Упавшие облака

Глава XI

Три вещи невозможно долго скрывать: Солнце, Луну и истину.

Будда

Вопрос родился в ее голове спонтанно. Сработало обычное правило приличия. Элиан нужно было сменить тему, так как все предыдущие зашли в тупик.

– Мистер Нименд, я могу спросить вас о Матиасе? – Элиан совершенно не представляла, какой будет реакция Клауса.

Девушка уже однажды затронула больную для профессора тему. Реакция Клауса всегда была непредсказуемой. Из общительного собеседника он мог в одно мгновение превратиться в озлобленного, замкнутого и совершенно неконтактного человека. Именно поэтому Элиан задала вопрос очень мягко. Из ее уст он прозвучал больше из вежливости, нежели из любопытства. Несмотря на это, Клаус хорошо отличал едва уловимые нотки фальши.

Он догадывался об истинных причинах заинтересованности девушки его ребенком. В вопросе Элиан не было подвоха. Его печальный взгляд безразличной тенью проходил сквозь огромные глаза Элиан, молчаливо подтверждая, что она интересуется Матиасом из чувства вежливости. Она хотела узнать, что с Матиасом, ведь Элиан было известно о приступе. Возможно, Клаус пожалел девушку, ей довелось немало пережить за этот день.

Даже когда затрагивалась тема о самом дорогом и запретном, Клаус оставался непредсказуемым. Почему запретном? Это и хотела выяснить Элиан в ближайшем будущем.

– Я дал тебе обещание найти время, чтобы пролить свет на интересующий тебя вопрос. Хотя какое это имеет сейчас значение… – Нименд подошел к барному шкафчику, достал пакет с апельсиновым соком и разлил по стаканам. Он был уверен, что девушка захочет утолить жажду. То, что ей предстояло услышать, невозможно было изложить за короткий промежуток времени. Клаус переживал, что многое из того, что он попытается доверить ей, Элиан может понять неправильно. Профессор смертельно устал, и отчасти ему было все равно. Но только отчасти. В остальном это был все тот же непредсказуемый и загадочный Клаус Нименд.

– Итак, госпожа Мейер, как вы знаете, у меня есть ребенок.

Элиан про себя отметила, что профессор никогда не говорил о возрасте мальчика. Девушка решила ничего не уточнять, боясь разрушить едва протянутую ниточку доверия.

– Это непростой ребенок, что тебе уже известно. Лучшие медицинские светила в области психиатрии после тщательных исследований и работы с моим сыном пришли к заключению, что самый подходящий диагноз для этого клинического случая – аутизм. Думаю, не нужно объяснять тебе, детскому психологу, что такое аутизм и в чем он выражается.

– Конечно нет, мистер Нименд, – выпалила Элиан.

– Я начну с самого начала, чтобы ты могла выстроить хронологию событий и сделать правильные выводы, это для меня важно.

Клаус взял со стола стакан с соком и сделал несколько глотков. Элиан не преминула воспользоваться паузой:

– А где он сейчас, почему не с нами? Аутизм – не значит изоляция.

– Не торопи события, Элиан, я недаром попросил тебя делать правильные выводы. Дело в том, что врачи поставили диагноз по нескольким эпизодам в его поведении. Но далеко не все они смогли расшифровать. Они не подходили ни под один из известных науке клинических случаев.

Элиан охватило необычайное чувство профессионального любопытства. Оно нарастало по мере того, как Клаус продолжал повествование. Нименду было тяжело об этом говорить. Он совершенно не хотел распространяться на эту слишком личную тему. Но он помнил о своем обещании. Пришлось не опускать никаких подробностей, чтобы Элиан все поняла так, как надо.

– Матиас, как я уже говорил, родился обыкновенным ребенком, без патологий. До определенного возраста он развивался как здоровый ребенок, без каких-либо отклонений. Меня только беспокоили с самого рождения – его глаза. Даже не глаза, а взгляд. Мне сложно сказать почему, но Матиаса я в шутку называл маленьким Буддой. У него всегда взгляд был глубоким и осознанным. Казалось, что он видит не так, как все. Глубже, что ли. Кроме того, сын избегал смотреть в чужие глаза, то есть зрительный контакт был невозможен. Да и сами глаза поразили меня не меньше… Радужная оболочка была практически бесцветной, поэтому издали казалось, что они совершенно белые, и это озадачивало, но я быстро привык к этому, ведь это был мой любимый и единственный сын.

Клаус внимательно посмотрел на девушку, как бы изучая. От его пронзительного взгляда ей стало не по себе.

Элиан невольно потянулась за соком и сделала несколько маленьких глотков. Ей казалось, что Нименд слишком предвзято относится к поставленному диагнозу. Судя по его рассказу, у ребенка, действительно наблюдались типичные признаки аутизма. Даже у обычного новорожденного глаза бывают необыкновенными. Все дети в первые недели жизни ограниченно контактируют с окружающим миром. Ничего необычного она пока не услышала. Элиан понимала, что для каждого человека его ребенок особенный, другого такого нет. Каждый родитель обнаруживает множество способностей, которыми якобы обладает исключительно его чадо. Это нормально. Но почему выдающийся ученый Нименд, не мог адекватно воспринять то, что ему озвучили медицинские светила? Возможно, сыграла роль роковая потеря супруги, что, естественно, не могло не оставить след в его такой чувствительной душе. Именно такой была душа профессора, хоть он и тщательно скрывал этот факт. В эмоциональном рассказе Клауса Элиан очень резала слух подача информации. Кажется, Нименд считал, что существует только он и его сын.

– А как же ваша жена относилась к этому?

– Моей жены больше нет. Это не имеет никакого значения.

– Простите меня, мистер Нименд…

– Не надо извиняться. Принято считать, что смерть – олицетворение всего плохого. Но это не так. Она прекрасна и означает начало чего-то нового. Просто кто-то боится ее в большей степени, кто-то в меньшей. Бывает, когда ее вовсе не боятся. Это все наш ум, цепляющийся за жизнь всеми правдами и неправдами. Такова суть человеческой природы.

Элиан удивленно смотрела на Клауса. Его слова снова напомнили ей, что он непростой человек.

«Непростая беседа», – подумала Элиан.

Клаус на секунду задумался и продолжил свой монолог.

– Быть может, ты сейчас услышала именно то, что тебя совершенно не удивило, – он словно прочитал ее мысли. – Да, действительно, все это вполне подходит под клиническое описание человека с аутизмом. Или просто под особенности развития обычного ребенка. Но шло время и менялось все. Менялась наша жизнь с Мией. Менялся и Матиас. Из обычного ребенка он превращался в некое существо, время от времени покидая нас мысленно и эмоционально. Сын не реагировал на наши действия и слова. Как я уже говорил, мы не придавали этому значения, потому что потом наступало привычное общение его с нами. Поначалу это происходило редко. Он подолгу молчал. Упорно не произносил ни слова. Мы с Мией ждали, как и все родители, когда же ребенок произнесет свое первое слово. Любое. Набор звуков. Но ничего не происходило. Успокаивали себя, что такое случается, у мальчиков, ведь они обычно начинают разговаривать позже девочек.

Элиан утвердительно кивала. Ей было интересно все, о чем рассказывал Клаус, и вместе с тем не покидало щемящее чувство отсутствия Филиппа. Мысль о нем не оставляла ее ни на секунду. Элиан периодически смотрела, не пришло ли ей сообщение, не пропустила ли звонок от Филиппа или из полиции, которого она ждала и боялась. Привычное действие автоматически активировать экран телефона, проверять время и оставшийся процент зарядки изматывало девушку. Раз за разом Элиан смотрела на маленькие цифры в правом верхнем углу телефона, которые сейчас показывали не уровень заряда батареи, а процент оставшейся надежды на скорую встречу с Филиппом. В остальном ничего не изменилось. Ни сообщений, ни звонков. Ничего.

«Надо отвлечься от дурных мыслей», – решила Элиан.

Ей хотелось поскорее лично познакомиться с Матиасом. Однако профессор почему-то решил, что должен сначала провести с ней подготовительный, вводный курс, будто она прежде не имела дело с особенными детьми. Элиан была почти уверена, что дело обстоит с аутизмом в классическом проявлении. И все попытки Клауса описать особенности малыша воспринимались как обычное родительское непринятие того, что эта беда произошла с его ребенком, а не с чужим. И все-таки, она внимательно слушала вступительную речь Нименда. Играть строго по правилам Клауса – вот что для него было очень важно.

«Ну что же, значит, так тому и быть, лишь бы профессор не затягивал свой рассказ. Время близится к полуночи, а вестей от Филиппа все нет».

У Нименда оставалось некое количество информации, которую он считал важной в своем рассказе. Элиан ждала, когда ей удастся выяснить предназначение всех странных контуров вокруг предметов, занимающих, как она заметила, строго определенное место.

Не перебивая, девушка продолжила слушать Клауса с неподдельным интересом. Любая информация о детях с особыми потребностями всегда расценивалась ею заслуживающей внимания.

– Да-да, мистер Нименд, я готова вас дальше слушать.

– Следующим трагическим этапом моей жизни стала внезапная гибель жены в автокатастрофе. Мне тяжело об этом вспоминать, но так уж случилось. Это стало большим ударом для меня и моих родных.

Клаус закрыл лицо руками и немного наклонил голову. Как же мучительно давались ему эти воспоминания…

– Когда-то я воспринимал смерть как нечто нереально далекое и не касающееся меня событие, – продолжил профессор. – Да, кто-то из знакомых умирал, иногда я бывал на похоронах дальних родственников, но всегда был уверен, что все это где-то очень далеко, это меня не трогало и не задевало. Я наивно полагал, что смерть никогда не коснется меня настолько близко. Как же я ошибался. Смерть жены оставила настолько глубокий рубец в моей душе, что порой кажется: через него и сейчас еще сочится кровь. Извини, Элиан, за тяжелые подробности. Наверно, я нуждаюсь в такой «жилетке», как ты… То, что произошло с моей женой, повлияло не на то, как я стал относиться к смерти, а на то, как интенсивно менялся Матиас. Он стал периодически смотреть мне в глаза, причем это не был обычный зрительный контакт между людьми, в данном случае между ребенком и отцом. Это был совершенно другой взгляд, глубокий, смотрящий прямо в душу и, к сожалению, ничего не говорящий, хотя и пустым его нельзя назвать. Он будто винил меня в происшедшем, хотя, конечно же, никто не намекал на случившееся с его матерью. Но сын словно знал наверняка, что с ней случилось. Причем его взгляд свидетельствовал, что он видел все в деталях. Я мог бы сослаться на мое тогдашнее состояние. Сознание могло дорисовывать и искажать действительность, ведь такого потрясения прежде никогда не испытывал. Но то, что стало происходить с моим ребенком, никак не могло быть плодом моего ума или фантазии. Это были определенные действия, которые одновременно и пугали, и озадачивали… Я ученый и пытаюсь всегда найти рациональное объяснение.

Элиан слушала Клауса с еще большим интересом. Он как раз приблизился к той части рассказа, которая интересовала ее больше всего. «Что же такого совершает этот маленький мальчик с аутизмом, если повергает великого ученого в полное недоумение и сводит на нет все его попытки логического объяснения в стопор?» – подумала Элиан, предвкушая близкое объяснение Нимендом всех этих событий.

– Так вот, странности в его поведении нарастали подобно снежному кому. Матиас не пытался идти на контакт, не говорил, был полностью погружен в себя. По мере взросления его непонятные для меня и моих родителей действия и состояния трансформировались, приобретая более сложные формы. К тому же со временем мальчик все чаще «выключался» из нашего привычного мира, другого объяснения этому я дать не могу. Если в нормальном состоянии он еще реагировал на звуки или раздражители, то постепенно участились случаи полного отключения. Он впадал в некий стопор, подобие анабиоза. Если же кто-то из нас пытался вывести его из этого состояния, просто прикасаясь к нему, – случались приступы. Вернее, припадки. Ребенок закатывал глаза, у него останавливалось дыхание, тело выкручивало так, что порой казалось, сухожилия и связки не выдержат этих положений и разорвутся. Матиас начинал издавать монотонные, одинаковые по интонации звуки. Это был не плач, как у обычного ребенка, а нечленораздельные идентичные звуки. Какое они имели для него значение, мы понять не могли. Позже заметили, что мальчику комфортнее в отключенном состоянии. Опять же, чем дальше, тем сложнее становилось и нам, и ему. Матиас, как и все люди, нуждался в еде и питье. Какие могли возникнуть проблемы с совершенно привычными для нас действиями, спросишь ты. Оказалось, могли. Пища сына должна была быть строго определенной консистенции, вкуса и температуры. Есть он мог только в определенных условиях, которые подбирались нами методом проб и ошибок. Все предметы в доме должны были находиться в определенных местах, и не дай бог тарелка или ложка на другом конце стола оказывалась, сдвинута хотя бы на долю миллиметра. Матиас тут же начинал испытывать неимоверные страдания. В чем они выражались, знал только он и Господь Бог, черт бы его побрал. Смотреть на эти муки не мог ни один нормальный, здравомыслящий человек. Все предметы, вся мебель, все осветительные приборы выставлялись в доме именно по тем принципам, которые косвенно определял Матиас. После того, как их выставляли и монтировали, мы сами удивлялись, что это не просто хаотично расставленные предметы, а фигуры и формы невероятно сложной геометрической зависимости. Ты наверняка заметила, Элиан, что все предметы очерчены специальными контурами, это шаблонные места для всего, что нас окружает в доме. Все годами выстраивалось, выставлялось и корректировалось только для того, чтобы мой ребенок как можно меньше испытывал те колоссальные страдания, которые обычные люди никогда не испытывают. Ты даже не сможешь себе представить, каких титанических усилий нам стоило до всего этого дойти. Сколько нечеловеческих мук испытал мой ребенок, только чтобы попытаться объяснить нам, конечно же, по своему, чего он хочет и какие требования выдвигает. То, что для нас не имело никакого значения, для него оказывалось чуть ли не первоочередной проблемой, которую необходимо было решить незамедлительно, в противном случае мальчик безумно страдал душевно и физически. Только представь, что испытывали мои родители и я. Он словно наказывал меня, а то, что сын совершал тем или иным образом, изводило мою душу, истощало и пыталось уничтожить. Взгляни сюда, – Клаус указал на светильники, которые Элиан пару дней назад уже видела, крайне удивившись их необычному расположению. Свет от них падал строго определенным образом, сверху были сооружены дополнительные светофильтры, которые явно делал сам профессор, создавая своеобразную волшебную иллюзию из интерферентных и дифракционных узоров.

Девушка, вновь увидев все это, снова была поражена. Словно в наш мир привнесли нечто из совершенно иных параллельных измерений.

«И как ему удалось все воспроизвести? Неужели такое возможно? – крутилось у Элиан в голове. – Неужели Матиас таким образом хотел перетащить хоть мизерную часть своего внутреннего и одновременно бесконечного мира, в котором он находился, в привычный для нас мир.

– Ему комфортнее находиться в своем мире, но так случилось, что выпал шанс быть и в нашем мире, и в его. В том измерении, которое мы никогда не постигнем. Хотя наш мир, судя по реакции сына, он считает несовершенным и предельно некомфортным для пребывания. Ты знаешь, Элиан, чем я больше провожу времени со своим ребенком, наблюдая и анализируя его поведение, тем сильнее склоняюсь к тому, что он… скорее мертв, чем жив. Это может показаться бредом, но все, что я вижу и что мне доводится анализировать, сводится именно к такому выводу. Я физик-ядерщик, изучающий ту часть природы, которая ставит перед человеком больше вопросов, чем дает ответов. Я изучаю природу явлений, которую невозможно постигнуть обычным умом, так много в ней противоречий и загадок. Именно это дает мне право делать определенные выводы относительно вещей, над которыми бились и бьются философы и ученые мира. Это – таинство рождения и смерти. Все, что мы делим на живое и неживое, в конечном итоге состоит из одних и тех же вещей. Значит, существует что-то еще, причем очень важное, что мы не можем выявить и постичь. А все то, что мы дифференцируем для упрощения нашего восприятия, запутывает нас с новой силой. Не знаю, сможешь ли ты понять меня до конца, скорее всего нет, но гениальный физик Альберт Эйнштейн как-то произнес: «Бог не играет в кости». Это произошло после его спора с еще одним гениальным физиком Нильсом Бором относительно представления принципа неопределенности. К чему я это все тебе говорю? Хочу поделиться своими мыслями насчет того, о чем думал Эйнштейн.

Было видно, что профессор очень устал, но он явно решил довести свой рассказ до конца.

