Каменный Пояс. Книга 1. Демидовы
- -
- 100%
- +
Хозяин загнал медведя на казенник и посадил на цепь.
– Вот идол! – восхищались потесные. – Зверя покорил!
– Ну, что, варнаки, будете еще баловать? – Демидов утер с большого лба пот и бросил дубину под скамью.
Под вечер на струги грузили пеньковые веревки: славны посады Нижнего доброй пенькой. В чугунках на костре работные варили окских щук и окуней. Приятно пахло дымком.
Разбитной Еремка сварил уху и заботливо угощал Сеньку:
– Ты, мил-друг, крепи тело.
Мимо стругов величаво шла Волга, по тихой воде шли круги: играла рыба. В темном небе сорвалась и черкнула золотым серпом падающая звезда. Еремка, заглядывая Сеньке в глаза, сказал задумчиво:
– Вон и звезды горят, и рыба играет, а людишки несчастливы. Зверье! Ты, мил-друг, о девке тоскуешь? Не забыть. Любовь – она крапива стрекучая…
Сенька перестал есть, положил ложку; лицо его потемнело:
– Сбегу, а Демидова зарежу!
– Осподи Исусе, воля твоя, – перекрестился Еремка. – Что ты говоришь? Ты послушай, мил-друг, что я тебе скажу, а ты на ус наматывай. Вот ты Никиту Демидова зарежешь, а на его место Акинфий…
– Этот мое счастье сгубил! – угрюмо ответил Сенька.
Еремка оглянулся:
– Наше счастье бояре да дворяне потоптали. Какое счастье кабальному? Надо, мил-друг, всем скопом за счастье подняться. Одному человеку свое счастье не уберечь. Ты, мил-друг, гляди глубже…
Кузнец внимательно посмотрел на Сеньку и замолчал; рядом прошел стражник с плетью. На берегу гасли костры. Озорной малец вывернул на угли котелок воды, над костром поднялся белый пар. В речной воде отсвечивали темно-синее небо да звезды. На заокской стороне перебрехивались псы да ночные сторожа колотили в колотушки…
2От Нижнего Новгорода демидовские струги плыли по Волге-реке. Вода шла бойко, над коренной поднялась высоко; струги бежали быстро. По берегу из Понизовья с бечевой, с натужной песней шли бурлаки. Приказчики у рыбаков добывали Демидову стерлядь, варили уху. Хозяин обеспокоенно расхаживал по стругам; на них появились хворые люди, исходили животами. Приказчики кормили людей порченой рыбой. Вечером, когда приставали струги, на берег сносили мертвых, хоронили наскоро, ставили рубленый крест.
Мимо прошли волжские городки – Васильсурск, Козьмодемьянск, – далеко синели главки их церквей. На высоких буграх промелькнули Чебоксары; по берегу стояли палатки, горели костры, раскинулся воинский лагерь. Народ кругом – чуваши, марийцы, татары – волновался; для усмирения царь Петр на берегах Волги держал ратных людей.
Под Казанью на берег вышли татарки, глаза у них печальны, сами стройны. Еремка вздохнул и сказал Сеньке:
– Хороши девки, да нехристи.
Сенька стоял прямо и легко; ноги отошли, обрели силу. Над Казанкой-рекой на крутых ярах высился кремль с резными башнями. На холмах – серые домики посадов, вокруг деревянные стены. На посадском торжище бойко шла торговля. Смышленые татары звонко зазывали, предлагая товар. В приволжских окраинах народ голодал, и видел Сенька, как на струг взобрался чуваш с девчонкой. Была она хороша, ясноглаза, с льняными волосами и тонким станом, а лица у отца и девчушки землистые: голод не тетка. Демидов в голубой рубахе сидел на скамье и разглядывал девчонку. Чуваш упал перед ним на колени:
– Купи, бачка, хороший девка…
Девчонка дичилась, глаза уставила в землю, на ее ноrax – тяжелые лапти. Демидов посмотрел на ребенка, нахмурился:
– Что я с нею делать буду? Ковать да копать руду ей не под силу, а когда из нее работница выйдет – жди! Не надо мне робят. Уходи отсюда…
Чуваш долго стоял на берегу, надеясь, что Демидов раздумает. Ясноглазая девочка подбирала на берегу камешки, играла.
