- -
- 100%
- +
Зрение ко мне возвращалось. Зыбкий туман размытых силуэтов приобретал форму сидевших, стоявших, бродивших вокруг меня друзей.
– Очнулся! – крикнул Елик.
Ответить я ему не смог. Меня страшно замутило: перевернувшись, мне удалось встать на дрожащие в ознобе четыре кости. Я зарыгал. Кому-то попало на ботинки. Остальные отскочили в стороны.
– Эй! – обиженно крикнул, вроде бы, Еврей.
Я блевал, а остальные ржали. И Денис тоже: поняв, что для него всё обошлось, он хохотал вместе со всеми.
Закончив позориться, утеревшись рукавом, я поднялся. Первое, что мне пришло на ум, то я и сказал:
– Я выиграл, – сказал и икнул. Снова послышались смешки. – Денис, давай приз.
– Ты же не куришь. Тебе не зачем.
И все подхватили – "Не куришь. Правильно". Меня шатало и было откровенно не по себе. Спорить я не стал, а зря. Моё состояние отравленного дымом никто в расчёт не взял, а значит, если я согласился и не стал требовать выигрыш, то со мной можно и впредь так поступать – кидать и не отдавать того, что по праву принадлежит мне. Такой короткий эпизод, за которым следуют долгоиграющие выводы.
Денис похлопал меня по плечу, я почти отошёл от отравления (молодой организм восстанавливался с ураганной скоростью – и никого это не удивляло). О моём подвиге сразу забыли, а о рвоте – нет. Никто, кроме меня, после трубы не блевал и теперь было неважно, кто просидел в дыму дольше, а важно, что меня стошнило.
Но, как бы то ни было, жизнь продолжалась. От трубы перешили к войнушке. Разделились на команды. Меня определили в группу к партизанам вместе с Башковитым. Остальные представляли взвод СС, заманивший нас в засаду. И здесь мне отвели роль жертвы. Я проявил на глазах у всех слабость и теперь должен был расплатиться пыткой, типа в шутку.
Бред! С первого взгляда «бред», а на самом деле жизнь так и устроена. Надо доказывать каждый раз, что ты не верблюд. К тому же, мне страдальцем быть нравилось больше, чем палачом. Увы и ах. Печёное дерьмо.
Две команды разошлись в стороны. Эсэсовцы спрятались, а мы, выждав положенные пять минут, отправились оговорённым маршрутом на явку. Спустились в котлован и мелкими перебежками, прикрываясь бетонными сваями, приближались к кирпичному зданию в конце стройки с открытой нишей – комнатой, в которой не хватало только внешней, передней стены. Там-то и была наша явка, и, если бы нам удалось туда дойти, мы бы поменялись ролями, тогда и нам бы выпал шанс стать охотниками при новом коне игры.
Они свалились откуда-то сверху. Когда уж было я решил, что фашисты нас проворонили (ведь мы старались передвигаться бесшумно, и мне казалось, что у нас получается) и до кирпичной явки оставалось пару свай и вскарабкаться по глиняной стене, нас с Вовочкой захомутали.
Не знаю, как это у них так ловко вышло. Никто не лажанулся, не пыхтел, сидел до последнего тихо, а потом раз – и нас вжали в податливый грунт. Знаю, это Денис постарался. Он никак не мог проглотить-забыть свой проигрыш и решил, сучок великовозрастный, отыграться.
Нам скрутили медной проволокой руки за спиной.
– Тащите их в теплушку! – скомандовал Денис. Судя по железным, звенящим металлом ноткам в его голосовых связках, в образ шарфюрера СС он вошёл капитально, ему лишь чёрной формы не хватало и фуражки со значком стальной мёртвой головы. – Проклятые красные бандиты, вы нам всё расскажите, русиш швайн.
– Ешь дерьмо, Адольф! – взбунтовался я и получил ожог правой ягодицы. Кто-то из них отвесил мне отжиг кончиками пальцев. Навесил пиявку. Вышло вполне профессионально. – Ой!
