Дисбаланс

Да, подобные крайности возникают не везде, но корпоративная логика и модель потребления ведут именно к этой точке.

Аксиома, что место на вершине рейтинга корпораций автоматически переводит их в класс too big to fail («слишком велик, чтобы пасть»), лишь отчасти правдива. При достижении определенного масштаба запас прочности действительно растет по экспоненте: с 2000 года опасность крупного корпоративного провала снизилась вдвое.

Когда достигнута не просто корпоративная независимость, а наоборот, в зависимость поставлены целые экономики, национальные правительства в случае форс-мажора поневоле вынуждены вмешиваться и коллективно спасать идущие ко дну компании. Из-за заботы не об акционерах, а о миллионах клиентов. Тренд на монополизм сделал так, что иногда на рынке не остается альтернатив для их продуктов или услуг. Например, в каком бы кризисе ни оказался Boeing, сложно представить, чтобы событиям предоставили право развиваться самим себе. Поскольку иначе вместе с ним рухнет вообще всё американское авиастроение.

Но чаще ситуации не столь радикальны, и даже у самых именитых корпораций нет абсолютных гарантий от провала или упадка. Потеря качества управления, упущенные тренды, проигрыш в конкурентной гонке, исчерпание лимита роста – примеры любого из этих вариантов есть даже у некогда самых передовых компаний.

В 2007 году телефонный мир делился на Nokia и разную мелочь. От запредельно статусных ранних моделей до первых сетей формата GSM, дисплеев и SMS, камер и 3G компания была пионером, с лучшими инженерами и технологиями. Когда планировали сбыт 400 тысяч телефонов, в итоге их продавалось 20 миллионов. Бренд вошел в топ-5 самых дорогих в мире, его доля достигла 55% продаваемых аппаратов.

А затем менеджмент компании сознательно проигнорировал появление смартфонов. Продолжая делать свои удобные, надежные и дешевые кнопочные устройства, Nokia вдруг стала не крутой. И покатилась по наклонной, закончив карьеру ее покупкой Microsoft в 20 раз дешевле, чем компания стоила на пике.

Или берем Uber. Компания стала нарицательной не потому, что переизобрела такси. Бизнес-модель, которую переосмыслили именно под новые технологии, сделала ее знаменем гиг-экономики. После захвата рынков в 70 странах были достигнуты цифры в 1,2 млрд заказов для 3,5 млн водителей и курьеров в год.

Но ни одной минуты компания не была прибыльной: всё направляя в экспансию, Uber при выручке в $11 млрд имел годовые убытки до $6,8 млрд. Начав монетизировать лидерство, компания стала выдавать мемы с поездкой до аэропорта дороже самого авиабилета.

Идея аутсорса исполнителей, как и стратегия move fast and break things, элементарно копируется. Так что конкурентов Uber не задавил, а воспитал на своих ошибках. С китайского рынка его без усилий выдавил Didi (вдвое ниже тарифы и всё равно много чистой прибыли).

Культовая Apple за свою историю много раз прыгала выше головы, в 2020-м даже став шестой по выручке в мире. Рентабельность вчетверо выше средней по рынку, бренд с узнаваемостью 100%. Своя личная система из гаджетов, сервисов и подписок, выйти из которой нереально. И маркетинговый гений Джобса, который в свое время убедил потребителей в сказочности этой клетки.

Только лимит роста исчерпан, на рынке смартфонов доля закрепилась на 15%, а в онлайн-сервисах конкурируют такие же гиганты. Новых клиентов на планете нет, и держать прежние темпы физически нельзя. При очевидном кризисе идей полагаться только на сохранение лояльности – слабая карта. Впрочем, о психологии потребления – в другой главе.

В схожий потолок уперся Facebook. С 1,9 млрд ежедневных юзеров он долго не имел соперников, посмеиваясь над Google+, Viber или Snap. Но его доходы на 97% обязаны рекламе, и когда все уже подписаны на FB, Instagram и WhatsApp, что дальше?

Переименование в Meta и рывок в сторону метавселенной принес потери в $10 млрд. VR-шлемы доказали, что это тупиковый аксессуар. Один из архитекторов цифровой эры, после достижения пика в 2016-м, не может предложить ничего нового.

