Рассказы на закуску

– Генрих, прекрати. Не превращайся в нарцисса, любимый, – мягко улыбнувшись, произнесла девушка, подтянулась к нему ближе и поцеловала его в спину. – Ты у меня и так красавчик, об этом все знают.

Генрих действительно выглядел как модель с обложки журнала "Мужское здоровье". Натуральный пшеничный блондин, сероглазый, нос прямой, на конце расширяющийся до круглого утолщения, подбородок квадратный, волевой, с трогательной ямочкой посередине. Рот широкий, привыкший улыбаться. Губы тёмные, словно зацелованные, скрывали за собой оскал белых ровных квадратиков зубов. Причёска модная, волосы на пробор – чёлка зачесана назад, виски, бока головы и затылок выбриты. И фигура! Божественное тело, сексуальное. Не капли жира, квадратики пресса. Мышцы и в спокойном, не напряжённом положении, выглядели великолепно, прорисовывались самые мелкие их пучки. Мечта всех женщин – начиная от шестнадцати и заканчивая сорока пятью.

Его благоверная – красивая девушка, не старше двадцати лет, – на его фоне несколько терялась. Волосы пышные, коротко подстриженные, крашенные в мягкий рыжий цвет. Носик маленький, доверчиво нежный. Глаза игривые. Руки и пальцы музыкальные. Но, в общем, ничего особенного. Спасали её от полного забвения длинные, с блестящей гладкой кожей, ноги, груди в виде ракет третьего размера тоже спасали, и обаяние. Стоило с ней провести всего несколько минут и её умение вести лёгкий, на любые отвлечённые темы, разговор в купе с обширным набором приятных, озарённых внутренней энергией благожелательности выражений её немного детского лица, и вас ласкало, обволакивало, расслабляло. При общении с ней своеобразное тепло растекалось по всему организму. Звали её Вероника.

– Ха! Вероника, радость моя, поцелуй меня чуток пониже.

Девушка хлопнула его в притворном негодовании по плечу и попыталась откатиться назад. Генрих не позволил ей этого сделать, перехватил в самом начале движения и сам взял на себя поцелуйную инициативу. Он перецеловал все части её тела и когда дошёл до ступней, она, поджав нижнюю губу и засмеявшись, произнесла:

– Ну что ты! Зацеловал меня всю. Не забывай – тебе скоро уезжать.

Генрих, заметно расстроившись, прекратил едва начатую прелюдию.

– Да, ты права, самолёт через пять часов. Пора собираться.

Вероника снова придвинулась к нему, крепко обняла за шею и сказала:

– Ты ещё со мной, а я уже скучаю. Возвращайся скорее.

– Всего неделя. Ты и оглянуться не успеешь, а я уже тут как тут.

– Жаль, что я не могу поехать с тобой, мой дорогой. Так хотелось отдохнуть вместе.

– Не расстраивайся. Кто же знал, что у тебя дедушка заболеет. Ничего не поделаешь, придётся за ним ухаживать. Дед у тебя геройский. Ветеран, он заслужил хорошее отношение внучки.

– Да я и не спорю, Генрих. Просто сердце ноет. Как бы ты там со своими друзьями ни учудил чего-нибудь. Таиланд – страна, привлекающая к себе туристов разными пороками.

– Ну что ты. Я тебя одну люблю. И мне никто другой не нужен.

Спустя пятнадцать минут объятий и взаимных изъявлений в любви на веки, Генрих собрался и с вместительной спортивной сумкой с надписью "Reebok" на боку отбыл в тёплые края-дальние страны.