– Ага! Заткни хлеборезку, а то хуже будет. – Дима дёрнул меня за скрученные запястья и поставил болевым синдромом, в мгновение ока въевшимся проволокой в мою тонкую кожу, на ноги.
Денис подошёл ко мне вплотную, вдавил лоб в лоб и, пристально вглядываясь в размытые зелёные пятна зрачков, прокаркал:
– Комната пыток ждёт вас, мои друзья-недруги. Передвижной вагончик правды Третьего Рейха близко.
Вагончик-теплушка был для меня чем-то новым. Я пропустил пару посиделок на стройке, – болел простудой, – и за это время ребята нашли новый штаб для допросов с пристрастием. Если раньше мы просто валили врагов на землю или тащили в такие, похожие на детские коляски без колёс полузакрытые прямоугольные коробки, где раньше рабочие месили цементный раствор, то теперь меня и Башковитого отволокли за забор, туда, где стоял настоящий вагончик на резиновых скатах. На окнах решётки, из крыши торчит жестяной грибок трубы печки, лесенка, дверь, а на ней замок. Как же они нас туда впихнут? Дверь-то строители, когда уходили, наверняка закрыли.
Правильно, дверь никто не вскрывал. Не то чтобы не хотели, просто справляться с амбарными замками ещё не научились. Зато ребятам удалось проникнуть в вагончик через окно, выходящее на стройку. Решётка держалась на соплях и служила бутафорией защиты. Её сняли, а окно разбили. Первым в теплушку по приставной лесенке залез Денис: остальные «немцы» нас по очереди толкали вперёд, подпирая в спину. Денис нас принял и усадил: меня – на диван, а Башку – на стул. Это означало, что первым издеваться начнут над ним.
Все в сборе. Я с интересом оглядываюсь по сторонам. Липкий стол с тумбой ящиков, на нём электрический чайник, посуда – вилки, ложки, миски, – всё сальное. Под ногами хрустит стекло, везде валяются бутылки (в наше время настоящее богатство: на три сданные бутылки можно в кино было сходить), у двери, в правом углу стоит шкаф, около него свалены в кучу рабочие спецовки, блестят инструменты. Электричества нет, так что попытки Елисея (Елика) терзать чёрный рычажок выключателя лампочки, висящей под зелёным абажуром из плотной бумажки, ни к чему не приводят.
Вовочку начинают пытать. В ход идут щипки. Елик и Дима его щекочут, а Квадрат щиплет за ляжки. Квадрату это ужасно нравится, он сосредоточенно сопит и строит рожу потного извращенца. Денис пока не участвует, присматривается. И его подручные знают – он выбирает момент, чтобы отдать приказ усилить натиск. Вовочка держится, хихикает и тут же вскрикивает, когда Квадрат слишком уж увлекается щипками.
– Говори, где прячется ваш отряд? – допрашивает Денис. – Где ваша взрывчатка? Назови адреса явок?
Вовочка молчит. Он и не знает никаких конкретных мест, но пытка кончается, как только он начинает говорить, выдумывать адреса явок и прочее.
Еврей ограничивался лёгкими, но болезненными, знаю по себе, ударами костяшек кулаков по чувствительным точкам плеч Башковитого.
– Чики-чики, – тихо, будто рассуждая сам с собой, говорит Денис. Мне даже чудятся в его голосе вопросительные интонации.
Парни заревели и все одновременно потянули руки к причинному месту Вовочки. Продержался он недолго, с криками: "Аяй, яяй! Всё скажу!" – Башка раскололся. Его опережающие наши средние темпы процессы взросления здесь сыграли против него. Ребятки нацисты без труда отыскали его яйки, сжали, стянули, стали тянуть к себе и тормошить. Не так чтобы по-настоящему, но весьма чувствительно. Пока Вовочка не успел начать сдавать партизан, Еврей успел разок дёрнуть дополнительно, в призовую, его девственный шланг.
