Гравитация как неизбежный феномен. Частный случай внезапной рефлексии

– Слышь, нытик-паралитик, а чё ты телегу не всю двинул? Чё не рассказал, как кенты его проснулись и начали…

– Замолчи, Хамло! – раздался надрывный голос Нытика, – И прекрати этот идиотский смех! Тут ничего смешного, тут мысль!

– Хренисль! Ладно, не ной. Раз не хочешь, тогда я доскажу, точнее – напомню, все и так знают, чё там дальше было. Короче, вышел этот придурок из магазина с двумя хот-догами, с парой бутылок воды и сигаретами. А Наш, короче, уже типа уехал, но кореша его, которые проснулись, пока он бакланил   с дурачком, уговорили его тормознуть и взад метнуться. Ну чё, скука пацанов взяла, а тут такой крендель. 

– Прекрати, сволочь!

– Да нет, пусть уж продолжает, там интересно дальше, – заступился за Хамло Красавчик. 

– И я как-то подзабыл, пусть напомнит, – поддержал Сотона.

– Не желаю вас знать, уроды!

Раздался общий смех.

– В общем ребята сначала ему предложили пятихан за то, что он пять сигарет подряд скурит, – продолжил Хамло, – Скурил ведь, дебил, хоть и блевал потом под дружный перегарный ржачь. Потом предложили ему косарь, если он стакан водяры залпом накатит. А он – хоть базарил, что не пьёт – реально взял и накатил. Позеленел сразу, зашатался, хот-доги свои выронил, плюхнулся на жопу и прямо на себя давай блевать. Короче, базальга весёлая вышла, пацаны поржали, на телефоны всё сняли, забашляли этому оленю да уехали. А он так и остался сидеть потерянный, заблеванный, зато походу счастливый до жопы! Полторашку ни за хрен поднял!

Хохот возобновился, но быстро стих и ненадолго наступило молчание, прерываемое тихим всхлипыванием. 

– Да-с, спасибо господин-товарищ Хамло, насмешили. Хотя, как говорится, и смех здесь и грех. Ну-с, есть у кого ещё что добавить?

– Можно бы и добавить. 

– Прошу вас, мсье Сотона.

– Все эти сопли про счастье – чистый идеализм и пустословие. Все знают – счастье это результат электро-химических процессов в мозгу и в ЦНС, и побочного действия  известных гормонов, так что не надо тут романтизировать попусту. 

– У вас всё? Отлично-с. Ещё кто-нибудь?! Ну, нет, так нет. Ой, глядите! У нас тут, смотрите-ка, какие-то хулиганы по карманам шарят.

– Гопники вездессущие. 

– Сотона, зачем два эс?, – спросил было Красавчик, но осекся, – Хотя…

– Куда он драться? Их три штуки… – испуганно прощебетал Нытик.

Трое неизвестных неопределенного вида, с фотороботами полицейских ориентировок вместо лиц, которых, впрочем, было все равно не разглядеть во мраке ночи, действительно суетились возле почти бессознательного тела. Троица совершала обычный ночной моцион по району, возвращаясь по домам с очередного подъездного сборища, и кому-то из неё приспичило в туалет. Он, стало быть, в кусты, а там – здрасьте – почиет наш человек в самом невыгодном виде. Без сомнений, это настоящий подарок судьбы для лиц, ведущих асоциальный образ жизни.

В общем, часы сняли быстро, да и огромный золотой перстень подался легко, а вот когда полезли по карманам, тут бездыханное тело активно начало подавать признаки жизни. И ещё какие. Человек наш был не из маленьких, здоровый кабан, к тому же трусом никогда не считался, имел разряд по боксу, да и алкоголь делал из него просто само бесстрашие. Ещё не открыв глаз, человек, проснувшись, схватил мертвой хваткой ручонку, что лезла ему во внутренний карман пиджака, и с такой силой дёрнул её в сторону, что тщедушное тельце, из которого эта ручонка росла, снарядом онагра полетело в кусты.

