Стальной Кваки

– Ва х вахе ээ, – он хотел сказать: «Что это?» – а вместо этого из его пересохшего горла непослушный язык, разучившийся правильно двигаться, вытолкнул несколько нечленораздельных звуков, похожих на кваканье.

Медсестра, услышав исходящие от койки пациента хрипы, оставив цветы в покое, повернулась.

– Ой. Проснулся, – после слова «проснулся» внутри черепушки Егора зажглась аварийная лампочка. Его уже спрашивали об этом, только не таким милым голоском и в другом, пахнувшем не утренней свежестью, а мазутом, месте. Клещёва передёрнуло от нахлынувших воспоминаний. – Вы что-то сказали?

Со второй попытки Егору, собравшись с силами, удалось, справившись с языком, безбожно хрипя и посвистывая старым худым чайником, произнести:

– Шшшто ххрэто?

Девушка наморщила лоб. Сделавшись на секунду серьёзной. Для полной картины строгой учительницы ей очков на веснушчатом, вздёрнутом пуговкой носике не хватало. Её белое личико осветилось улыбкой, морщинки на лбу разладились.

– А-а, вы про нашего Кваки спрашиваете? Это символ нашей клиники, – как будто с гордостью ответила медсестра.

– Захррчем?

– Что – зачем? – опять не поняла девушка, но, быстро сориентировавшись, объяснила: – Он симпатичный, а директор говорит, что лягушки очень выносливые и жизнелюбивые. Пример для всех наших непременно выздоравливающих пациентов, – последнюю фразу медсестра проговорила несколько торопливо, так, что стало понятно, что она её заучила. – Ой. Что же я стою. Мне доктор сказал, сразу ему доложить, как вы проснётесь. Ну, я побежала.

Через пару минут пришёл доктор – подтянутый мужчина лет сорока пяти, со строгим выражением на чисто выбритом лице, большим круглым подбородком, голубыми глазами, прячущимися в морщинистых, набрякших веках, с хитрым взглядом. Не Айболит, но и не вивисектор Гитлер-Бармалей.

– Здравствуйте, – мягко, вкрадчиво сказал доктор. Придвинув стул к койке, он, присев, представился: – Меня зовут Сигал Евгений Павлович, я ваш лечащий врач, а по совместительству – владелец этой клиники. – Заметив, что Егор силится ответить, он, положив ему большую мягкую ладонь на грудь, остановил его порыв: – Пожалуйста, не напрягайтесь, ещё успеете представитесь. Вам повезло дважды. Первый раз, когда гаишник не стал ждать скорую, а привёз вас к нам. А второй раз, что вы попали именно сюда. Мы отрылись совсем недавно – пять месяцев назад. Первая коммерческая клиника экспериментальной медицины. С вашими травмами, попади вы в обычную государственную больницу, помочь вам не смогли бы.

У вас были раздроблены суставы на руках и ногах, сломаны лицевые кости, рёбра, повреждены внутренние органы, про ожоги и ваши пальцы я молчу. Судя по всему, вас ещё и током били? Не отвечайте, я и так знаю. И, конечно, огнестрельное ранение головы. Чудо, что пуля, вывернув кусок черепа, застряла в мозгу и не убила вас. В моей практике вижу такое впервые! Знаете, саму пулю мы не рискнули вынимать, слишком опасно, можно нанести непоправимый вред.

Мы вас отремонтировали немного, приняли стандартные меры, плюс добавили от себя медикаментозную терапию, которая спасла вам жизнь. Но, к сожалению, при травмах такого порядка без последствий не обойтись. Вам грозит прогрессирующая инвалидность… Не расстраивайтесь, в нашей клинике разработаны методы реабилитации, позволяющие человеку с тяжелейшими повреждениями опорно-двигательного аппарата встать на ноги. Методы являются экспериментальными, а значит, теоретически, таят в себе скрытые риски, поэтому без вашего письменного согласия мы не можем начать лечения. Сразу скажу: методы на людях не опробованы, но они многое обещают. Выбор за вами.

Егор открыл рот, чтобы согласиться. Ему терять нечего: кататься в инвалидном кресле до конца своих дней ему страсть, как ни хотелось. Он понимал, что Сигалу нужна подопытная свинка… нет, лягушка для отработки на ней регламента лечения, поэтому он ничего про деньги не сказал. Егору на далеко идущие планы доктора было положить: лишь бы он его на ноги поднял. Поэтому он сразу хотел ответить «да». Сигал, внимательно следивший за его реакцией, поднял указательный палец, предупредив первые слова Егора:

– Не торопитесь. Хорошенько подумайте. Времени у вас полно. Завтра я к вам зайду, если надумаете, то скажите, а если нет, то ответите, когда сами решите. Отдыхайте.