– Элиан, ты можешь себе представить, что мы, ведущие ученые мира в области квантовой физики, одной из самых сложных и загадочных наук на сегодняшний день, все больше и больше прибегаем к метафорам и абстрактным изъяснениям. О чем это говорит? О нашей ущербности и ограниченности. Чтобы понять несоизмеримо сложные вещи, мы пытаемся упростить их до такой же несоизмеримой простоты. Либо, наоборот, усложняем, чтобы запомнить простые, элементарные вещи. Возьмем, к примеру, обычную радугу. Я думаю, что все вменяемые люди знают или догадываются, что это атмосферное оптическое явление. Но задумывалась ли ты над тем, сколько людей знают последовательность цветового спектра. Так вот, она непрерывна, цвета перетекают из одного в другой через множество оттенков. Но сейчас я не об этом. Чтобы запомнить последовательность основных семи цветов радуги, мы прибегаем все к тем же аллегориям, всякого рода подсказкам, которые буквально захламляют мозг. Нам невероятно сложно запомнить элементарные вещи, но мы пользуемся логическими звеньевыми подсказками, чтобы закрепить в своей голове кучу ненужных слов и много разной информации. Вот насколько мы примитивны и насколько примитивно наше мышление! Вернемся к Эйнштейну и к костям, в которые играет Бог. Позже ученые все-таки доказали обратное. Не всегда прав даже гениальный физик. Хотя я могу с уверенностью предположить, что Бог одновременно может играть в кости и не играть, причем в одно и то же время, в одно и то же мгновение. Мы же способны выхватывать незначительные обрывки каких-то явлений, которые субъективно оцениваем посредством наших примитивных органов чувств. Чем же мы, именитые ученые, отличаемся от бушменов, бегающих в набедренных повязках? Да что там в повязках, просто снующих голышом с копьями по саванне? – с насмешкой в голосе произнес Клаус. – Или наши органы чувств чем-то отличаются? А может, у нас они более развиты? Уж в этом я точно сомневаюсь. Элиан, – все никак не умолкал Клаус, – посмотри на нынешних подростков, они замкнутые, необщительные и довольно часто несчастные люди. А теперь на минуточку представь тех же подростков в тех же племенах. Я много путешествовал и бывал даже там, куда цивилизация, технический прогресс не смогли пробиться и захватить умы людей. Я видел счастливых детей, у которых вся игра заключается в подбрасывании веточки двумя другими. Или в том, чтобы толкать перед собой ржавый обод – подобие колеса, загнутым в виде кочерги прутком, бежать за ним по тропе сломя голову, весело хохотать при этом, оставляя за собой пыльную завесу, и даже не думать о своих босых ногах. И это было не обычное, а абсолютное счастье.

Клаус подошел к полке и взял стопку фотографий. Он начал выкладывать их на столе перед Элиан. На снимках были безмерно счастливые лица чумазых от пыли детей. Нименд словно хотел доказать Элиан правдивость собственных выводов.

– Ну а теперь вернемся к нашим детям, или к детям, живущим в странах с наивысшим уровнем технического прогресса. Возьмем, к примеру, Японию. Эта страна занимает ведущую в мире позицию по роботизации, технике и техническому прогрессу. Элиан, тебе доводилось слышать такое слово – хикикомори? – спросил Клаус, проникая взглядом в глаза девушки, будто проверял уровень знаний в области психологии.

– Да, я знакома с этим японским словом. Причем хикки, так их называют в просторечии, как правило, не дети, а взрослые люди, полностью отказавшиеся от социальной жизни и зачастую стремящиеся к крайней степени социальной изоляции.

– А ты задумывалась, какой процент хикки среди грязных смеющихся людей с белоснежными зубами? – и Клаус указал на фотографии. – Я уверен, их там попросту нет! Хикикомори – это несчастные люди, между прочим, – продолжал Нименд.

– Совершенно с вами согласна. Но насчет их количества в племенах, живущих в непосредственной близости с природой, не готова ответить. Наверное, их несоизмеримо мало, если сравнивать с количеством, которое проживает в Японии.

– В таком случае мне не дает покоя несколько вопросов, – Клаус никак не мог успокоиться. – Чего мы добиваемся? Почему мы постоянно пытаемся что-то открыть, приподнять какую-то завесу? Зачем мы все это делаем, совершаем открытие за открытием, увеличиваем производительность процессоров, всевозможных гаджетов? Мы стоим на пороге воспроизведения искусственного интеллекта, и это теперь не научная фантастика, а сегодняшняя реальность. Но мы все начинаем сходить с ума вместо того, чтобы жить счастливой жизнью. Неужели никто этого не замечает? Что вообще с нами происходит? Неужели так сложно понять, что смысл жизни кроется совершенно в ином? Мы развили свой интеллект до масштаба, при котором нагло влезаем в святая святых. Сама природа пока еще мягко намекает, что нам не надо совать свой нос туда, куда не следует. Она всячески демонстрирует нам, ученым, что мы не в силах осознать природу начала и конца Вселенной. Однако мы не теряем надежды на то, что новое открытие принесет человечеству больше пользы, чем предыдущие.