Здесь нет конкретных провалов. Просто созданная цифровая среда ускорила процессы не только роста, но и достижения пределов. Потеря инициативы вплоть до выхода из гонки уже занимает не одно-два поколения, а может случиться в пределах десятилетия.

Вопреки видимой конкуренции за конкретно свое место под луной, в целом слой международных корпораций имеет пакет общих интересов относительно условий игры. Потому их можно отнести в отдельную страту и вполне сплоченный центр сил.

Корпоративный формат как инструмент генерации прибыли эффективен. Если взять официальный список живущих миллиардеров, две трети из них имеют состояния, сделанные за последние полвека.

30 лет назад 50 крупнейших компаний оценивались в 5% мирового ВВП, сейчас их вес равен почти трети оборота мировой экономики. Абсурд? Нет, всё это благодаря фондовым спекуляциям, которые попутно подняли богатство класса крупных акционеров на какой-то невиданный ранее уровень.

Дисбаланс даже не в том, что монополизм в итоге всегда опускает планку качества и сам ослабляет свои позиции. И не в том, что пределы расширения достигнуты.

Ключевая зависимость – глобальная модель. Без абсолютного допуска и свободы действий, без принимаемых всеми участниками правил ТНК невозможны. Для существования им необходимы определенные условия. Если точнее – сохранение равновесия в международной экономике.

Высшие институты

Как однополярность мира не привела к однородности, так и международная торговля не получила упорядоченного поля. Доллар стал не универсальной валютой в полном смысле этого слова, а просто промежуточной единицей обмена для национальных валют. И выбранная формула не сказать, чтобы вышла устойчивой хотя бы в одной точке.

Как люди справлялись до явления единого и непоколебимого доллара? У дикарей всё было просто. При медно-золото-серебряном стандарте в царстве-государстве обращалось столько денег, сколько имелось благородных металлов. Схема пусть и не безупречная, но понятная.

Истощение рудников в Испании и сокращение доли серебра в римских монетах в свое время загадочно совпали с последующим падением Римской империи.

Галеоны, поставившие из Нового Света в Мадрид больше 16 тысяч тонн серебра и золота, не учетверили богатство испанских грандов, а девальвировали стоимость и устроили революцию цен.

Великобритания, установившая переводы в Лондон исключительно в металлах, так выдаивала колонии, что этого ей не забудут и не простят никогда.

Несмотря на издержки зависимостей от рудников, доиндустриальный период взрывного роста не показывал, и наличности в обращении в целом хватало. А курсы денег разных стран было понятно, как считать: слиток – он и в Африке слиток.

Система полностью пошла в разнос после Первой мировой. Крах держав, разрыв торговых связей, разруха, экстренная печать банкнот с последующей гиперинфляцией и Великой депрессией. Желание вернуться к порядку было нестерпимым, но что вообще можно сделать без золотого стандарта? Ответ стандартный: стали думать.

Всё решилось не сразу, уже ближе к окончанию Второй мировой. Принципиальный вопрос был – в чём снова считать деньги? В удавах? Попугаях?

На американском курорте Бреттон-Вудс летом 1944 года будущие победители решали, каким будет послевоенное устройство мира. В итоге за якорную точку союзники согласились принять доллар. И курсы 44 стран стали привязаны к американской валюте.

Обоснование вполне разумное: Штаты не имели разрушений на своей территории, а их физическое производство достигло половины общепланетарного. К такому локомотиву грех не прицепиться. Делегация из Москвы, кстати, во всем этом активно участвовала и с решением согласилась, хотя сама позже решила в клуб не входить.

По факту это был возврат к прежней схеме: сам доллар опирался на золото по цене $1 ≈ 1 грамм. Имея на балансе 70% золотого запаса, Вашингтон мамой поклялся по любому запросу этот обмен провести в любой момент для каждого желающего. Тем не менее шаг был радикальный. До того национальные банкноты вне границ своих стран были экзотикой. Тенге или рупии в Париже не принимают.

Далее последовали издержки. В конце 1960-х начался кризис, через доллар американская инфляция и депрессивные настроения волной расходились по всем участникам договора.