В аэропорту его ждали два закадычных дружка – Петя и Юра. Они все втроём учились в одном институте, числились студентами последнего курса и готовились к написанию диплома. Друзья не бедствовали, их семьи принадлежали к жирной прослойке среднего класса, поэтому деньги у них водились. К приезду Генриха друзья успели порядочно нагрузиться. В отличие от него они до такой самоистязающей, самовлюблённой степени спортом не увлекались, но и лишним весом тоже не страдали. Подтянутые парни, по случаю типично июльской жаркой погоды одетые в шорты, футболки, кроссовки. Самый из них высокий – Петр – носил футболку без рукавов, зеркальные очки в стиле сицилийских мафиози, имел длинный нос уточкой и постоянно ухмылялся. Юра, всегда довольный собой, никогда не унывающий тип, обритый наголо, первым заметил бронзовое тело их друга, легко двигающееся в толпе к ним. Он поднял две руки кверху, сцепил между собой и закричал:

– Камон, бой! Генрих, привет!

Подойдя к ним, Генрих поздоровался, положил сумку на свободное пластмассовое кресло и, отвечая на громкое приветствие Юры, степенно произнёс:

– Успели уже, и меня не подождали. Обещали же. Куда катиться мир, ни на кого нельзя положиться. Кругом одно жульё.

Ухмыльнувшись, растянув мокрые губы сильнее обычного, Пётр парировал выпад друга:

– Так уж и жульё. Так уж и кругом. Мы про своих не забываем. На, держи, – с этими словами он вытянул из своей сумки пластиковую бутылку с коричневой жидкостью и отдал её Генриху.

Генрих подозрительно посмотрел на неё, отвинтил колпачок, принюхался:

– Что здесь?

– Пей, поди не отравим.

– Что здесь, я спрашиваю?

– Занудный у нас друг, Юра, – сказал Петя. – Виски с колой там, пей смело.

Генрих сделал три больших глотка, хотел сделать четвёртый, но чуть не поперхнулся, услышав слова Петра:

– Почему кола выглядит как жидкое дерьмо? Вы не замечали? Канализационные воды одного с ней цвета.

– А ты что, сантехник или просто любитель на какашки посмотреть? – поддержал разговор Юра.

Генрих отдал бутылку назад, ему расхотелось пить этот популярный коктейль такого знакомого коричневого цвета.

– Пошли на регистрацию, в дьюти фри купим чего-нибудь приличного, – заканчивая намечающийся спор на не очень аппетитную для него тему, предложил Генрих.

В магазине беспошлинной торговли они купили большую бутылку текилы и в ожидании посадки уговорили её полностью, до последней капли, в качестве закуски имея лишь покупные кусочки непонятного вяленного мяса. В салон самолёта они вошли в том состоянии, когда реальность начинает крутиться перед глазами, но пока не тошнит. По всеобщему согласию они решили сделать перерыв в обширных возлияниях. Летели на Боинге. Перелёт предстоял долгий, около половины суток, и первые три-четыре часа друзья пили минеральную воду и сок. Генрих же вообще сразу поле взлёта заснул и пропустил первую кормёжку, а ведь он имел бзик на питании. Ел он пять раз в день, но, во всяком случае, в будние дни придерживался здорового питания. На отдыхе он позволял себе разговеться, компенсировал себе вынужденные месяцы спортивного поста. Кушал плотно, с аппетитом. Потом согнать лишний, накопленный перееданием жаренным и сладким жир для него не составляло труда. Генриха выручала хорошая генетика и привычка к регулярным занятиям железом.

Отдохнув, приятели продолжили пить. Начали с пива, потом купили несколько порций шампанского и понеслось. Молодая печень, запущенная на полную катушку предыдущими порциями этилового спирта, работала в ускоренном режиме, отлично нейтрализуя яд алкоголя, выращивая в организме нарастающее состояние дымного опьянения. Ребята вели себя вполне прилично, единственное что они себе позволяли, так это лёгкий флирт со стюардессами. Между собой они общались на сленге, так что другие пассажиры их понимали с трудом. Шутили и балагурили, и опять – пили. В Таиланд они прибыли совершенно одуревшими от выпитого – глаза навыкате, головы шумят, лица красные, как пестицидные помидоры.

Юра, покидая самолёт последним из друзей, по-шутовски раскланялся со всеми стюардессами и, попрощавшись, пообещал:

– До свидания, прекрасные феи. Мы встретимся снова, я точно знаю, не сомневайтесь.