Двое остальных сначала растерялись и стояли без движения, а человек, с трудом опершись на руки и еле подняв опухшие веки, глядя безумными глазами в ночь проревел:  «Вы что, суки, жахнуть меня…». Тут его вопрос прервался из-за внезапного удара ногой, что пришёлся вскользь по левой стороне лица. Человек, однако, обманув надежду нападавшего, не упал, а наоборот, встрепенувшись, начал подниматься на ноги. Да уж, даром, что мертвецки пьян, жадность и яростная готовность защищать своё вдохнули в него настоящие сверхспособности. Завязалась возня, отдаленно напоминающая драку, в которой трое неспортивного вида лиц старались набить лицо одному, но уж больно огромному для них человеку.

Казалось бы, пьяные вопли и нецензурные выкрики, сопровождавшие это ночное происшествие, должны были остаться никем не замеченными, но, ломая все стереотипы и портя статистику, из бледной тьмы возник вдруг полицейский патруль.

УАЗ с буквами «ППС» на бортах загадочно и неторопливо подкатил к обочине напротив забора, под которым в зарослях полыни происходила битва. Двое полицейских нехотя вышли из машины и направились к ней. Далее всё происходило очень скомкано и неопрятно.

Сперва, заметив подошедших патрульных, драчуны остановились и даже начали успокаиваться, готовясь бежать или придумывать невероятную историю о нападении на них наглого и агрессивного бугая. Но затем, после настойчивых уговоров пройти к машине, со всеми тремя неизвестными сделалось что-то странное. Наверное адреналин наломал дров в их пьяненьких организмах, потому как они вдруг накинулись на стражей порядка, пытаясь избежать неминуемого задержания.

Человек, меж тем, лежал в траве и лизал разбитую нижнюю губу. Боли он не чувствовал, а только понял вдруг, что случившийся стресс отрезвил его, и что надо бы снова выпить. Костюму его досталось не меньше чем ему самому, и пиджак теперь его напоминал тряпьё для пугала, ну или, на худой конец, очень модную вещь из немыслимо модной новейшей коллекции немыслимо модного, но не нового модельера. Человек приподнялся и увидел, как разъярённые полицейские в перепачканных мундирах, одержав уверенную победу, совсем бесцеремонно грузят троицу в машину. О нем они или забыли, или даже не успели заметить его вовсе, но так без него и уехали.

Человек встал на ноги, ощутив странный прилив сил и сильное желание употребить чего покрепче. Гравитация на этот раз уступила, не в силах ничего противопоставить этому могучему вызову начальника мира. Но, легко догадаться, что отступление неизбежного феномена было лишь хитрым боевым маневром.

Телефон и кошелёк человек нашёл быстро, но часы, которые, как он точно заметил, несмотря на темень, выпали из кармана у того, которого он швырнул, так найдены и не были. А равно и перстень. Жаль, хороший был, друзья дарили. Ну да чего уж поделать.

А это что? Человек увидел в траве, на границе тьмы и полоски слабого света от фонаря, странный предмет очень интересных очертаний. В темноте разглядеть его было почти невозможно, но он до того неорганично присутствовал в местном пейзаже, что будто улавливал собой взгляд. Не может быть! Неужели?! Да, кто-то из господ полицейских обронил в драке табельное оружие – пистолет Макарова.

– Ну, стало быть, отбился Наш. Продолжим. Господин-товарищ Сотона, тащите скрижальку, сделайте одолжение.

Неуловимая рука выскользнула из тени, схватила карточку со стола и тут же снова исчезла в тени. Через секунду карточка полетела назад на стол.

– Чушь.

– Ну что же Вы, циничнейший наш, хулиганите?! Что там за чушь такая, что аж бросили так, будто это не скрижалька какая, а, простите-с, кусок фекалий?

– Оно и было. Я другую, – не сдавался Сотона.

Рука снова скользнула из мрака и схватила другую карточку, которая тут же полетела на стол.

– Да как же так-то?

– Нет, ты в натуре быкуешь. Все тянут, как по правилам, ты как всегда носорога врубаешь, – не выдержал Хамло.

– Действительно, Сотона, так не честно. Что вытащили, о том и говорите, – поддержал его Нытик.

– Да не буду я говорить об этих соплях. Нытик вон пусть жуёт их, он любит. 

– Позвольте…

– Да там опять жена, бабы, а во второй – про мать вспомнил. Не буду. Давайте, вот сейчас третью вытащу, та уж точно моя

– Какая Ваша?! Моя, твоя, – всерьез начал негодовать Председатель. – Вы же знаете прекрасно, что скрижальки все пустые, а говорим мы то, что положено нам говорить-с…

Рука в третий раз молниеносно схватила карточку и растворилась во тьме. Раздался выдох облегчения и еле слышный смешок.