Это не могло понравиться никому из подписавшихся под бреттон-вудскими соглашениями. В Европе стали звучать правительственные инициативы об обмене обращающихся в их странах долларов на золото Форт-Нокса.

Поскольку на волне послевоенного роста Европы золотого запаса физически не хватило бы, чтобы обеспечить выросшую долларовую массу, ситуация грозила уйти в совсем непонятное. И в 1971 году Белый дом объявил, что обменивать ни на какое золото он доллары больше не обязан.

Договор расторгнут, что дальше? США по-прежнему экономический лидер, на американской мечте воспитан средний класс, там исток технологий, самая высокая отдача на капитал, лучшие зарплаты и специалисты. Штаты – витрина капиталистической модели, противостоящей «красному блоку».

А еще Всемирный банк выдает в долларах займы, гарантии и инвестиции. Рейтинговые агентства, арбитраж торговых споров – все институты уже сложились в систему и имели очевидный центр.

В 1976 году на Ямайской конференции было смиренно принято обновление формата: резервная валюта остается сама по себе, а курсы остальных валют регулирует рыночный спрос. Доллар становится промежуточным звеном для международных взаиморасчетов, и в нем считают цены на нефть.

Ладно, схема принята. На национальном уровне специально обученные люди в столицах решают, сколько нужно допечатать в свою экономику денег, чтобы вышло пропорционально добавленным активам. А спрос международных агентов определяет относительный курс. Если всё сделать правильно, риски побочных эффектов, вроде инфляции и девальвации, минимальны.

Номинально при расчете играют роль факторы доверия к эмитентам, самочувствия экономик и проводимых политик, размеры ключевой ставки, безработицы, инфляции, динамики ВВП – всё очень серьезно и научно.

По факту на валютных биржах Forex сегодня эквивалент всех наличных в мире оборачивается в течение одной сессии. И это ровно те же азартные игры, что и на фондовых рынках.

Чтобы отдать управление курсом своей валюты (по сути, ключами к экономике) в руки спекулянтов, это надо иметь либо стальную самоуверенность, либо полную неадекватность.

Потому, пройдя через множество увлекательных историй, свободно плавающий курс сохранили всего 16 валют (по какой-то причине в корзину с евро и йенами до недавнего времени входил и рубль). Еще 35 валют плавают в ограниченном стиле. Остальные так или иначе пришли к регуляции, вплоть до жесткой фиксации.

Китай, например, назначает удобный для себя курс юаня. Вашингтон же считает это нечестным конкурентным преимуществом. Но прогнуть Пекин сложно – когда в схожей ситуации Токио согласился на укрепление йены в 1980-е, из последовавшего кризиса не нашел выхода до сих пор.

По идее, балансу мог бы помочь номинальный закон единой цены, вроде «индекса Биг Мака», когда товар в одной стране сопоставим по стоимости и в остальных. Но отчего-то не получается, эту метрику используют исключительно аналитики и статистические агентства, которые показывают, насколько очередная валюта отошла в сторону от нормы.

Следующая проблема: когда внешние потоки идут в долларах, Центробанки вынуждены отслеживать свои торговые балансы. Когда не сходится, докупать те же доллары на бирже, покрывая разницу между входящими и исходящими потоками. Это не только трата золотовалютных резервов; в подобных условиях своя валюта пропорционально слабеет.

Здесь очередное противоречие. Слабая валюта – это не всегда однозначно плохо. Экспортеры при обмене получают больше выручки и гандикап перед иностранными конкурентами, доходы бюджета от налогов тоже растут.

Удорожание импорта поощряет переход на отечественные заменители, что стимулирует экономику, увеличивает занятость и доходы, а также положительно влияет на национальный рынок капитала. Делаем сноску: если замещения нет, а начинается просто его удорожание, проблемой становится инфляция издержек. РФ уже не раз ощутила на себе подобное лично, но проблема это общая.

Когда подобную тактику решают применить синхронно дюжины экономик, это выглядит идиотизмом: никто не выиграет при одновременных девальвациях. Но в 2008 году развитые страны, чтобы поддержать экспорт и производство, начали активное ослабление.