Дыру в черепе Егора закрыли титановой пластиной, на остальную часть черепа наложив сетку из титановых и углеводородных нитей для укрепления всей структуры костей черепа. Сломанные кости поместили в распорки аппарата Елизарова, а чтобы они срастались ещё быстрее, костную ткань насытили инъекциями некого медикамента, способствующего ураганному восстановлению любых костей. Суставы тоже обкололи, но другим препаратом, восстанавливающим, а ещё более укрепляющим хрящи и связки. Воздействовали не только на повреждённые участки структуры скелета, но и вообще на большинство костей и суставов, чтобы на выходе не получить диссонанс развития тела, при котором одна кость оказывалась бы прочнее соседней, а один сустав сильнее другого. С этой же целью избежать перекоса в развитии, когда увеличенная плотность костей требует более развитых мышц, мускулатуру поставили на подпитку генетического допинга, который убрал отставание в росте мышечных клеток. К концу терапевтического курса врачи обнаружили побочное явление комплексного воздействия экспериментальных медикаментов на организм. Кожа Егора уплотнилась настолько, что её перестали брать иглы обыкновенных шприцов, пришлось их заменить на пневматические инъекторы.

Через два месяца Егора выписали из клиники с условием еженедельного наблюдения. Его обязали каждый вторник приезжать в клинику на обследование. Тепло попрощавшись с медицинским персоналом (особенно жарким прощание вышло с медсестрой Верочкой, той самой лапочкой, которая ему рассказала про символ клиники – лягушонка), поблагодарив доктора Сигала, Егор вернулся домой. Ещё в процессе лечения к нему наведывались из полиции за показаниями о том, что с ним произошло, но он, сославшись на амнезию, объяснил назойливым операм, что ничего не помнит. На время его оставили в покое.

Что же случилось с его телом? Как на его функции повлияла терапия доктора Сигала? Егор, закалявший себя с детства, умевший контролировать боль, терпеть удары, быстро восстанавливаться, не мог себе представить, насколько можно увеличить свои физические возможности. Оказалось – в разы! Силовые показатели выросли в два с половиной раза. При том, что масса тела осталась прежней – восемьдесят килограммов. Выносливость, как ему представлялось, стала безграничной: как он ни пробовал себя выжать кроссами по пересечённой местности досуха, ему это так и не удалось. Складывалось такое впечатление, что прыгать и скакать он мог сутки напролёт. Скорость реакции превзошла все его ожидания. Он, как в кунг-фу фильмах семидесятых годов, приобрёл способность ловить мальков в стремнинах горных рек, убивать назойливых мошек молниеносным тычком пальца. А его кожа? Её стало невозможно повредить не только иглами, но и остро заточенными бритвами-ножами. Но особенно у Егора развилась прыгучесть. Взбреди в голову ему участвовать в олимпийских играх, точно бы поставил новый мировой рекорд. Он и в длину, и в высоту стал прыгать так, словно ему в колени вставили пружины.

Переродившись в новой ипостаси себя, Егор не преминул отметить сей факт, сделав себе с внутренней стороны запястья татуировку – готового к прыжку стального лягушонка, блестящего хромом. Наглядная пропаганда доктора Сигала сработала. Со стороны казалось, что портрет лягушки имеет объём и готов в любой момент спрыгнуть с руки Егора – таким до нельзя реалистичным получилось тату. С этой поры Егор сам себя стал называть Кваки, а вскоре и те, кто с ним сталкивался, начали его величать точно так же.

Егор никогда не был паинькой, с детства ходил в хулиганах. В четырнадцать лет убежал из дома, да так и не вернулся назад, зажив самостоятельной взрослой жизнью. До поры до времени кормил его криминал, правда, к которому душа у него никогда не лежала. Параллельно он занимался рукопашным боем, выступал на соревнованиях и принимал участие в подпольных боях без правил. Единственное, кроме стабильно высокого заработка, что Клещёва привлекала в бандитской среде, так это то, что там никогда никому ничего не прощали. Он сделал по жизни своим девизом выражение, взятое им из ветхого завета, – «Око за око». Спустить на тормозах группировке Антипа своё убийство – убийство после многочасовых зверских пыток – он не мог. Особенно Клещёва тянуло поговорить по душам с санитаром Гоблином. Он ни спать, ни питаться нормально не мог, пока эта гнида ползала по земле.