– Другое дело. Видимо нашего алкаша подотпустило после драки, башка чуть проясняться начала. Тут у меня вот что: сострадание к подлым людям.

– Чего?

– Ну, к низшим слоям, к нищим там, к гопоте разной.

– О, Господи, – не без облегчения вздохнул Председатель. – Чего-то сегодня у нас зачастили-с эти подлые люди, бездомные да блаженные. Уж извольте, полосните бритвой правды, как умеете.

– Недавно чего-то Нашего пробило на измену, – живо начал таратоить Сотона, – видать перенюхал или просто накрывать начало, стал он думки гонять о несправедливости в жизни и всё такое. Он сам даже удивлялся своим новым мыслям о мире, о критической оценке некоего древнего дисбаланса, заложенного в самой идее бытия с самого его начала.

– Вот это приход у него был! – мечтательно вспомнил Красавчик.

– Не то слово. Шёл он тогда по улице, вечерком в пятницу, – продолжил Сотона. – Погода хмурая была, стрёмная, того и гляди дождь или снег лупанет, ещё и ветер холодный. Нашему-то, понятное дело, все это до фонаря, хорошеет ему и хорошеет. А он себе гуляет, никого не трогает, да на прохожих смотрит. Видит он их лица, и вроде как ничего такого – лица как лица, чуть припухшие у одних, чуть тощеватые у других, неопределённые в массе своей и довольно унылые. 

А вот взгляды редко встретишь такие, чтоб они не излучали тревожную злость или не создавали собой колкую преграду для глаз всех прочих, бредущих навстречу. Незаметно и совсем бесцельно возникла у Нашего мысль, вначале тонким ручейком истекая из глубин разума, постепенно превращаясь в широкую реку, при виде этих лиц незнакомых людей.

«Ведь если вдуматься, – звучал  голос в его голове, – Люди сегодня – те же злобные и кровожадные звери, какими были их древние предки. Насилие у них в генах. И сам по себе человек таковым и является лишь за счёт того, что давно связан хрупкими путами цивилизованности. Здесь конечно нового ничего не скажешь, сколько ни прикидывай. Многие головастые ребята за долгое время как только не мурыжили эту двойственность человеческой природы; этот комок мяса, эмоций и умозаключений, в центре которого примитивное и не знающее  жалости животное, а на внешних тонких слоях мораль, наука, гуманизм и прочая жижа.

Сколько создано цивилизацией разных ухищрений, разных способов обмануть этого несчастного зверя, заставив его быть уверенным в собственной удовлетворенности или в невозможности быть таковой. Да ведь они только и делают, что пытаются отвлечься от своей зверской сущности, и тем самым стать ближе к образу сверхчеловека, ну или на худой конец, хоть просто оказаться дальше от отражения своей зубастой морды в луже чьей-то крови… “

Потом его начало отпускать, и он побрел в неизвестном направлении, уткнувшись стеклянными глазами в землю. Прохожие для него исчезли, сам он начал исчезать, равно как и хмурое небо вместе с хмурой улицей, серыми хрущёвками и грязным тротуаром. Ему стало казаться, что всё вокруг заполняет огромная, как море, лужа густой и горячей человеческой крови.

Вскоре его затошнило от этого воображаемого гемоглобинового потопа, он остановился и замотал головой, прогоняя видение. Кровища исчезла, серость мира вновь беспощадно проникла в мозг, и Наш увидел перед собой одинокого нищего, что сидел у магазина с жестяной баночкой для милостыни. Бомжик был совсем дряхленький, одноногий, грязный. Вид его совсем не располагал не то чтобы к общению, но даже к созерцанию его издали. И запах, конечно. Но по всему было видно, что нищий настоящий, а никакой не шарлатан, и даже избитое ненавистно жизнью лицо его выражало искреннее презрение к нынешней ипостаси, какую имел этого лица хозяин. Словом, все натурально, алкоголизм здесь чист и ясен – а как ещё не бухать с такой, будь она трижды проклята, жизнью?!