Поскольку это традиционные стратегии роста для развивающихся стран, то подобная низость вызвала от них ответные шаги, что привело к валютным войнам. Самая активная в плане возмущения и встречного снижения Бразилия создала сама себе гиперинфляцию.

Уникальность США в том, что колебания валютных курсов, которые принуждают чужие Центробанки к суете, идут только на пользу американской экономике, направляя бегущий из нестабильных экономических регионов капитал в привычные и устойчивые гавани Штатов. Великая депрессия, Чёрный понедельник и ипотечный кризис могут ставить рекорды. Но даже рекордные 10% американской годовой инфляции по сравнению со 100% у какой-нибудь турецкой лиры подкрепляют уверенность, что при конце света США всё равно упадут последними.

И это дисбаланс самоподдерживающийся. Из пяти главных характеристик годности валют (емкость рынка, ликвидность, признание, транзакционные издержки и стабильность) доллар лидирует во всём. Его можно продать и купить в любом объеме с минимальными издержками. Нет никого и близко на полноценную замену.

Роскошью создавать из воздуха универсальные деньги, которые при этом будут принимать в других странах, до доллара не обладал еще никто. Искушение было слишком велико.

Понятно, что эмиссия здесь сервисный инструмент, работающий на обслуживание международной экономики, которая еще в начале этого века сохраняла красивые темпы роста.

Но если на момент распада социалистического блока и перехода к однополярному миру в обращении было $3 триллиона, то к 2019 году объем превысил $15 трлн. В пандемию предохранители вообще выключили, добавив почти $6 триллионов за два года.

Естественно, экономика пропорциональных скачков не совершала. Рассинхронизация с реальным сектором стала всё более заметной.

В долларах продолжают считать цены на сырьевых биржах и основные активы, в нем же распределяют инвестиции. Даже самые лояльные элиты не брезгуют долларом: деньги не «всехние», они чьи-то, а заграничные счета при наличии внутренних рисков считались безопаснее.

Но диспропорция стала бросаться в глаза, и процесс сокращения зависимости от доллара начался около 15 лет назад, когда его доля ненавязчиво стала сокращаться в сделках, золотовалютных резервах и ценных бумагах.

Да, в нем всё еще 56% мировых валютных резервов и 84% торговых контрактов (примерно столько импорта-экспорта включают цепочки, идущие через США, ЕС и Японию), но динамика падающая.

С другой стороны, пока не ясно, как вообще настраивать обменный курс без привычных пар вокруг доллара.

Курс чешской кроны к алжирскому динару это не отдельная ветка биржевых валютных операций. Они оба торгуются относительно доллара, а при случающихся внешнеторговых расчетах используются используются именно эта метрика.

Отсюда возврат к другому стандарту, привязка валют к материальному носителю – вопрос, выходящий за рамки просто смены значка в обменнике.

Кстати, уход от статуса резервной валюты – в интересах одной из соперничающих сил внутри Вашингтона. Для консервативного направления гипертрофированный финансовый сектор мешает реальной экономике. Отвечающая за доллар Федеральная резервная система – вообще отдельный диссонанс в песне свободы.

Согласимся, институт своеобразный, не зря его основание стало скандалом, обнулившим почти единодушное вековое сопротивление элит Нового Света против переноса сюда европейских практик. Один из отцов-основателей США Томас Джефферсон писал: «Если американский народ позволит банкам контролировать эмиссию, это будет опаснее для свободы, нежели чужие армии».

По Конституции США право эмиссии оставалось за Конгрессом вплоть до 1914 года, когда по инициативе свежеизбранного президента Вудро Вильсона функция выкупа долговых бумаг Правительства вдруг перешла к ФРС, и ей же отданы полномочия заказывать у казначейства печать наличных для банков.

Отличие от обычных Центробанков в том, что, несмотря на название «независимое агентство Правительства США», с самого начала эта контора была сугубо частной. Список первых пайщиков включал дома Ротшильдов, Морганов, Варбургов, Кунов, Лебов и прочих уже упомянутых. Дело здесь даже не в фамилиях, просто бо́льшая часть их капиталов уже тогда были внешними.