Кабальных и кузнецов на берег не отпустили. Демидов съездил к воеводе. Казанский воевода пожаловал сам на струги и архиерея приволок. Воевода ходил в боярском кафтане – по бархату золоченая расшивка; от грузности воевода пыхтел.
Демидовские приказчики под локотки воеводу на сходнях придерживали. У архиерея лицо бабье, на рясе – серебряный крест. Постукивая по сходням посохом, архиерей взошел на струг сам.
Демидов угостил знатных казанцев стерлядью, наливками. Воевода пил молча, скоро огруз и опечалился. Архиерей после каждой чары сладко причмокивал и умильно глядел на Демидова; покачивая головой, хвалил:
– Ну и знатная у тебя наливка.
Хлебая уху, архиерей возгласил:
– Сегодня среда, день постный – стерлядь дозволяю.
Демидов вызвал Сеньку Сокола. Кабального поставили перед столом.
– Ты, ядрено-молено, кабальный, спой постную песню!
Сенька не шелохнулся, опустил руки, цепи лежали у ног.
Тряхнул кудрями:
– Я не шут, не потешный, хошь и кабальный.
Воевода рот раскрыл, жадно ловил воздух. Прохрипел:
– Демидыч, колошмать вольнодумца!
Сокол под битьем молчал, это воеводе понравилось.
Сам Демидов поднес кубок Сеньке. Не глядя на хозяина, Сенька выпил, утерся и пригрозил Демидову:
– Берегись, хозяин, сбегу – зарежу за батоги!
Демидов, не хмельной, – не пил, – сдвинул брови, пожаловался:
– Когда ж я того дьявола уломаю? Ни батоги, ни ласковое слово не помогают. Волка и то приучают…
Архиерей, опершись о посох, вздыхал:
– Ох, господи…
Опустилась прохладная ночь; на берегу шелестел листвой ветер. На струге зажгли фонарь, сработанный из бычьего пузыря. Свет был тускл, скуден. На берегу все еще сидел чуваш, и девчонка, покрытая сермяжкой, спала тут же.
Демидов под руки свел со струга воеводу и архиерея.
– Бачка, – крикнул чуваш, – бачка, купи девку…
– Отстань, пес, – выругался Демидов.
– А сколько девке годов? – приостановился воевода.
– Двенадцать, бачка. – Чувашии снял шапку и подошел к сходне.
Воевода подумал и посоветовал Никите:
– Купи, купец, девку, сгодится.
На берегу у погасших костров храпели бурлаки; над водой кружил ветер. Побитый, осатаневший от ненависти, Сенька лежал у борта струга и смотрел в бегучую воду: «Утопиться, что ли?»
Рядом сидел Еремка и, словно угадывая его мысль, сказал:
– Ты, мил-друг, головы не вешай. Отпороли, ништо. Оттого ярость лютее будет. Вот оно как…
Утром на зорьке снялись с якорей и отплыли к устью Камы, где Демидов полагал отгрузку…
По берегу шли кудрявые сады, мелькнули обширные села: Нижний Услон с приветливыми рощами, с поемными лугами; между двух гор в зеленой долине лежала Танеевка. Про те горы ходили сказы о разбойничьих ватагах, которые гуляли по Волге. Величаво прошла Лысая гора: сторожит берег и клады Разина.
Волга, убегая вправо, широко разлилась, сверкала серебром, легкий туман дымился над водами; вольная река торопилась в лиловую даль. А слева надвинулись глубокие воды Камы-реки. Долго бежит Кама рядом с Волгой, не хочет слиться. Воды ее темны…
Вот и устье!
Струги стали на якоря, сгрузились. Кабальных и крестьян сбили в ватаги, назначили старост. Больных усадили на телеги.
Сенька шел пошатываясь, лицо осунулось.
Демидов усадил кузнецов на подводы и уехал вперед: торопился на Каменный Пояс.
Прощаясь, Еремка обнял Сеньку крепко:
– Ты, мил-друг, прирос к моему сердцу. Помни: в беде я первый помощник тебе… Выручу!