Наш подошёл к бомжику, заглянул в его ясные, как ни странно, глаза, и полез зачем-то в карман куртки.  Бомжику вздумалось, поди, пьяненький добрый мужичок сейчас ему навалит миску меди. Ага. Наш достал из-за пазухи кукиш, злобно скривил морду, и, прорычав что-то, ткнул огромным этим кукишем в ничего не подозревавшее бомжиково лицо. А затем он пнул жестянку с мелочью, да так, что оная вся разлетелась в разные стороны.

– Вот ведь свинья! – сказал брезгливо кто-то из состава комиссии.

– О, так это не всё, – продолжил тараторить Сотона. – Потом он толкнул ногой в грудь и самого нищего, со словами: «Хер тебе, а не моя кровь, сука!». Да-да, саданул так, что бедняга даже плюхнулся на спину. А Наш сразу бежать куда-то во дворы. Действительно, сильно его тогда штырило, даже когда отпускать начало, все равно ещё мозги кипели. 

– Нет, ну каков придурок! Зачем же нищего было?! И о какой крови он там говорил? – возмущался Красавчик.

– А о такой, – быстро отвечал Сотона. – Он пока шёл и ловил глюк с этим морем кровищи, все думал, что люди – сплошь хищные твари, которые питаются плотью соплеменников, только не напрямую, а в рамках социально-хозяйственной деятельности.

– Чего? – чуть не хором спросили все собравшиеся за столом.

– Да я сам не знаю, там такая нечеткая мысль была. В общем, типа товарно-денежные отношения – суть процесс каннибализма и высасывания людьми крови других людей. Потому как когда люди зарабатывают деньги, они тратят на это своё время, свою жизнь, а кровь – символ жизни, жизненной силы. Вот его и мыкало, что когда кто-то берет твои деньги, он как-бы твою кровь пьёт. Короче, бредятина.

– Да-с, она и есть, – задумчиво заметил Председатель.

– А я вот тут прикинул, есть здравая тема в этих его думках, – заявил вдруг Хамло.

– Извольте пояснить.

– Поясняю. Вот эту базальгу, которую он пронес тогда про людей, которые чисто зверьё в натуре, можно без падла на зоне увидеть, только там это в сто раз чётче будет. Там человека можно увидеть конкретно в натуральном человеческом виде, без всяких понтов и пархатой пестроты.

– Это ты о чем? Какой пестроты? Что за слово такое? – спросил за всех один Красавчик.

– Это он изволит нас жаргоном задавить-с, – съехидничал Председатель.

– Да ну чё вы, суки, в натуре, нападаете!? Вообще ничё рассказывать не буду.

– Ну, полно, что Вы как маленький. Я, кстати, уловил глубокую мысль вашего комментария. Вы ведь хотели сказать нечто следующее: В местах заключения человек зачастую пребывает в максимально свободном от нравственных рамок виде, почти лишенный внешних искусственных оболочек высокоморального, социального  существа. Там ярчайшим образом выражается его истинная «скотская» (или «звериная») натура. Там он присутствует в том виде, что и человеком его назовёшь чисто номинально. Но опять же – человеком в том смысле, что стоит хоть чуть выше поганого зверья, которое никого и ничего, кроме себя собственного не любит и не уважает, а если и вступает в общение с иными, то происходит оно из критериев страха перед сильным или презрения к слабым. Так должно было выглядеть ваше суждение?

– Походу да.

– Вот и ладненько. Господа-товарищи, есть ещё чего сказать по этой скрижальке, а то Наш-то так и до дома скоро дойдёт, а у нас ещё есть о чем поговорить.

– Нытик? Прошу-с.

– Да чего тут говорить про этих… ну про нехороших людей. Как же к ним как к людям относиться, когда они такого натворят порой, что…

– Понесло бедолагу, – хором сказали Сотона и Красавчик.

– Сами бедолаги! Я хочу сказать! Сказать!

– Да говорите, милейший, только не надо нервов.

– Вот одна из давешних, кстати, пустых-лёжа-на-диване-перед-ящиком мыслей Нашего, – быстро успокоившись, заговорил Нытик. – Смотрел он какой-то там боевик. Про зомби, вроде, или про пришельцев. Так знаете, чего он тогда думал?!