Меня усадили на зашкрябанный железный стул с деревянной обшарпанной сидушкой могильного цвета.
– Говори! Твой дружок сознался! – Еврей вошёл в раж и предпринял попытку сыграть первую скрипку.
Правда, освобождённый Вовочка стоял вместе со всеми и щерился. Он как бы перешёл на сторону врага, став безжалостный предателем, грязным – грязнее фашистов, палачом.
– Пошёл на йух! – гордо ответствовал я.
– Сам напросился. Давайте ребята. Яйцехват! – Денис обошёлся со мной без прелюдии.
Я вскочил на ноги и предпринял попытку побега. Моё сопротивление подавлено и пригвождено к дивану. На меня навалились, я согнулся в пополам, защищая своё сокровенное, небольшое, и всё же такое чувствительное хозяйство. Вертелся я ужом, и у них ничего не выходило. Мне помогал маленький размер неоперённого петушка. Пальцы врагов не находили опоры в паху. Зоркин, как ранее Квадрат, перевоплотился в хрюкающую свинью, только рожу он делал невпопад нацистскому палачу сладострастную, как будто не пытал партизана, а кайфовал с его жинкой.
Назло активистам – Квадрату и Еврею – повезло Елисею: он первый нащупал моё сокровище и немного сжал, я заскрежетал зубами, изображая приступ невыносимый боли (актёр из меня вышел, что надо, в таких делах мне цены нет). Денис наблюдал со стороны и продолжал выкрикивать вопросы, которых никто не слушал, так они были увлечены действом. Я не признавался, то есть продолжал упорствовать и на вопросы не отвечал. По мне шарили искательные ручонки, нажимали и, походя, царапали.
Воздействие, оказываемое на мои бубенчики через одежду, можно назвать бесцеремонным, но терпимым, если ты к нему готов и натренирован предыдущими случаями провала в игре. А вот моё упрямство оказывало на моих друзей действие топливного катализатора, и их пальцы становились всё твёрже, всё злее, всё больше отдаляясь от пограничной игры и всё теснее прислоняясь к настоящей экзекуции.
В какой-то момент шутки кончились. Не знаю, кто, по-моему – Дима, схватил меня по-настоящему, я дёрнулся, вывернулся и сказал:
– Хватит. Больно.
– Тебе и должно быть больно, бандит. – Денис ничего такого не замечал и думал, что я продолжаю игру.
– Хрен в дышло. Я не шучу. – Я продолжал вертеться, а они продолжали на меня наседать. – Отвали от меня, – заорал я в морду Еврею.
Не помогло. Они явно зверели. Потом они наивно делали бы вид, что ничего такого не случилось. Меня замкнуло. Не столько от боли, сколько о мысли, что они потом отвертятся, а меня обсмеют. Ближе всех ко мне прилип Квадрат. В глаза плеснулась жидкая тьма – я укусил его за щёку. А вот он заорал, как обманутая в лучших намереньях жертва маньяка. Показалась кровь. Красный цвет всех отрезвил. Прежде всех, Денис понял, что игра пошла не по сценарию.
Меня отпустили, но не развязали. Освободился от ослабших в борьбе пут проволоки я сам. Квадрат, опираясь на поддержку родственника Дениса, вздумал мне предъявить:
– Ты окуел кусаться?
– А вы сами не бибанулись слегка? Яйца мне по-настоящему крутили, зуб даю.
– Только не я! – обиделся Квадрат.
– Да мне по хрену – кто. Разбираться я буду, когда меня толпой зажали.
– Дим, это же игра, а ты всерьёз его цапнул, – взяв на себя роль судьи, покачивая осуждающе головой, упрекнул меня Денис.
– Да, ты чего-то не того, – это Башковитый гавкнул, – я же не кусался.
– Он дымом надышался, ему крышу и сорвало. Так недолго и дураком стать. – Елик ходил по вагончику, рассуждая так, будто меня вовсе и не существовало.