– Давай-давай иди, – схватил за руку своего друга Генрих, – пошли, нас ждут косоглазые развлечения.

Гостиница, как и полагается, стояла недалеко от моря, всего в ста метрах от золотистой кромки воды. Её одноэтажные корпуса раскинулись между пальмами, зарослями акаций, подобно отдыхающему, пришедшему на пляж хорошо загореть и просто поваляться в объятиях жаркой лени. При виде этих зданий приходило на ум странное название – "Бунгало". Бордовая черепица, коричневые, будто сплетённые из толстых прутьев стены. Их поселили в номер, окнами, выходившими на море. Между волосатой чешуёй стволов пальм просвечивала мягкая синева спокойной воды, играющая с солнцем в игру под названием – лето.

Разложив, распихав вещи по углам, парням захотелось продолжения банкета. Пётр, бывавший в этой стране прежде, предложил всем взбодриться. Они, освящённой вином троицей отправились в магазин. Там, в прохладном торговом зале Пётр подвёл всех к неприметному холодильнику, зажатому пивными сородичами в самый угол. Ростом холодильник карлик достигал им всего лишь до пупков. За его стеклянной дверцей прятались ряды маленьких, пузатых, даже не бутылочек, а скорее пузырьков с белыми этикетками под горлышко, раскрашенными синими и зелёными всплесками с россыпями каких-то розовых зёрнышек.

– Что це за дрянь? – первым спросил Генрих.

– Оооо. Это не наша дрянь, это их рецепт, а может и не их, а чей-то, – загадочно проговорил Петя. – В любом случае вы такого никогда не пробывали.

– Хе, хе. Это коктейль?

– Фарма коктейль. Номинально – это их энергетик. Они в него добавляют местные хитрые травки, и он не просто бодрит, он выкручивает вам пробки. Три порции на рыло и гарантирую все предохранители перегорят.

– Да ну на. Будем в канаве валяться и пузыри из жопы пускать? Мне оно не надо, – засомневался осторожный Генрих.

– Млять. Объяснил неправильно. Ты наоборот приобретёшь особую остроту восприятия происходящих вокруг событий. Как будто черно-белый фильм вдруг становится цветным. А вместе с алкоголем он ещё лучше действует. Получаются качели. – Заметив как сморщился при слове «качели» Герман, добавил: – Приятные качели, не ссы.

– Я готов! – согласился на эксперимент Юра, который всегда был готов, пускай и ко всякой адской чепухе, и выгреб из холодильника сразу с десяток пузырьков. – Пошли, – сказал и направился к кассе.

На этом дискуссия закончилась. Выйдя из мини-маркета, друзья устроились под несколькими деревьями, растущими из одного места в серой земле, как пучок придорожной травы, с гладкими стволами, с тонкой серой плёнкой коры и широкими листьями, дающими хорошую тень. Там, в теньке, они и употребили тайский энергетик. Что туда клали при его приготовлении они не знали, но эффект, наступивший через пятнадцать минут, не просто впечатлял, он граничил с действием запрещённых законом стимуляторов. В одно и то же время они оказались расторможены алкоголем и взбодрены напитком. Их речевые центры освободились от сдерживающих оков сознательного анализа произносимых ими слов. Всё тайное стало явным. Все те сокровенные мысли, раньше скрытые в подполье подсознания, складно вплетались в общий разговор, укрепляя дружеское взаимопонимание и доверие. Никто никого не осуждал и не смеялся, даже если суждения товарища выглядели нелепыми. А ещё, по крайней мере у Генриха, изменилось восприятие звуков – теперь он их видел в цветах. И особенно изменилось впечатление от музыки: для Генриха она превратилась в радужный водопад, заливающий, но не топящий его, позволяющий во всей полноте наслаждаться мелодиями и ритмами. Им было весело! Никогда прежде они не испытывали такую всеобъемлющую радость от жизни.

Петр предложил, а остальные согласились – посетить город, а там пойти в неприличный район – поглазеть на местный колорит. Пока они ехали туда на такси, они пили коктейли и безостановочно говорили. Наступил вечер. Городские кварталы сияли неоном, а там, куда они приехали, преобладал над всеми другими красный цвет.