– Это когда он наглотался ещё…

– Да-да, тогда. Он тогда обращался к невидимому собеседнику и думал вот что, цитирую:

(произошла секундная пауза, и вместо гнусавого голоска Нытика зазвучал натурально голос самого нашего человека; голос очень нетрезвый и нездорово играющий интонациями)

«…а если реально нападают на Землю враждебные пришельцы. Натурально хотят всех людей перебить или в  рабство. Ясное дело, тут армии всех стран встанут на защиту, но силы будут неравны, так что мобилизоваться нужно будет каждому гражданскому от мала до велика, ведь на кону стоит судьба человечества, и все такое. Короче, получится чисто избитый голливудский сюжет с историческим налётом.

Только тут-то всё по-настоящему будет, и война не где-то там, а прямо вот она, в твоём городе, поселке, на твоей улице, в твоём дворе. Всюду, короче. Дух патриотизма и прочего сплочения на фоне огня и крови. Все идут на фронт за мать, отца, братьев и сестёр, за детей, за себя, за жён, в конце концов. Так как-то, да?! Но только не совсем. Вот если вникнуть – прилетели они по души всех людей, так?! А сколько среди этих миллиардов всякой мрази и козлов!

Ты же, воюя за человечество, и за тех воевать будешь, кто младенцами в футбол играет, кто насилует и убивает, или там сжигает заживо целые семьи в их же домах; за тех, кто промышляет убийствами и грабежами, и кто с удовольствием в натуре воткнет тебе нож в спину при возможности. За них ты тоже будешь воевать? А ведь этого человекообразного биоматериала много. Много так, что даже хрен представишь. И вот подумается тогда – а нахера?! Нахера защищать этот сраный мир, полный этих подонков?! Может тогда сдать их пришельцам в рабство, нехай забирают, авось им и хватит. Вот тогда не жизнь, а сахар для оставшихся будет…Точняк…»

– Ужас! Ей Богу, страшно слышать, Нытик, это от Вас! Тэк-с, господа-товарищи, у нас новый персонаж нарисовался.

– Фу! Он что, у бомжа бутылку взял и пьёт из неё? – брезгливо вскрикнул Красавчик.

– Да, точняк! Заполоскался, гребешок! – вынес приговор Хамло.

Человек действительно сидел на краю канализационного коллектора и пил с горла кроваво-мутную жидкость из бутылки с наглой надписью «портвейн». Рядом действительно полулежал перепуганный бездомный, жалобно глядевший на акт растраты его дорогого припаса. Человек подошёл к бездомному будто собака, на нюх, будучи уверенным, что у последнего есть чего выпить. А выпить уж очень хотелось. Нервная система после последних событий под забором у парка была сильно расшатана, а уровень опьянения бессовестно снижен.

Человек просто и спокойно обшарил пожитки спящего, нашёл бутыль, откупорил её зубами и, даже не осведомившись о содержимом, выпил залпом половину.

На востоке небо полоснула бледно-сиреневая полоска. Близился рассвет. В полумраке поздней ночи невидимый наблюдатель, имей он честь существовать, созерцал бы немую сцену: человек величественно стоит возле коллектора, будто попирая плечами бледнеющий небосвод, по его гордому подбородку текут капли ядовито-красной жидкости, глаза его прикрыты, а голова запрокинута. Он как-бы бросает вызов Вселенной, всем ее законам (и особенно – чертовой гравитации), набравшись новых сил от волшебного эликсира. И плевать, что штаны мокрые от мочи, рубашка рваная, а от самого несёт чуть слабее, чем от притаившегося у его ног бомжа.

Человек постоял так с минуту, потом присел на корточки и, вернув бутылку хозяину, похлопал его по плечу. Он хотел сказать ему что-то, тем самым выразив и только что пришедшую ему в голову мысль о величии человека, и благодарность за алкоголь, но вместо слов вышло у него только мычание. Человек вытащил пистолет, что потеряли полицейские, и протянул его бедолаге, который принял его трясущейся рукой. Потом вслед за оружием последовала и пятитысячная купюра. После подношения даров человек кое-как встал на ноги, шутовски откланялся и побрёл дальше в светлеющую тьму умирающей ночи. Степень опьянения была восстановлена, настроение поднялось на прежний уровень.

Гравитация, зловещая ведьма, меж тем снова продолжила чинить свои невидимые козни, то и дело больно ударяя землю о разные части тела стойкого во хмелю человека.

– Браво! Я в восхищении! Вот это истинная высокая личность! Хотя, конечно, свинья та ещё, – аплодировал своему сарказму Красавчик.

– Да просто урод! – сказал Сотона.