Как он узнал, вернувшись из больницы, его босса Крутова замочили вместе со всеми остатками верных ему бойцов. Сожгли на даче. Кроме как Антип, этого бы никто не осилил. За помощью обращаться, стало быть, не к кому, и мстить за себя, и за них придётся в одиночку.

В начале октября Кваки нашёл то место, где его пытали. База криминального авторитета Антипа – четырёхэтажный кирпичный особняк за высоким забором, утопала в разноцветье фруктовых деревьев, недавно начавших терять листву, но пока балующий глаз радугой сочных оттенков тёплой урожайной осени. Вишни, яблони, груши, а ещё сливы. Понятно, что Антипу не нужны были фрукты, ему нравился вид деревьев, особенно когда они начинали плодоносить, и на их ветках набухали сладким соком румяные плоды. Фрукты никто не собирал, созревая, они падали на землю, покрывая её затейливым, своеобразным ковром, который через какое-то время начинал бродить под лучами солнца, а потом, под воздействием ночной прохлады, покрываться мхом плесени и гнить. Красивая оболочка – смердящее нутро. Символическая картина для жилища главаря синдиката убийц.

По верху забора шла колючая проволока, среди клубков которой пряталась струна сигнализации. На углах забора, на мачтах, висели видеокамеры, и перелезть незамеченным в сад Кваки не сумел бы, как ни старайся. Да он и не стремился проникнуть на территорию особняка тайно. Сидя в засаде, замаскировавшись под холмик, рядом с пеньком, в рощице у дороги, он убедился, что Антип со своими мордоворотами вернулся домой. Гоблина он не видел, но наделся, что мастер пыток безвыездно обитает в особняке. Паук никогда далеко от своей норы не уходит. При амбициях Антипа, нацелившегося на корону преступного короля города, его ручной садист без работы не скучал. Где он такого шакала откопал, интересно?

После того, как стемнело, Кваки подождал три часа. На заборе горели фонари, освещая подъездные пути к одиноко стоявшему особняку. До ближайшего населённого пункта семь километров, если и услышат шум заварушки, полиция приедет не раньше, чем через час. Больше не скрываясь, Кваки, покинув укрытие, побежал прямо к забору; как завзятый прыгун в высоту он с разбегу взял двух с половиной метровую высоту, приземлившись по ту сторону забора на ноги. При такой наглости и быстроте его появление в саду могло пройти незамеченным, но не прошло. Собак Антип не любил, поэтому не держал, зато денег на охрану не жалел. Сумасшедший фортель Кваки не остался без внимания. Сразу восемь боевиков, выскочив из особняка, побежали с разных сторон на Кваки.

С Егором случился выброс: следующие десять минут боя он не запомнил – в памяти висел красный экран, закрывший всё произошедшее в этот промежуток. После первой очереди, посланной Кваки из десантного варианта автомата Калашникова, он исчез, восприятие событий понеслось по незнакомому руслу, отправляя образы перекошенных в агонии лиц в копилку забытых навсегда удалённых снов.

Изображение задёргалось, откуда-то из первобытной глубины болота древнего примитивного разума всплывали пузыри с растянутыми на их радужных боках рожами суетящихся перед смертью бандосов, лопающиеся криками и выстрелами. В норму (если это вообще можно назвать нормой) Кваки пришёл другим существом. В клинике его изменили физически. А пламя первого, после больницы, боя, опалив нежную кожицу остававшихся с ним до той поры и не до конца содранную в комнате пыток детских иллюзий, выжгло из руды сырой психики оружейную сталь несгибаемого духа солдата судьбы.

Получалось, что Кваки расправился с пятнадцатью вооружёнными до зубов отборными (других в охрану особняка не брали) боевиками Антипа. Правая сторона груди и правое бедро болели. В процессе карательного слепого рейда Кваки заполучил три пулевых ранения. Его задубевшую шкуру не брали ножи, а вот пули могли. Для других три ранения стали бы фатальным фактором, остановившим процесс мести на полпути, для Кваки же не случилось ничего критичного: пули, протаранив мышцы, не задели ни костей, ни крупных кровеносных сосудов, а с локальным кровотечением и болевым синдромом тело справилось. Раны не кровоточили вообще, а боль Кваки контролировал. Он стоял в обширном холле особняка, заполненном под крышечку туманом пороховых газов, под ногами кончался светловолосый гигант охранник; несколько его коллег валялись у широкой лестницы, ведущей на второй этаж; а Антип должен был вот-вот появиться. Кваки поднял зверя и знал, что он в берлоге отсиживаться не станет. Не тот характер.