Генрих слабо разбирался, где они оказались – в какой конкретно клоаке продажной любви очутились. От выпитого или от экзотического энергетика иногда его настигали провалы в памяти, и он не мог бы сказать, что делал пять минут назад и вообще, чем он занимается сейчас. Вот они выходят из такси в галдящую толпу развлекающихся туристов, а вот он уже сидит за барной стойкой в розовом тумане стрип-клуба. В руках у него полный стакан лимонной водки. Друзья нелепыми движениями, невольно пародируя сломанных роботов, выдавливают из себя давно забытый дискотечный танец, отплясывая в центре полупустого помещения. Все эти танцевальные па они видели в детстве в дешёвых американских боевиках и теперь это знание по открывшимся туннелям забытых эмоций запоздало выползло наружу. На сцене извиваются миниатюрные аборигенки, бесстыже выставляя на показ все интимные складки своих смуглых тел. А рядом с этим подиумом доступного любому, кто имеет деньги, разврата, сидят пузатые дяди и некоторые тёти, с азартом выбирая из танцовщиц себе очередную игрушку на ночь.

Генрих выпивает залпом содержимое толстостенного стакана и присоединяется к ребятам. Постепенно увлечённые их примером, а скорее просто из желания легко заработать, к ним из теней углов, из-за скрытых портьерами дыр дверей выходят с десяток таек. Все они невысокого роста, пухлогубые, черноволосые и одеты в облегающие платья разных цветов, едва закрывающие их оттопыренные, расщеплённые попки. Из мужчин примеру друзей следует всего пара человек. Музыка орёт и бьёт электронными басами ритма по глазам. Генрих практически ничего не может различить за постоянной сменой цветовых вспышек на его роговице. Об него кто-то трётся, он кого-то лапает за крохотную грудь. Наступает угар.

Невидимый диджей ставит новую запись. Под крышей притона непривычно и неожиданно раздаются тягучие звуки саксофона. Генрих видит оранжевые ленты ритма, движения танцующих замедляются. Движения тел из просто похабных переходят в порочно-интимные, завлекающие, дающие понять, что за такой прелюдией по умолчанию должен идти обязательно утончённо извращённый секс. Генрих понимает – играет "Блюз оранжевых джунглей", и ему никуда не деться.

В какой-то момент, сделав движение резче обычного, Генрих проваливается, перемещается из цветного мира алкогольных грёз в чёрно-белый негатив объёмной фотографии. Все окружающие его люди становятся чёрными силуэтами с синхронно открывающимися белыми провалами ртов. Всё почернело и обрело белую ауру, цвета исчезли. Ему становиться страшно. Окружающее пространство начинает растягиваться, по бокам скручиваясь перемотанными между собой жгутами в спираль фокуса его зрения. Он осознаёт, что происходящее реально только в его голове, но ничего не может с собой поделать. Злачное место накрывает Генриха психодымом эротической дискотеки. Раз, два – и он отключается…

Просыпается Генрих в незнакомом месте. Перед глазами расплываются жёлтые пятна на измятой подушке. Пахнет странно, приторно, чем-то сладким или мучным, и речным илом – липким и неприятным. Он переворачивается на спину. У него ломит пах и страшно болят грудные мышцы. – "Чёрт, отдохнул называется. Все деньги, наверно, спёрли", – думает он, осматривая номер, в котором очутился. Шторы на окнах плотно задёрнуты, но судя по мягким, слава богу, не мельтешащим отсветам на улице светло. Солнце уже встало, значит настало утро. В номере царит сумрак. Различать предметы можно, но для того, чтобы разобраться в нюансах окружающей обстановки, требуется встать и подойти к интересующему предмету ближе.