– Хочешь, попробуй сам, – предложил я ему. – Давай ложись, а я тебе яйца оторву на хрен… Не, это не игра уже была.
Моя реплика-предложение занять место жертвы, всех бывших пытателей охладила, ведь они прекрасно знали, что перешли черту, а доказательств моей вины им было не нужно. И так сойдёт. Меня возмутила эта дискриминация в среде равных; я, не думая, дал отчаянный отпор. Меня ещё немного словесно помяли, но обструкции не получилось, моя твёрдая позиция – уверенность в правоте – сработала. К сожалению, таким принципиальным мне удавалось быть лишь тогда, когда всё случалось быстро. Времени на размышления не оставалось, и я не успевал дристануть.
Дальше парни курили, а потом мы все вместе болтали, как ничего не случилось. Конечно, Квадрат затаил на меня обиду. Мне было по хрен: его авторитет имел незначительный вес в компании, пускай бесится. Вскоре совсем стемнело, и сидеть в холодной теплушке без света стало не по кайфу, наболтавшись, мы разошлись по домам. Так и прошёл этот день игры строительного яйцехвата.
Ночью меня стошнило (все виниловые пластинки, стоявшие ровными стопками в ногах кровати, заблевал. Потом долго воняло, чуть ли не до лета) и до утра болела голова. Сиденье в едком дыму душегубки не прошло для меня даром.
Глава 4. Всегда защищайте слабых, пацаны, люди это ценят!
Мы, то есть наша дворовая шобла, свято блюли, защищали свою территорию и не пускали на неё чужаков. По существу, это была поза, и угроза касалась лишь забредших в наши дебри цементной улицы пацанов младшего или, на крайняк, одного с нами возраста, которые оказывались в меньшинстве. Со старшими разбирались старшие, а мы со взрослыми чужаками встреч избегали, берегли зубы и очки (в смысле мы легко при неправильном поведении, косом взгляде, могли поплатиться унижениями, о которых и думать не хотелось, знаете, всякие попадались, в том числе крайне суровые отморозки-подростки). Зачистка территории от "захватчиков" происходила, когда уж совсем нам было нечего делать. Мы собирались и шатались вокруг да около нашей улицы.
В тот солнечный, прохладный до пара изо рта, день наше патрулирование началось не так, как обычно. Мы стояли у торца соседней с моей пятиэтажки. Нас было снова семеро, но самый старший из нас в этот раз был Дима: другие большие пацаны из нашей компании временно отсутствовали.
Елик заметил его первым. Парнишка шарился у окон первого этажа дома с явным намереньем что-нибудь скоммуниздить. Во всяком случае, нам хотелось так думать. Повод! Хотел он совершить кражу торчавших из некоторых форточек сеток с продуктами (так их охлаждали, не прибегая к услугам холодильника) или просто подглядывал – не важно. Мы ведь не менты и сами не без греха, а вот допечь чужака – отличный повод, чтобы обвинить в краже.
– Смотри – крыса, – спокойно, – его возбуждение выдавали одни не в меру расширившиеся зрачки ночной птицы, – заметил Елисей, указав лёгким кивком на малолетнего диверсанта.
– Ату его! – взвился Дима. И мы побежали.
Сигнал подан; жертва ничего не успела понять, как очутилась в силках. Кажется, я этого хорька в длинной коричневой куртке видел раньше, в школе. Мелкий шкет – года на два младше.
– Ты чё здесь делаешь? – схватил за шкирку хорька Елик.
Остальные обступили шкета со всех сторон. Я стоял слева и мог отчётливо наблюдать дрожащие ноги и прозрачную капельку неизвестно чего висящего на носу жертвы.
– Воруешь? – это Башковитый ляпнул, дёрнул хорька за волосы и выдохнул в лицо облачко едкого дыма.
