманная рекламная кампания.

Читателя приманивали возможностью получить крупный куш в 25 000 франков, если он сможет найти – на основании рассеянных по тексту сведений – семь спрятанных в разных уголках Парижа (и не только!) сокровищ (их роль играли специально отлитые серебряные медали). В газете содержались точные инструкции, как должны себя вести «искатели» – в частности, не следовало рыть землю, так как все сокровища располагались над ее поверхностью. Помимо всего прочего, конкурс вызвал резкое повышение спроса на старинные планы французской столицы. Первое из сокровищ обнаружил 12 октября скромный железнодорожный служащий г-н Балливе – оно было спрятано под скамейкой на проспекте Елисейских полей. Пятое «благонамеренный отец семейства» г-н Каню отыскал на площади Гамбетта в Гавре, между опоясывающей сквер решеткой и деревянным стендом, на который наклеивали афиши. Последнее, седьмое сокровище было найдено 22 ноября в самом сердце Парижа, близ Собора Парижской Богоматери, в оконной раме старого сарая… В отдельном издании связанные с конкурсом пассажи оказались изъяты.

Роман не состоялся бы, если бы не отличное знание Леру парижской топографии и его возможное участие в спиритических практиках, которые и навеяли историю с «метемпсихозом», переселением души знаменитого «благородного разбойника» XVIII века Картуша в скромного и безобидного парижского буржуа; поначалу Теофраст Лонге пытается бороться со своим alter ego, а затем приступает к поиску спрятанных им сокровищ.

Именно в связи с этим романом (а потом и в связи с «Человеком, вернувшимся издалека» и «Взломанным сердцем») возник вопрос о приверженности Гастона Леру оккультизму. Существуют исследования, в которых развивается мысль о присутствии в творчестве писателя глубоких эзотерических слоев, а также утверждается, что Леру активно занимался столоверчением. Между тем в одном из писем, написанных уже после смерти писателя, его жена цитирует слова Леру: «Туда только пальчик сунь, и можно провалиться в этот омут с головой…

но нечто существует… нечто наверняка существует… но что именно?.. мы не имеем права знать, не имеем возможности знать». «Только без оккультизма, только без оккультизма!» – добавляет от себя Жанна Леру.

В следующем году Леру как никогда много колесит по свету, выполняя разнообразные редакционные поручения. 1904 год начался с путешествия на остров Мадера. Леру отправился туда, чтобы первым «перехватить» участников шведской антарктической экспедиции под руководством Отто Норденшёльда (она началась еще в декабре 1901 года), которые как раз возвращались домой. Экспедиция оказалась долгой и трудной, не обошлось и без человеческих жертв, но отважные путешественники перенесли все выпавшие на их долю испытания с завидной стойкостью, сохранив жизнерадостность и отменное чувство юмора. На протяжении шести дней под аккомпанемент разгулявшегося шторма Леру интервьюировал Норденшёльда и его команду на борту пакетбота «Тиюка», а потом высадился в Булони; «Робинзоны льдов», как он именовал своих героев, продолжили путь на родину. Леру специально подчеркивал, что излагаемый материал «предельно точен» и ни в малой степени не несет в себе налета «литературщины». Это, впрочем, не мешает ему по ходу дела то цитировать знаменитую поэму Луиса Камоэнса «Лузиады», то весьма подробно излагать современные ему научные теории относительно климатических изменений, то помещать в тексте схему зимовочной станции на острове Паулет (совсем в духе тех чертежей, которые приложены к первым двум романам цикла о Рультабийле). Леру специально подчеркивает, что наряду с лютым холодом и голодом путешественников сильно мучило и почти полное отсутствие книг. Цикл очерков о Норденшёльде обладает несомненными литературными достоинствами и подчас напоминает документальную повесть, ничуть не менее волнующую, чем «Зимовка во льдах» Жюля Верна (автор книги принадлежал к числу литературных кумиров Леру). Между тем после публикации эмоционального отчета об экспедиции Норденшёльда, которая началась 6 января и затянулась на две недели, писателя обвинили в фальсификации; кто-то из оппонентов счел, что Леру вместо документального репортажа предложил читателям «роман в духе Монтепена» (об этом чрезвычайно популярном в свое время писателе см. в следующей главе нашей книги). Газете пришлось опубликовать письмо самого шведского путешественника, да еще и с его факсимильной подписью, чтобы подтвердить достоверность публикации.

В феврале Леру находится в Кёнигсберге: редакция поручила ему освещать столетний юбилей самого знаменитого из уроженцев города – Иммануила Канта. Заодно (и притом весьма иронично) Леру осветил и местный праздник пива. Странно, что репортер не упомянул ни словом о любви Канта к красному вину, которому он и сам отдавал несомненное предпочтение перед пивом. Неслучайно в 1916 году, когда безвременно ушел из жизни его младший брат, Гастон сокрушенно заметил: «Говорил же я ему: не пей столько пива!». К пивному фестивалю он придумал забавный девиз, парафраз приписываемой госпоже де Помпадур знаменитой фразы «После нас хоть потоп» – «Внутри нас настоящий потоп». Что же касается самого города, этой «древней столицы тевтонских рыцарей», то он очень понравился писателю, хотя зимний пейзаж и выглядел здесь мрачным, если не траурным (черные стволы лип, пронизывающий ветер, вьюга, замерзшие каналы…). Зато в ту пору в окрестностях Кёнигсберга, по свидетельству Леру, еще стояли вековые леса, где можно было охотиться на диковинных, нигде более не сохранившихся зверей.

31 марта Леру прибывает в Порт-Саид (Египет), где на борту судна «Австралиец» берет интервью у русских моряков, участвовавших в героическом сражении с японцами у Чемульпо: капитана Беляева, офицеров канонерской лодки «Кореец» и крейсера «Варяг» Беренса, Левицкого и Берлинга. Он рассказывает о героизме как офицеров, так и простых матросов, подробно воссоздает истинные обстоятельства трагической гибели крейсера «Варяг». В репортажах не обходится дело без жутких подробностей, которые напоминают нам о поэтике романов французского писателя. Вот, например, что поведал Леру старший штурман «Варяга» Евгений Андреевич Беренс (позднее, в первые годы революции, он командовал флотом): «Были здесь и совершенно черные, обугленные трупы… Поодаль из-под рогожи выступали отделенные от туловища руки и головы… Я увидел совершенно целый, превосходно сохранившийся мозг. Куда же девалась голова? Видимо, черепная коробка разлетелась на куски, как снаряд, а мозг остался невредимым».

Взволнованный, исполненный восхищения отвагой русских воинов репортаж Леру не остался без внимания со стороны Его Величества. 16 апреля «Матен» публикует следующее короткое сообщение: «Как вчера проинформировали нашу газету, благодаря опубликованным нашим сотрудником статьям Его Величество Российский Император наградил его орденом Святой Анны». Таким образом, эпизод в финале романа «Рультабийль у царя», когда чудом вырвавшийся из лап «нигилистов» репортер получает от монарха «Анну на шею», отражает реальные факты, хотя и преображает их.

В конце месяца Леру едет в Рим (куда он сопровождает президента Эмиля Лубé), причем и в этом случае его деятельность выходит за пределы редакционного задания. Он остался в Вечном городе на целый месяц, чтобы освещать знаменитую криминальную историю своей эпохи – дело Бон-мартини. Весьма примечательно, что редакционная преамбула от 4 июня преподносит его репортажи как своего рода роман-фельетон: «искренний, правдивый и точный в мельчайших деталях», как исполненное тайны увлекательное повествование. (Кое-что здесь предвосхищает некоторые эпизоды уже упоминавшегося произведения Леру «Золотая мансарда».) Автор начинает с импрессионистического описания Венеции – пленительного и прекрасного города, контрастирующего с жуткой криминальной историей, развернувшейся в Болонье 2 сентября 1902 года. В тот день обнаружили полуразложившийся труп погибшего на пороге собственного дома графа Антонио Бонмартини, которому было нанесено 17 ножевых ранений; жена в тот период находилась на каникулах в Венеции. Благодаря искусной инсценировке следователи поначалу решили было, что граф пригласил в дом куртизанку, а ее сообщник убил и ограбил Бонмартини. Но внезапно брат графини Туллио Мурри заявляет, что графа убил именно он – убил в ссоре, защищая собственную жизнь. Полиция арестовывает одного из сообщников Туллио, доктора Нальди, а затем саму графиню Теодолинду Мурри, дочь известного врача, и ее служанку (любовницу Туллио). В итоге же выясняется, что именно графиня являлась инициатором преступления, а исполнителем стал ее любовник, доктор Секки. Секки умер в тюрьме в 1910 году, а графиня провела за решеткой всего полгода – ее помиловал итальянский монарх. Не только «Матен», но и другие французские газеты немало писали о Теодолинде, эмансипированной просвещенной даме, у которой постепенно созрела мысль, как теперь принято говорить, «устранить» своего супруга, и притом самым хладнокровным образом. Расследование длилась два года, да и сам процесс по делу сильно затянулся. Репортеры цитировали дневники несчастной жертвы, из которых следовало, что жена относилась к мужу весьма прохладно.