Кровать, на которой Генрих лежит, большая, высокая, чёрного цвета, с кожаным изголовьем, на котором нанесены неизвестным для него способом картины из жизни кентавров. По обе стороны от изголовья стоят тумбочки, а на них – причудливо изогнутые в виде золотых змей светильники. Справа в стене открытая дверь, видимо, в ванную комнату и ко входной двери. Слева туалетный столик с тумбами и высоким прямоугольным зеркалом в оправе, украшенной разноцветными стекляшками – имитацией под драгоценные камни. Зеркало повёрнуто боком к кровати. Генрих встаёт, его майка задралась почти до подбородка, а шорты стали как-то неправильно обтягивать, он хочет полюбоваться на себя любимого, узнать, как на его внешности отразился ночной период разгула, которого, кстати сказать, он во всех сногсшибательных подробностях и не помнит. Во всяком случае, большая часть приключений на местной дискотеке вылетела из головы, а может попросту и не поместилась в неё.

Передвигается Генрих с трудом, ему мешает вдруг ставшая неудобной одежда. Он подходит к зеркалу и немного наклоняется вперёд, чтобы лучше себя рассмотреть… Оттуда, из глубины стеклянного небытия, на него глядит грубое размалёванное лицо дешёвой шлюхи. – "О боже! Кто это?.. Неужели это я?!" – его как-то сразу долбит дубиной страха прямо по сердцу и чуть ниже – род ложечку, – а затем и вовсе обуревает трясучий ужас. Взгляд Генриха падает ниже и то, что он раньше принимал за задравшуюся майку, оказывается девчачьим топиком, из которого наружу выпирают настоящие женские сиськи. Он, мгновенно пропотев, хватает себя за промежность. Больно, но не это пугает. Нету! Его хозяйство пропало! Фантастический кошмар.

Какой-то злой шутник из Генриха сотворил мускулистую бабу. И теперь его будут звать Генриетта. Откуда-то, из давно забытого эпизода беспутной юности вылезают слова: "Иди к сладенькой Генриетте", – и в конце смачный смешок, больше похожий на издевательское предупреждение – "Уиах!". В наступившей панике мозг бросался непонятными образами и фразами. Про Генриетту он вроде бы слышал в одном из старых ужастиков. Да, точно, там старая мёртвая бабка шла по подвалу и предлагала свои сомнительные услуги героям фильма. – "Брррр. Что же делать-то, мать твою?" – Напряжение прорывается наружу и он, или теперь точнее – она, сгребает разом со столика всю косметику и начинает выть:

– Ууууу! Уууу ууу у!

В ответ на его призывные вопли входная дверь открылась и в номер вошли пять весьма сердитых, самодовольных тайцев. Без лишних слов один из них коротко прикрикнул. Генрих сразу заткнулся. От окруживших его людей исходила такая угроза, что он решил поберечь силы и не спорить с ними. Он бочком отошёл к стене, так чтобы оказаться поближе к выходу. Другой таец, самый старший на вид среди них, пытался ему что-то втолковать на плохом английском языке. Генрих не слушал. Он вообще себя плохо контролировал, он знал только одно – ему во что бы то не стало надо выбраться отсюда. Не дождавшись окончания монолога тайца, Генрих рванул с места к двери. К сожалению, двигался он не так бодро, как раньше. Широко раздвигать ноги мешала боль, к тому же, пришедшие к нему в гости местные жители оказались весьма расторопными тюремщиками. Стоящий ближе всех к нему сделал подшаг, преградил путь и круговым движением ноги влепил ему по ляжке отличный, смачный лоу-кик. Нога мгновенно отсохла – и Генрих сполз по стене вниз. Его ещё пару раз пнули, прежде чем их главный схватил бывшего Генриха за волосы и отвесил пощёчину. Погрозил строго пальцем, призывая внимательно выслушать всё, что ему говорилось. Вот тогда-то он услышал то, что предназначалось для его ушей изначально. Смысл короткой речи главного сутенёра сводился к простой истине – Генрих стал их собственностью и теперь будет играть в частном подпольном борделе роль пожизненной проститутки, редкой диковинки из Европы, служащей для утех иностранных туристов и богатых тайцев. Его жизнь изменилась. Или приспосабливайся, или умри.

Добро пожаловать в мир любви, прокаченная Генриетта.