– Не, я просто…
– Что «просто»? На пидора ответишь? – Елик и остальные подхватили его и потолкали подальше от дома, чтобы на наши разборки кто-нибудь из жильцов не обратил внимания. – Ну, говори, или говно во рту мешает.
– Гулял. – Парнишка был совсем подавлен, голову опустил, но не плакал.
Его прижали к забору детского сада. Дима несильно ударил воришку в плечо и продолжил напирать:
– Шиздишь, друг. Я сам видел, как ты в окна заглядывал. Это мой дом и недавно в одну квартиру в моём подъезде обнесли. – Дима врал нагло и уверенно. Брал на понт. – Так что ты попал.
– Я ничего не воровал… Нет.
После этих слов в ход пошли шлепки по щекам, пендали и прочие нехитрые инструменты подавления воли пленного. Его не били – над ним издевались. Я не участвовал, стоял сторонним наблюдателем. Вскоре смотреть на страдания хорька мне надоело, пришлось вмешаться. Протиснувшись к нему, схватил его за куртку и, как следует тряханув, сказал:
– Ты где живёшь?
Он ответил, что на улице Черепановской, за стадионом. Соседний район.
– Сюда больше не приходи. Если случится кража, я тебя в школе найду. Понял?
– Да.
– Давай, сука, вали!
Для разгона я отвесил ему толкающий пендель, и освобождённый хорёк с облегчением покатился прочь.
Мы заулюлюкали, он побежал. Башковитый и Дима хотели его догнать и навешать ещё, – бегущий от тебя всегда будит в тебе инстинкт волка, – но я их удержал:
– Бросьте. Пошли лучше к кинотеатру или в парк.
Выбрали кино. Денег ни у кого не было, надеялись на бутылки и удачу. Кино прицепилось ко мне сладкой слабостью. Если раньше там, где я жил – за городом, в посёлке – был всего один зачуханный кинотеатр, в котором я появлялся крайне редко, предпочитая живое общение с друзьями душному, тёмному храму визуального искусства, то в Москве я стал фанатом кино. Когда в столице разрешили видеосалоны, меня накрыло волной лихорадки – погони за новыми шедеврами (ощущениями) из-за океана (конечно, не такими уж и новыми они были: к нам их хиты попадали со значительным опозданием). И среди этого западного коварного разнообразия фильмов мне больше всего нравились ужасы. Но стоил сеанс видеосалона дорого – целый рубль, а сходить в обычное кино для нас – 10–20 копеек.
Бутылок пустых в это позднеосеннее время года стало меньше, алкаши переместились из подворотен, парков и лавочек в уютное тепло алкопритонов.
Не теряя надежды, мы бодрым шагом спешащих на смену рабочих пошли к кинотеатру "Юность" – ещё один монумент сталинской эпохи. Большой, просторный, украшенный лепниной и статуями героев труда с лицами устремлённого в будущее комсомола, но неуклюжий кинотеатр страдал недостатком окон и старческой дряхлостью: штукатурка с его боков обваливалась после каждой зимы, несмотря на косметические усилия ленивых ремонтников. Коричнево-бежевая оболочка стен скрывала начинку из трёх залов – красного, синего и малого зелёного. Мои внутренности и желудок, как второй мозг, работающий на эмоциях, а не на фактах, изнывали от томного предвкушения праздника. Но ему пришлось повременить: как только мы вывернули из-за угла на нашу улицу, то столкнулись нос к носу с компашкой пацанов младше нас по возрасту. Чужих! Прям сегодня день сбора урожая какой-то.