Пошла бесконечная сибирская дорога. Скрипели телеги, у кандальников позвякивали цепи… Люди от тоски, от тягот запели унылую песню. Позади в последний раз мелькнули и исчезли синие воды Камы.
Глава восьмая
1Акинфий Демидов и приказчик Мосолов давно уже отправились на Каменный Пояс. Всю дорогу они поражались просторам и богатствам нового края. Путь лежал через Башкирию, в ней пошли увалы и горы; с каждым днем горы становились выше, суровее, боры и лесные чащобы – непроходимее. По сибирской дороге встречались станы кочующих башкиров. Башкиры – народ крепкий, смуглый и храбрости немалой, а живут бедно. Башкирские сельбища, которые видел Акинфий, представляли собой неутешительное зрелище: жилье убого, грязно и дымно; осенняя непогодь местами разметала и разбила крыши. По пастбищам бродили табуны, и в них отгуливались добрые кони и кобылицы. По Каме и речным рубежам, для охраны границ, стояли русские крепостцы и острожки. Пади рек перекапывались рвами и валами, под защитой укреплений селились служилые люди. В лесистых местах встретились Акинфию засеки, и опять же сторожевая линия укреплялась городками, острожками, проезжими воротами да башнями, а то просто лесными завалами. Горные заводы, построенные русскими воеводами, подступили вплотную к башкирским землям и переходили рубежи. Воеводы не стеснялись, самовольно занимали башкирские земли. По долинам Каменного Пояса распространились русские посельники, бежавшие от тяжкой опеки царских людей и помещиков на вольные земли. А земли по склонам Каменного Пояса шли черноземные, с дремучими лесами и рыбными озерами…
Демидовский обоз передвигался ходко: торопился Акинфий к жалованному заводу и землям. Жадный Мосолов разжигал Акинфия:
– Земли не огребись, народишко кругом к хозяйским рукам не прибранный. Послал вам с батей Господь Бог жатву обильную. Эх, кабы мне такие просторы, я бы заглотал все…
Бывший купец с завистью поглядел на Акинфия, тот усмехнулся и спросил:
– И не подавился бы?
– Ничего. Все прибрал бы, к таким делам я ненасытный. Да и так я прикидываю: не обидите меня с батей за мою службишку…
– Не обидим, но то знай: хапать без спросу не дам, повешу! – Лицо Акинфия было строго и жестоко.
Купец подивился в душе: «Эк, быстрый какой! Сам хапуга из молодых да ранний, а другим ни крошки». Однако лицо Мосолова расплылось в улыбку:
– Да ты что, Акинфий Никитич, напраслину на меня возводишь. Я, как пес, добро ваше оберегать буду. Увидишь сам…
Мосолов быстро и толково выполнял наказы Акинфия, глядел ему в глаза. Дорога дальняя и тяжелая – кони уставали, и Мосолов менял коней у башкиров за негодную мелочь, а то просто арканил скакунов в табунах, башкирским табунщикам бил лица в кровь и грозил:
– Я человек царский, мне все можно. Другие радовались бы чести, что коней их беру, а они воюют… Ух ты!
Башкиры по улусам кляли хапуг; старая обида еще не отошла. Осторожный Акинфий предупреждал Мосолова:
– За ловкую хватку хвалю, но ты потихоньку, без шума, а то нам же пребывать в этих краях…
– Это ты верно, Акинфий Никитич, – соглашался Мосолов. – Ух и разум у тебя большущий…
На возах ехали бойкие московские мастеровые – народ разбитной, песни пели. На последней подводе сидели тульские старики: пушечный мастер и доменщик. Каждый думал свою думу. Доменщик, жилистый, с умными глазами, указывая на глухие боры и серые шиханы, восторгался:
– Ну и край! Сколь я на своем веку домниц возвел! Сколько железа из руд в них наплавили! Мастерство мое старинное и для отчизны потребное, только беда – на купца робим! Сбежал бы, кабы не любил свое дело!
Рядом с ним на подводе сидел пушкарь, легкий, веселый старик. Он радовался солнцу, птичьим голосам, лесному шуму.