Денежно-кредитную политику ФРС с того времени и до сих пор определяет комитет из 12 человек, реальный отбор в который и механизмы принятия решений – закрытая информация.

Сам Вудро Вильсон что-то понял и на закате жизни горько отметил: «Мы находимся под властью долгов, всё, что делаем, теперь в руках нескольких человек. Это самое безвольное и подконтрольное правительство в цивилизованном мире». Думаю, ему было бы интересно посмотреть на ситуацию в развитии.

Кстати, насчет исполнения функций как резерва ФРС тоже мимо. Как такового его там нет: отчисления банков в фонд на порядок меньше текущей бюджетной дыры. И стремления кого-то спасать ни разу не наблюдалось, практика обратная: при падении рынков выкупать активы на дне их цены. Бесспорно, это выгодно для акционеров, но несколько противоречит озвученным задачам.

Если с денежными потоками и долларом всё как-то криво, что вообще с наднациональными институтами, которые должны международную ситуацию направлять и балансировать?

Например, Международный валютный фонд – это глобальная страховая служба. Он призван выдавать срочные кредиты странам с проблемами, которые без внешней подпитки не решить. Ежеквартальные рейтинги и прогнозы МВФ – один из признаваемых всеми ориентиров.

У фонда вполне весомый капитал – более триллиона долларов. Ставки вполне привлекательные, иногда почти нулевые. Одна большая дилемма для обращающихся за помощью: в нагрузку идут предложения, от которых невозможно отказаться.

Условия для искателей кредита одинаковые: переход к свободному рынку, урезание госрасходов, повышение налогов, либерализация торговли и максимальная приватизация организаций, управляемых государством. Производство, инфраструктура, добыча, ЖКХ: не важно, как и почему Правительство когда-то взяло их под свой контроль; для МВФ принципиально, чтобы оно сняло их с баланса.

За результаты реформ МВФ никогда не берет на себя ответственность. Есть предположения, почему.

Предлагаемые программы линейны, ведут к потере производства и занятости, а главный удар всегда принимают нижние слои населения, после чего социальная обстановка обостряется в 99% случаев. На условно удачные примеры Южной Кореи и Иордании приходятся сотни провалов разной степени тяжести.

Греция после трех раундов займов избежала дефолта, но, по мнению самих греков, лучше бы не избегала. В Латинской Америке реформы привели к двум десятилетиям проблем. В Танзании – к распространению СПИДа из-за урезания расходов на медицину. После кредита Мексике фермеры разорились от отмены субсидий и пришли к выращиванию всякого запрещенного и торговле им. Но всё меркнет по сравнению с Руандой. За кредит в $200 млн эта страна обнулила свой аграрный сектор, что сыграло свою роль в том самом геноциде между хуту и тутси.

При этом, вне зависимости от результата, возврат кредита МВФ в приоритете, а выплаты должны идти в долларах, и всё ведет к ориентации экономик на экспорт, чтобы собрать нужную валюту, работая на упрочнение зависимости как от доллара, так и от глобальной экономической модели.

Позиционируемый как центр мировой экспертизы, МВФ копипастит экономические доктрины, даже когда они раз за разом разбиваются о стену реальности. На протяжении трех десятилетий он не смог предугадать ни одного кризиса.

Спектр последствий (от дефолтных циклов до коллапса) в обмен на кредит под сиюминутные задачи сильно подрывает аргументы следовать рекомендациям МВФ. И наоборот, подкидывает мысли о штаб-квартире организации в кратере вулкана и директором в кресле с котом на коленях.

Но если смотреть не сами сценарии, а используемые метрики, складывается впечатление, что это хуже, чем преступления: это ошибки.

Используемые инструменты оценки экономик сами по себе относительно новые. Еще до начала девяностых даже сам термин ВВП не использовали.

Раньше основным считался валовой национальный продукт, ВНП. Это стоимость товаров и услуг, произведенных и проданных за период, с подсчетом добавленной стоимости на каждой стадии переработки (не путать с прибавочной стоимостью по Марксу).