Я их знал, естественно, тоже по школе. Учились они на класс ниже и считались хулиганами, мелкими подонками и жестокими говнюками. Мне же о них довелось узнать три недели назад, когда они вот так же, как сегодня, забрели в наши владения. Тогда я гулял один: выгуливал свою собачку Зину. Мама купила в позапрошлом году маленькую собачку, похожую на левретку, но беспородную сердитую трусиху, которую я и моя мама очень любили. Я вышел из подъезда (собачка на поводке), и, сделав несколько шагов, очутился на лужайке – тут-то они ко мне и подкатили. Та же компания, что и сегодня – рыжий (по фамилии Крещёный: мне он почему-то напоминал опарыша, весь такой рябой, непромытый, неряшливый); блондин, почти альбинос, вечно улыбающийся придурок; крепко сбитый, кудрявый (имени его я не знал, назвал про себя – Плотный); и самый мелкий, с вздёрнутым носом. Меня окружили, чего-то кричали, кружились, в общем, веселились. Не испугали, а разозлили. Ближе всех стоял альбинос, его-то я и прихватил.
– Вы охерели, гомики! По е*алу настучать?
Они в смех. До сих пор не пойму, что их так развеселило. Я держу альбиноса за шкирман (поводок натягивается на запястье, Зинуся суетиться под ногами – неудобно, блин), он – меня, и его дружки встали вокруг. Это была наглость: они младше, не на своей территории, а значит прямо-таки напрашивались на шиздюли.
– В рожу захотелось получить? Втащить тебе, а? – продолжал выспрашивать, давить словами я
– Ну? – сказал он мне, так с вызовом бросил своё ехидное «ну». Ах ты, я сразу успокаиваюсь и с таким ледяным спокойствием говорю:
– Дай-ка я сейчас собачку домой отведу и продолжим.
Альбинос, почуяв, как он думал, свою силу через мою слабость (а привязанность к маленькому, беззащитному четвероногому существу-другу для них – слабость), отрицательно помотал стриженной головой и перестал улыбаться. В моём мозгу лопнула красная мина и я, не думая, сорвался в махач. Поводок я отпустил, и руки мои стали крыльями мельницы. Альбиносу я точно разок засветил, остальным не знаю. Удивительно, но вот моя ярость снова у них вызвала приступ клоунского веселья. Разбежаться-то они разбежались и закружились по кругу, но их Плотный заорал:
– Держи шавку, лови её!
Такая шуточка, понятая его идиотами дружками буквально. Они хотели схватить Зинуську и утащить от меня. Бог их знает, что бы они сделали, если бы им удалось мою собачку поймать. Вполне могли с ней сыграть в живодёрню. Вот тут я струхнул не на шутку. Раскинув руки, загородил мою собачку, ударил ботинком по руке, потянувшейся к лежащему на земле поводку, схватил Зинуську под мышку и заставил придурков убраться. Хохотать они так и не перестали, и мне пришлось ещё несколько секунд наслаждаться их кладбищенско-шапитошным карканьем и моим заячьим сердцебиением.
Сегодня мы встретились снова. Нет, и раньше я их, а они меня видели в коридорах школы. Просто школа и улица – совершенно два разных мира со своими правилами поведения. Например, если в школе я выживал, держал оборону, то на улице с теми же самыми ребятами из элиты нашего класса я общался на равных… ну почти на равных. То, что было в школе, меркло вне её стен, теряло часть своей актуальности и, наоборот, то, что происходило на улице, в коридорах школы отходило на второй план и казалось произошедшим давным-давно и не с тобой. Может быть потому, что в школе мы были вынуждены носить форму и разительно отличались от себя самих вне её стен? Не те персонажи и с другой историей. А? Из сна в сон. И всегда в кошмар. Малолетние оборотни. Загрызут и имени не спросят.
Мы сцапали этих клоунов. Да они и не пытались бежать. Отвели их к котельной. Месть? Всё же они здорово меня тогда достали, когда попёрли на Зинуську. Нет. Ни бить, ни опускать их мне не хотелось. Желающие оторваться на шкурах клоунов у нас в компании и так найдутся.
Их поставили в линию у стеночки. Бразды правления принял Дима. Он и начал их обучать, подавать пример брату и нам, как следовало с пленными поступать. Они сегодня не смеялись. Настроение, что ли, плохое? Хе.