Кваки занял место, точно соотносясь с предчувствием развязки: он не просто видел, он знал, откуда выйдет Антип. Охота на человека напомнила Кваки детскую забаву, который он придавался всякий раз приезжая на лето к бабушке в деревню. Лет, наверное, до десяти Егор позволял себе развлекаться в старом, заброшенном, полуразрушенном сарае. Каждый год отец обещал его снести, да так, вплоть до смерти бабушки, и не решился. Егор ходил в сарай с палкой. Пробирался по гнилым доскам мостика через канаву с мутной водой, стоявшей в ней, несмотря ни на какую жару, всё лето, открывал трухлявую дверь и по не менее гнилым доскам пола входил в пропахшие тленом и сыростью сумерки сарая.

Палка барабанила по стенам, выбивая из них труху: вся мелкая живность, облюбовавшая себе сарай под коммунальную квартиру, пряталась по щелям: мокрицы, жучки, пауки попрыгуны – все скрывались от шума. Но! Егор знал, мелочь пуглива, а настоящие хозяева притона насекомых нет. Те, кто питался остальными, не любили выползать на божий свет, если только их не заставляли. Большие, размером с детский кулачок, пятнистые мохнатые серо-зелёные пауки появлялись через пять-десять минут после начала концерта. Зачем они покидали свои убежища? Из желания защитить территорию от наглого вторжения извне или из страха потерять дом, а может от того, что испытываемый ими дискомфорт от шума, производимого палкой, заставлял их идти наперекор инстинкту самосохранения? Егор не задумывался, из-за чего, ему было любопытно. Всё, что его интересовало, так это эти жирные, странные пауки, появляющиеся по углам из незаметных отверстий. Они выползали, и он их с азартом лупил палкой – лупил так, что ошмётки их сопливого чёрного нутра летели чернильными брызгами во все стороны. Настоящий праздник для мелкого пацана! Сражение с монстрами из подпола, из которого Егор всегда выходил победителем.

Тот же принцип палки заставил самого крупного кровососа, обитающего в особняке, выползти на шум, одновременно спасаясь от него и желая уничтожить его источник. Антип появился в холле не один – его окружали пять самых верных, самых надёжных, не раз проверенных в деле, прошедших испытания кровью телохранителей палачей. Отрылись створки двери под лестницей, и группа бронированных квадратов в костюмах и с автоматами в руках, тревожно озираясь, прикрывая собой Антипа, направилась на выход. Первая очередь у Кваки получилась длинной. Двое охранников упали, придавив Антипа своими телами. Трое других ответили стрекотанием скорострельных пистолетов-пулемётов, стреляя по колонне, которой прикрывался Кваки, но там его уже не было: перекатившись кубарем, он появился с другой стороны. Встав на колено, он дал короткую очередь, сместился в сторону, выстрелил, отпрыгнул назад, ещё выпустил очередь.

Теперь лежали все. Кваки тоже лежал на боку, ведя огонь по заслону из человеческих тел, наваленному между ним и Антипом. Внезапно из открытой двери выскочил запоздавший на вечеринку огня и смерти охранник. Приняв его за киллера, парня, потешно размахивающего руками, как Арлекин, пристрелили свои же. Они и представить себе не могли, что на особняк напала ни группа отчаянных головорезов, а всего-навсего один, слетевший с катушек псих.

Поднявшись прыжком, Егор пошёл крушить залегших телохранителей. Кваки видел, как пули терзали последнего защищающего жизнь босса телохранителя, подающего признаки жизни. С каждым новым попаданием в него телохранитель вскидывал автомат, стараясь ответить, но не мог нажать на спусковой крючок, пальцам не хватало сил. Шевелиться он перестал после того, как Кваки попал ему в скулу. Выплюнув фонтанчик крови, бандит улетел на небо. Не помогали телохранителям их бронежилеты, класс защиты не соответствовал убойной силе бронебойных патронов. Десятки пуль, выпущенных на волю, уже нашли себе пристанище в жарком пекле смертельных ранений, а остальные ждали своей очереди в снаряжённых магазинах, чтобы тоже поучаствовать в заварушке. Кваки хорошо подготовился: помогли связи в криминальной среде. Достать Калаш и специальные боеприпасы к нему удалось относительно быстро. Он знал, на что шёл. Антип уделял повышенное внимание собственной безопасности. Повышенное, но, как выяснилось, недостаточное.