– А я пушки лажу, голубушек роблю! – ласковым голосом отозвался он. – В нашем роду все пушки да ядра лили. Пушки сробить – большое дело, мил-друг! Нет больше радости, когда выйдет пряменькая, гладенькая, крепенькая! Обточишь ее, милую, и сдашь для обряженья. А когда обрядят да на поле заговорит пушечка-голубушка, душа возрадуется! Эх, мастерство, мастерство – радость одна, только оно и веселит!.. Эвон, глянь, сколь важен стал хозяин! – кивнул он в сторону молодого Демидова.
Ехал Акинфий впереди обоза на сером коне, сидел он ловко, легко. Глядя на его широкие плечи и тугую загорелую шею, доменщик сказал:
– Ишь, вылетел стервятник из гнезда родительского. Сердцем чую, высоко взлетит!..
В горах долго погасал закат, вечер стоял тихий, ясный; синели ельники; на озерах шумно хлопотали гусиные стаи…
После долгой дороги, наконец, распахнулась долина, в ней заводский пруд; поблескивая, он уводил верховьем за лесистые скалы. На берегу пруда дымила домнушка.
– Вот и Нейва-река! – Акинфий натянул поводья, и конь медленно пошел под гору; взор хозяина холоден, на переносье легли две глубокие складки. За хозяином с горы потянулся длинный обоз; все притихли, присматривались к новым местам, где приведется ладить свою жизнь. Кругом вздымались дикие горы, наступали хмурые леса. Среди них заводишко выглядел бедно: серые приземистые строения, каланча – все было убого. В этот тихий вечерний час солнце опускалось за горы, над прудом таял темный дымок домны.
Нового хозяина встретили грязные, лохматые псы. Хрипло пролаяв, они лениво отошли под навесы. Рабочие у штабелей, поснимав шапки, с любопытством глядели на приезжих. Склонив нечесаные головы, путаные бороды, они глядели угрюмо, исподлобья.
Акинфий соскочил с коня и прошел в контору. В ней за тесовым столом сидел остроглазый писчик с жидкой косицей на спине и, потягиваясь, до слез зевал.
Акинфий по-хозяйски шагнул вперед:
– Эдак от лености скулы свернешь. Эй, малый, где управитель тут?
Канцелярист поскреб затылок:
– Я тебе не малый, а писчик. Вот кто я… Да ты, супостат, отколь взялся да что кричишь? Чего доброго, дьяка взбудишь…
Управитель Невьянского казенного завода, подьячий Деревнин, четвертый день тянул хмельное. Пьяный, опухший, он валялся за перегородкой на скамье и храпел. Акинфий шагнул вперед к столу, схватил писчика за косичку и выволок на середину горницы:
– Ты, крапивное семя, сгинь отсель. Отныне конюхом жалую, за нерадивость пороть буду. Понял?
– Ой, это как же?
– Брысь! – Демидов сжал кулак, писчику страшно стало, екнуло сердце, мигом юркнул из конторы, перекрестился:
– С нами крестная сила! Может, бес, может, оборотень. Ох ты!
На заводскую площадь стягивались подводы, и проворный Мосолов, ругаясь, выстраивал их полукружьем. Рабочие люди, побросав работы, сбегались к табору. Приезжих окружили заводские бабы, ребята лезли с расспросами. Московские мастера раскладывали костер; площадь была обширная, строения редки и крыты дерном.
Акинфий Демидов прошел за перегородку, сволок со скамьи пьяного подьячего. Тот пучил осоловелые от хмеля глаза, отбивался.
– Разбойники! – ревел подьячий.
– Закрой хайло, очухайся, – тормошил Акинфий пьянчугу.
Подьячий понемногу пришел в себя, громко икал и плевал в бороду.
– Бороду утри! – гаркнул Акинфий. – Разговор будет о царском повелении.
Хмель разом соскочил с подьячего, он с досадой вытер рукавом бороду и уставился на Акинфия:
– Ну!
– Вот те ну! – Акинфий достал из холстинки царскую грамоту о жаловании Демидовых Невьянским заводом, бережно развернул ее! – Читай!
Подьячий выпучил глаза; бороденка его прыгала, тревожили мысли: «Вот коли дознаются о заворованных деньжонках… И нанесла нелегкая…»
Акинфий по-хозяйски распоряжался:
– К завтрему приготовь сдачу; завод принимаю я. Где, как и чего, досконально выложь. Сейчас ночлег себе ищи в другой избе, тут на первое время размещусь я.
Подьячему и перечить не было времени. Акинфий прошел к порогу, с силой распахнул дверь и гаркнул на всю площадь:
– Мосолов, бабенок сыскать, полы умыть да пакость всякую отсель убрать…
Не успел подьячий обдумать обо всем, как проворный демидовский приказчик пригнал из обоза двух ходовых крепких молодок. В руках у них ведра с водой и мешковина; подолы засучены. Курносая поломойка заголосила:
– Ты, приказный, уходи, а то хлестать будем! – Молодка опрокинула ведро на пол – разлилась лужа. Подьячий, косясь на озорных женок, отступил к двери: «Ох и наваждение, Спасе…»
Молодки бросились счищать со стола и скамеек грязь, терли, мыли, по избе гул шел…
Акинфий обошел завод, по пятам его ходил приказчик Мосолов. Оглядели плотину: вода размывала насыпь, у плотины стояли низкие, закопченные сажей заводские строения. С глухим шумом двигались водяные колеса; в каменном здании постукивал обжимный молот. Вдоль пруда тянулись бревенчатые избенки с натянутыми в окнах пузырями. На площади валялось и ржавело выплавленное железо: не успели по санному пути вывезти с завода. В заводских строениях все строено наспех, шатуче и уже разрушалось.
– Плохо, – пожал плечами Акинфий. – Эк, до какого разора завод довели.
На другой день Акинфий Никитич Демидов принимал завод. Хрипатый с перепоя подьячий путал, хитрил, тут же вертелся быстроглазый писчик. Акинфий недовольно хмурил брови. Навалившись крепкой грудью на стол, он недоверчиво поглядывал на бумаги и цифры; подьячий водил по ним перстами и сладкоречивым голосом усыплял Акинфия. Демидов час-два терпеливо молчал, приглядывался к подьячему; тот в душе уже ликовал: «Хвала Богу, проехало». Но тут Акинфий придавил пальцы подьячего:
– Полно врать, дьяче… Металла большие недостачи насчитал я. Зоришь завод… Сегодня тебя и писчика отсылаю в Верхотурье к воеводе, – пусть разберется с вами, какой разор чинили тут, а мне некогда.
Акинфий сгреб бумаги и сунул их в ящик.
– Хватит с вами лясы точить. Сбирайтесь в дорогу!
Подьячего и писчика усадили на подводу и отослали в Верхотурье.
Мосолов подал Серка хозяину; Акинфий легко вскочил в седло, конь шатнулся под могучим телом. Акинфий объехал соседние увалы, в развалах кучами лежала наломанная руда. В горы не было колесных дорог; с вершин открывался простор, кругом шумел дремучий лес…
Возвратясь с объезда, Акинфий отобрал скорых на руку кузнецов, они сварили плотницкие топоры. Наказал хозяин рубить избы, делать заплоты; ходили рабочие после заводской работы косить в лугах сено: напасали корму для скотины. Доменный мастер возводил у плотины новую домну. Поднимался старик до восхода солнца – на пруду еще дымился туман, на поникших ветвях ивняка блестела роса – и весь день-деньской хлопотал на стройке. С лесов старику открывался пруд, лесистые горы и весь завод, кругом копошился народ; мастеру становилось весело, и он покрикивал подручным и подносчикам камня:
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Примечания
1
Фузея – мушкет, ружье.
2
Глыбовая руда – бурый железняк.
3
67 копеек.
4
Свейское – шведское.
5
Багинет – штык.
6
Во второй половине XVI века Тула и окружающие районы представляли сплошной укрепленный лагерь. Для обережения от татарских наездов была устроена особая засечная полоса – ряды полусрубленных, «засеченных» деревьев, отсюда и само название «засека». Малиновая засека тянулась к юго-западу от Тулы.
7
Тать – вор, хищник, похититель.
8
Пить ртом табак – курить. (Уложение царя Алексея Михайловича.)
9
Стрекава – крапива.
10
Потес – рулевое весло на струге.
11
Потесный – рулевой.