– Чёрт, – констатировал Хамло.

– Презренный тип, – прошипел Нытик.

– Да-да. Теперь вот понятно откуда-с у нас сегодня столько болтовни про бомжей да убогих, он этого беднягу у колодца нашел. Н-да-с. А вам не следует забывать, милостивые мои господа хорошие, что кто бы он ни был, а мы без него никуда, – резюмировал Председатель. – Наше мимолетное существование, подобное моменту соударения частиц, способно обозначиться только в краткий период его болезненной рефлексии. Так что по сути, мы – часть его.

– Я думал, что мы – это и есть он.

– Ну как же Вы, уважаемый Нытик, можете думать, когда сами по себе – тень бесплотная, не имеющая сама себя? Вы даже не мысль, даже не источник мысли, а просто отголоски воспоминаний, отсортированных по принципу неких черт характера. В вашем случае – сердоболие, или что-то подобное. Ну да-с, чего это я толкую об очевидном. Давайте продолжим рефлексию. Скоро уж рассвет, а там и наше заседание кончится. Ну-с, кто хотел бы?

– Пожалуй, я, – протянул липким голосом Красавчик.

– Сделайте одолжение, тяните скрижальку.

Неторопливая рука лениво сгребла со стола карту, при этом уронив несколько в черноту под столом.

– Да вот, точно, так и думал, что это выпадет. Тут вот про дружка. Помните, про кого я говорю?! Как наш сейчас портвишку накатил, так и вспомнилось ему про него, покойного.

Раньше он настоящий друг ему был, а потом вот, по истечении лет, так сказать, дружком стал. Почти прекратили они всякое между собой общение. Интересы, что ли, общие пропали, или черт его знает. В общем, вспомнил он вот какую историю.

У дружка этого несколько лет назад нашли рак, а он молодой ещё, под сорок ему было. Лет пять ещё проживешь, говорят, а может и три года, как повезёт. А без терапии – вообще и года не протянешь. Ну, дружок, понятное дело, сразу паник, расхлябался весь, в апатию, короче, ушёл. Побухал крепко, потом было во все тяжкие думал уйти – катись, мол, оно всё к собачьим курвам, да вдруг остановился. Как потом писал кто-то в соц. сетях, якобы с его слов: оглянулся он такой на жизнь свою, кое-как прожитую, посмотрел внимательно, да так тошно ему стало, так противно от того, что он там увидел, что и смерти близкой даже обрадовался. Не то, чтобы руки на себя наложить, зачем? Ждать-то немного осталось, опухоль растёт быстро.

Стал он жить счастливее прежнего, с радостью встречать каждый день, радостно провожать его. Не пил теперь совсем, не хотелось ему. А радость-то вся отчего была? Да оттого, что понимал он всем нутром своим, что скоро всё это кончится, вся эта серая война за выживание завершится, и, наконец, настанет мир и покой. 

В какой-то день даже как будто озарение на него снизошло: вспомнил он вдруг про своих родных. Про родителей, про братьев вспомнил, про племянников и племянниц,  даже про бывшую жену. Нашло что-то на него – может карму подчистить решил перед уходом, а может под воздействием дурной эйфории какой-то, начал он всем им помогать. Каждый день или являлся лично или звонил, осведомляясь – не помочь ли чем?! Он и работу не бросил, а зарабатывал неплохо, кстати, и все деньги вместе со свободным временем тратил на эту вот помощь.

Родственники вначале даже пугались его внезапной гуманитарной деятельности, всё таки раньше в альтруизме он замечен не был, он и звонил-то родителям дай бог если раз в квартал. Но, узнав о его страшном диагнозе, все сразу начали с большой охотой принимать его подмогу, пусть порой она и нужна была им как собаке пятая нога. Детей своих братьев он развозил на машине по садам и школам, родителям привозил продукты, причём зачастую покупал их за свой счёт, братьям совал деньги, хоть те их и не брали. А ещё покупал подарки. Постоянно. И не только племянникам, но и всем. Вскоре от его подарочков проходу в домах родичей не стало.

В общем, время шло, конец близился. Конечно, состояние дружка этого ухудшалось, боли стали тревожить чаще, сам он бледнел с каждым днём и худел. Но альтруизм его не гас, пусть и давался уже с некоторыми усилиями. Видать карму изгадил нехило.