Антип выбирался из-под горы трупов. В руке он сжимал Беретту – любимый для него пистолет. Ему, несмотря на испытываемый им страх, было интересно: кто же отважился его заказать, и что за бессмертный такой киллер решился принять заказ. Встав сначала на одно колено, Антип не спеша распрямился, внимательно наблюдая за стоящим рядом парнем. Смутно знакомая рожа. Где-то он раньше его видел. Вспомнил. Перед тем, как выстрелить, Антип вспомнил. Прозрение вышло настолько ярким, можно сказать – ослепляющим, что Антипа подвели оточенные до совершенства ежедневными тренировками рефлексы профессионального стрелка. Он на долю секунды замешкался, ведь мертвецы к нему раньше не приходили. Имени упрямого парня, отказавшегося говорить, несколько месяцев назад убитого у него в подземном гараже, Антип не знал, но это был он – выходец с того света. Пауза стоила Антипу жизни: пуля, выпушенная мстителем, вернувшимся из преисподней, вонзившись ему в глаз, выбила из черепушки мозг преступного Наполеона.

Кваки тщательно осмотрел тела убитых им бандитов. Трупа Гоблина среди телохранителей Антипа он не нашёл. А ведь его крестник Гоблин интересовал его даже больше, чем криминальный босс. Где-то этот паук прячется. Гоблин оказался хитрее остальных преступных кровососов – не выполз на звуки громко стучащий палкой. Чутьё подсказывало Кваки – санитар где-то рядом.

Отыскав лестницу в гараж, Кваки спустился вниз – в логово тишины. Привычный запах автомастерской ударил страшными воспоминаниями в мозг. Сердце заколотилось с невероятной скоростью. Пришлось Кваки на минуту остановиться, успокоиться. – «Ну и где же прячется эта крыса?» – Обойдя гараж, Кваки двинулся к обитой железом полуоткрытой двери. За дверью Кваки обнаружил освещённый жёлтым светом узкий коридор. Пройдя по нему, он вошёл в ответвление, заканчивающееся ещё одной дверью, но не железной, а обычной и закрытой. Кваки прислушался. Ничего. Но он уже знал, что там, за дверью скрывается Гоблин. Кваки ощущал вонь разложения душевной ткани мастера заплечных дел.

Выстрел в замочную скважину, удар ботинком – и вот Кваки внутри норы Гоблина. Сразу стало понятно, что санитар здесь обитал на постоянной основе, двадцатиметровая комната служила ему жилищем. Примитивная мебель – старый диван, два стула, большой обеденный стол, книжный шкаф с полками, с которых на Кваки глядели разноцветные книжные корешки и Гоблин, стоявший рядом со шкафом вполоборота. Гоблин с непокрытой головой и всё в том же замызганном, когда-то белом халате, распахнув широкую волчью пасть, скалился, показывая блестящие слюной клыки, обрамлённые, словно ободранными до сырого мяса, красными губищами. Выставив перед собой нож такого размера, что, глядя на него, вспоминались мечи римских легионеров, Гоблин, казалось, в отличие от Антипа, совсем не удивился, увидев, что за ним пришёл Кваки. Любой садист-убийца-палач подспудно ожидает, что к нему, рано или поздно, придёт кто-нибудь из его жертв и заставит заплатить по счетам.

Гоблин махнул ножом, приглашая к честной драке, без использования огнестрельного оружия. Он вроде как предлагал: «Брось автомат, давай разберёмся, как мужчина с мужчиной». На счёт честной драки – один на один – у Кваки имелись кое-какие соображения, которыми он поспешил поделиться с Гоблином, в очередной непонятно какой, несчитанный раз нажав на спусковой крючок за сегодня. Клац. Щелкнул затвор, а выстрела не последовало. Кваки израсходовал все патроны до последнего; тот рожок, что сейчас был вставлен в автомат, оказался пуст. Незадача. Гоблин кинулся, размахивая чудовищным ножом, в атаку. Кваки, ударив сбоку ребром подошвы армейского ботинка в колено, защитился от ножа Калашом. Отбив первый выпад, Кваки саданул стволом по харе Гоблина, зарядил пинок по яйцам и рожком саданул по пальцам, сжимающим рукоятку ножа. Ойкнув, Гоблин захотел пырнуть Кваки в живот, за что был наказан ударом ствольной коробки, отразившей и это нападение, по зубам. Бросив автомат под ноги Гоблину, Кваки, перехватив руку с ножом, вывернул её до характерного хруста кости. Нож перекочевал в ладонь Кваки. Отбросив Гоблина на обшарпанную поверхность обеденного стола, он резанул ему по голени левой ноги, а когда санитар, привстал, Кваки, оказавшись у него за спиной, приставил лезвие к кадыку.