Второй способ – посчитать сумму расходов на конечное потребление, инвестиции, запасы, недвижимость, ресурсы и экспорт. И третий – по сумме всех доходов резидентов и нерезидентов в стране, прибыли всех отраслей и налогов на производство и импорт.

Можно упустить перекос отдельных секторов, но если все три показывают схожую статистику, всё считается достоверным.

Переход на измерение ВВП добавил постиндустриальные поправки, где объективности меньше.

Это настолько бросается в глаза, что ввели поправку паритета покупательной способности (ВВП по ППС). Например, на один потраченный $1 в США аналогичный заказ в РФ будет стоить ₽30, а в Китае ¥4, что сильно не совпадает с валютными курсами. А значит, и все используемые сравнения «блуждают в тумане». Если считать по ППС, экономика Китая давно первая с $35 трлн, у США максимум $27 трлн, у Индии $14 трлн, четвертая РФ с $6,4 трлн.

Но поскольку сравнение ВВП играет роль в движении активов и инвестиций, соблазн слишком велик: грех МВФ в том, что они описывают реальность такой, какую они хотели бы видеть, а не какая она есть.

Всемирная торговая организация была призвана следить за открытостью трансграничной торговли. Единые правила гарантируют справедливые условия для всех членов. Со времен первого соглашения объемы мирового обмена выросли в 25 раз. Штаб-квартира в Женеве вынесла более 600 вердиктов против нарушителей, причем членство в ВТО делает их обязательными для выполнения.

Только оно не работает. Девятый раунд согласования правил ВТО стартовал в Дохе в 2001-м и длится до сих пор. Условно развитые страны настаивают на том, что конкурировать надо честно: никаких преференций быть не должно. Развивающиеся редко интересуются одинаковыми условиями для Британии и Габона.

США, получив рекордные 120 решений не в свою пользу за торговые барьеры, демпинг и субсидии, просто блокировали назначение судей в апелляционный суд. То есть номинально организация есть, и ее правила продолжают распространяться на всех остальных участников, только добиться через нее равновесия в международной торговле больше нельзя.

В подобной предвзятости и несоответствии задачам можно уличить любые структуры управляющей надстройки. Когда аналитические агентства показывают горизонт предвидения не более полугода, тому есть вполне объективные причины: слишком много переменных. Но они продолжают выпускать среднесрочные и долгосрочные прогнозы до пяти лет вперед!

И здесь нет противоречия, если сделать поправку на их основную функцию: инициация самосбывающихся прогнозов. Ни одного кризиса они ни разу не предугадали, поскольку являются частью системы управления, а не источниками объективных данных, исправно дающими установки на события, которые очень хотелось бы увидеть.

Рейтинговые агентства Standard&Poors, Moody's и Fitch оккупируют 95% экспертизы частных компаний. На основе их оценок перемещаются инвесторы и капиталы. Разница по кредитным ставкам между выдаваемыми ими рейтингами ААА и А не просто наглядна, она определяет победителей. Провальные В и мусорные С даже упоминать неприлично.

Насколько оценки работают? Под их присмотром хай-тек-рынки США достигли 60% капитализации от всех компаний планеты и только в этом веке падали в цене минимум вдвое уже три раза, имея перед тем безупречную репутацию и радужные прогнозы.

Другие рейтинги, вроде MSCI, могут не только поощрять компании, но и держать их в узде. Всего две дюжины крупнейших из зафиксированных ESG-скандалов принесли полтриллиона долларов потерь компаниям из S&P 500.

Требования к международным компаниям в виде найма директором гея и негра перешли линию между бредом и оскорблением. Но ситуация, когда из-за нужных слухов или полезных активистов валится цена акций, принуждает даже самый большой бизнес следовать подобным правилам.

Уязвимость очевидна: значимость оценки вызывает искушение на нее повлиять. Это не обязательно подлог, просто точечная настройка учитываемых показателей вполне позволяет хакнуть систему.

Индекс Doing Business от Всемирного банка в свое время стал самым авторитетным источником для принятия решений иностранными инвесторами. Повышение позиции в нем стало самоцелью для большинства вполне суверенных стран: более 70 создали комитеты по улучшению показателей, где «добавить макияжа» оказалось технически вполне выполнимо.