– Чё вылупился? Карманы выворачивай. – Дима лютовал. Он пошёл напролом и привязался к Плотному, правильно определив его за их лидера. Молодец, не ошибся.
Плотный замешкался и получил в зубы. Димон ударил без замаха, чтобы поторопить, а не вырубить. На клоунов сразу надвинулись остальные. Запахло массовыми люлями. И Плотный, не будь дурак, вывернул карманы куртки. Пусто. Крошки-бумажки.
– Теперь штаны. – Дима отвесил фофан ему по лбу.
Долгожданная добыча – пара пятачков, серебристый, совсем новенький гривенник и пятьдесят копеек одной монетой. На билеты для всех не хватит, но есть ещё и другие.
Башковитый и Еврей набросились на рыжего Опарыша. Квадрат и мой друг Антон Шавырин (он тоже в тот раз был с нами, хотя обычно предпочитал держаться от таких дел в стороне) выкрутили руки моему альбиносику. Елисею достался курносый панк. Накидали им тумаков с влажным гарниром. Урыли и выпотрошили из них все деньги. Набралось аж рубль тридцать. Пожелав им – клоунам – питаться одним говном, на прощанье каждому пробили в душу и отпустили. Вы не поверите, но эти черти, отбежав метров пятьдесят, взялись за старое. Запрыгав горными козлами, стали орать и ржать. Пихались, что-то кричали (не нам, а так, сами себе), будто совсем и не расстроены были таким грубым обувалом с люлями. Мороз по коже от таких подонков. Ничего не заставит их расстроиться, пойти на попятный, остановиться. Лучше в их потные крысиные лапки к ним не попадаться. Я это приметил, так как ждал чего-то подобного. Остальные наши послали их дружно в мужзду и перешли к дележу добытого честным гоп-стопом.
Да, братцы, скажу я вам, деньги портят людей. Начинающие жить так же падки на эти символы современного мира, как и взрослые. На моё предложение поделить всё поровну, пацаны дружненько ответили отказом:
– С хрена ли? – Дима сердито зыркнул на меня. – Всё что моё – моё.
– Так мы же вместе хотели в кино сходить, – наивно напомнил я. Эх, даже стыдно вспомнить. Детская непосредственность. Пора бы и повзрослеть, Дима.
– Ну, я и схожу с Еликом, а ты, как хочешь. – Намёк прозрачен: с братом делиться не в падлу, а со мной – "С хрена ли?".
Квадрат кинул Антона. Зажал в кулачке двенадцать копеек и не захотел отдать долю напарнику, который держал руки белобрысому клоуну, пока Квадрат по карманам шарил.
– Пошёл ты! – разорялся Квадрат.
– Млять. Отдай!
– Отсоси, дипораст.
Антон зашёл со спины. Драки не вышло, получилась борьба стоя. Антон взял тощую шею Квадрата на стальной захват. Неприятная штука: у Антона были сильные руки выходца из деревни, правда, во втором поколении выходца, что несколько уменьшало силу мускульного воздействия плохо тренированного полевыми работами тела. К счастью, оставалась у моего друга широкая крестьянская кость, доставшаяся ему от мамки, а значит, Квадрату пришлось не сладко. Мало. Я болел за Антона и знал, что тому надо было меньше суетиться, а просто дать Квадрату хорошенько в нюх, чтобы из его слабой сопелки хлынули не только зелёные сопли, но и показались бы косички красных ручейков. Упустил друг своё счастье – упрямый Квадрат не сдался. Пришлось Антону уступить. Он вышел из короткой потасовки победителем, но денег так и не получил, а всё потому, что проявил недостаточную твёрдость и излишнюю терпимость.
Стальной зажим разжался, Квадрат отскочил к трубам, матерно залаял, а Антон махнул на него рукой и подошёл ко мне. Остались пять счастливчиков с деньгами и двое – нищих и неловких. Никто из этих рыл ни за чтобы не поделился с нами. Не Еврей же расщедрился бы или то же довольный Елик.