– Что тебе спеть на ночь, мразь? – спросил Кваки, помня, как Гоблин ему обещал, что он запоёт, когда он за него примется по-настоящему.

Резал трепыхающегося суповой жилистой курицей Гоблина Кваки не спеша. Втыкал нож не глубоко, прокручивал в ране, вытягивая разрез постепенно от уха до уха. Слушая хрипы, влажные булькающие стоны, проводил лезвием по канавке раны, раз за разом углубляя, приближаясь к основным артериям и венам. Кровь толчками брызгала на мебель, заливала пол, пачкала потолок. Но Кваки, у которого замирало сердце, не позволял себе остановливаться до тех пор, пока из перерезанной глотки Гоблина не вышел последний хрип.

Кваки закончил с местью. Все враги наказаны, он пуст и освобождён от пут долга. Что дальше? Обойдя комнату, он, ни о чём не думая, открыл залитую кровью стеклянную дверцу книжного шкафа. Зачем книги такому монстру как Гоблин? Правда, книги ему были не нужны. Сплошная имитация, а не настоящие тома классики. Сняв картонку с нарисованными на ней книжными корешками, Кваки обнаружил на верхней полке серебряный тяжёлый сундучок. Вытащив сундучок из шкафа, Кваки, столкнув труп со стола, поставил его. Открыть сундучок не удалось, ключ от него нашёлся в кармане брюк Гоблина. Бинго!

Когда ключ повернулся на два оборота, крышка откинулась под действием скрытой пружины сама. Разноцветный блеск вырвался наружу. Внутри сундучка лежал драгоценные камни. Среди синих, зелёных, красных – сапфиров, изумрудов, рубинов, – сверкали точёными гранями сотни зерен белых бриллиантов. Всё это великолепие манило дотронуться, ощутить холод настоящего сокровища. Гоблин, как сказочное и по большей части ночное существо, собирал драгоценные камни, обращая в них все деньги, которые получал от Антипа. Он сходил с ума не только от чужих страданий, но и получал фантастическое удовлетворение от созерцания великолепия принадлежащего ему и только ему богатства. Замучил до смерти, получи в награду камушек, положи в сундучок и слови кайф. Судя по тому, что в сундучке лежали не менее двух килограммов камней, Гоблин не бездельничал, загубив ни один десяток душ.

Сундучок со всем содержимым полетел на труп. Кваки не интересовали сокровища, замаранные лапами душегуба. Поднявшись из гаража в особняк, Кваки выглянул в окно. Так и есть: как он и ожидал, дом окружила полиция. Положив автомат, Кваки с поднятыми руками вышел на улицу…

Подлечив Кваки в тюремной больнице, его перевели в одиночку. Он думал, что всё для него кончено, но то, что он принимал за конец, оказалось началом. В начале марта, когда к нему в камеру, после череды серых недель, сквозь частую двойную штриховку решётку заглядывало первое робкое весеннее солнышко, пришёл гость. Высокий, с большими и широко расставленными зелёными глазами на плоском треугольном лице, незнакомец представился, как чиновник государственной комиссии по исторической идентичности. Звали гостя Снейков Сергей Сергеевич. То, о чём пошёл разговор между государственным чиновником и заключённым, не иначе как бредом не назвать. Во всяком случае, Кваки в начале не воспринимал слова Снейкова всерьёз.

– Да вы не спешите с выводами, – убеждал Сергей Кваки. – Понимаю, что поверить сложно. У меня есть факты, которые могут вас убедить.

Кваки, встав с койки, прошёлся по камере. Он не верил своим ушам и не понимал, для чего ему рассказывают эти сказки страшилки. С какой целью к нему, ожидающему суда и честно заработавшему своё пожизненное, пришёл странный человек из странной организации, о которой он раньше ничего не слышал. Как этого комиссара истории сюда вообще пустили? Где история, а где тюрьма. Подумав, Кваки так и заявил: