Наверно, это мой ад

Именно из-за этих переживаний я полюбил пса и понял, что он мне дорог. Что это прекрасно, когда возвращаешься домой, а он скачет как лошадь и норовит лизнуть мне лицо. Даже не расстраивает то, что Ёся любитель немножко пошалить. Сгрыз: компьютерную мышку, два кабельных провода, сотовый телефон, две пары наушников; в клочья: 3 покрывала, 2 простыни, подушка. И ещё много, много чего… Хоть наказывай, хоть нет! Но он мой ребёнок. Сколько мы пережили и ещё переживём?

– Сэтрэмаль, моншерфис(1) – только и остаётся сказать на все его проказы.

Ладно, засиделся… Пойду что ли с собакой погуляю, а то вон поскуливает, просится уже.

Примечание: 1 – это очень плохо, мой милый сын (фр).

О заметках

Записался я однажды в школу журналистики. Там весело. С ребятами можно поболтать, узнать от преподавателей о том, как нужно писать заметки, репортажи, статьи, эссе. Особенно приятно отправится на задания, чтобы сделать заметку о каком-либо событие. Бывает столько сил, столько времени угрохаешь на это, а тебя обрежут до постыдных размеров, и не знаешь, как в глаза людям смотреть, которым обещал будто я так напишу и про вас и про вас… Но нет. Листаешь газету «Вечерний Оренбург», листаешь, листаешь и хорошо если найдёшь то, что писал в каком-нибудь уголке милиписеньким шрифтом, а то можно и вовсе не найти. Но я всегда радуюсь. Чувствую, что не просто, как сорная трава в землю врастаю, а приношу посильную пользу обществу.

Наверно это мой ад

Когда я покончил с собой, ничего решительно не изменилось. Я всё так же ходил по Земле (даже не летал что меня крайне удивило). Правда всё было как-то вяло и будто замедленно, словно я ещё был под влиянием таблеток, которых наглотался перед тем, как сброситься с крыши. Ничего особенного из прожитой мной жизни мне не вспоминалось, последним ярким моментом осталось ощущение падения. Это был вовсе не полёт над серым асфальтовым морем, как я того мечтал. А скорее грубое падение, как бы упал мешок с навозом с высоты 16 этажей просто шмяк и смерть; боли не было. Чувство ненависти к себе до сих пор есть, даже умерев, я не убежал от себя. А ведь так хотелось забыть на Вечность. Навсегда покончить с собой и не мучиться. У кого-то есть весомые причины умирать, а у меня были ли они? Скорее всего да; даже ещё помню парочку из них, но разве это так важно? Я не умел жить, вот что главное; не мог приспособиться к миру (для меня огромной тюрьме); не мог терпеть непрерывное насилие над собой…

Я, безусловно, подлец, потому что бросил тех, кто всё же, несмотря ни на что меня любили. Таких мало, всего трое, все родные. Да я жесток, бессердечен, думал только о себе. О том, чтобы не страдать. Конечно, были попытки с моей стороны научиться жить, но все они провалились, да и нормально ли это: тому, что даётся с рождения всем, мне приходилось учиться, будучи в здравом уме? Не знаю, не знаю; быть может, я плохо старался. Но теперь уже ничего не вернуть. Честно сказать кроме сожаления по моим родным вовсе не скучаю по жизни, и возвращаться не хочу. Зачем? Мне было скучно. И люди мешали скучать. Здесь же, когда я мёртв и могу бродить по городу в полнейшей тишине ночью так хорошо и спокойно; никто не мешает предаваться одиночеству, не понукает тупыми жизненными ценностями: семья, работа, деньги, друзья, гармония и счастье. Зачем они мне? Я не способен на это; не приспособлен…

Но мои прогулки были не долгими. Мне просто дали время попрощаться со всем, чем жил. Но я потратил его впустую. Через пару дней словно притянуло на свои похороны, на кладбище, ставшим родным для меня. Здесь было не так уж много человек. Мама и сестра с мужем. Бабушке не сказали, да и она разболелась, так что не смогла бы прийти. Скромно похоронили, как самоубийцу. Я мечтал, чтобы мои органы отдали врачам для пересадки больным людям и чтобы тело сожгли в крематории, но так и не написал прощальной записки. Умер молча и глупо.

Мне уже нельзя было никуда пойти, да и не хотелось. Долгими днями я сидел или стоял возле своей могилы. Иногда прогуливался на пару шагов взад вперёд и снова останавливался. Порой падал на колени: беззвучно плакал и пытался молиться…

Ничего не хотелось, словно я знал, что мне нужно переждать какой-то срок, а потом случится нечто, самое главное, что может быть за всё время существования души человека.

И я дождался. На 40-ой день моя душа сжалась в размеры ушка самой тоненькой иголки и очутилась в месте, где не было ничегошеньки. Это было самое пустое и бесцветное пространство, которое мне доводилось видеть. Человек, внешность которого я как не силился не смог уловить и запомнить подошел ко мне; остановился в двух шагах и стал рассматривать с лаской и нисхождением, как художник на свой давно нарисованный мольберт. При жизни я верил в Бога и наконец, встреча с Ним состоялась.

– Здравствуй, – просто сказал я.

Он по-доброму и с умиротворением улыбнулся.

– Я всегда здравствую, – ответил Он тихим и будто безразличным тоном.

Пауза, Он словно не желал говорить со мной.

– Так что в ад мне дорожка? – Посмел поинтересоваться я.

Та же улыбка…

– Я могу дать только рай. Но ты сам уже создал свой ад, туда тебе. Обратно.

– Опять жить? Возвращаться к тому от чего ушёл?

– Ты не сможешь больше жить. Твой ад у твоей могилы, то о чём ты мечтал.

– Но как же? Почему? Разве я не заслуживаю покоя? – Начал в порыве и тут же истратил всю энергию – ведь столько страданий… – уже едва разборчиво пробормотал.

– Заслуживаешь. Ты многого достоин. Но я ничего не могу тебе дать.

– Почему? Слабо проговорил я.

– Не примешь. Помнишь, ты отрёкся, проклял меня и согнул надвое свой крестик, данный при крещении. Мне было больно, – он протянул потускневший небольшой серебряный крестик на ладони. – С тех пор я забрал его себе.

– А как мне было больно, знаешь? Ты Бог, разве испытываешь боль?

– Да. Всякий раз, когда испытываешь её ты и миллиарды людей, что живут на земле.

– Ты меня Сам покинул. Я не мог терпеть насилия… за что оно было мне?

– Я всегда был рядом. То, что случилась с тобой, то чего ты не мог терпеть, было лишь испытанием. Ты должен был со смирением принять все тяготы и лишения, тогда был бы достоин того наивысшего торжества духа, которого достигают праведники. Но ты выбрал другой путь. Свой. Прости, я ничем тебе не могу помочь.

Во всём духе была мелкая дрожь. Я понимал, что Он говорит Итину.

– Но разве нельзя всё вернуть? Поправить? Я больше не предам Тебя! -Всхлипывая говорил я, стоя на коленях перед Ним.

Он подошел ко мне ближе. Провёл рукой по голове.

– Нечего, ничего. Мне очень жаль, ты был хорошим ребятёнком когда-то.

– Не уходи, побудь ещё со мной. Я не смогу больше один в исступлении просил я.

– Нельзя. Ты создал свой ад, возвращайся, испей его до дна. До конца Вечности…

– Не уходи…

– Прости.

Больше нет пустоты, где был Бог; я снова сижу на коленях у своей могилы. У холодной мраморной плиты ночью. Осень. Дует резкий холодный ветер; его конечно не ощущаю, но помню какой он бывает с того времени как ещё был жив. После разговора с Богом я окончательно опустошен, больше нет мыслей и не о чем размышлять. Молиться и плакать уже нелепо… Вдруг с новым дерзким порывом ветра, что-то звякнуло и упала прямо передо мной. В темноте нащупал рукой этот предмет и вдруг меня охватил ужас. О, если бы живой человек испытал мою последнюю боль, последнее страдание! Он бы умер, умер тут же моментально с обезображенным лицом неистового горя, которому нет названья и сравненья! Бог простился со мной. Это был мой первый нательный крестик… Согнутый надвое, порывом детской ненависти и обиды о том, что никто не спасёт и не сохранит.

Я Вечность у могилы. Проходят века, тысячелетия. На месте кладбища давно построили развлекательный центр. Мимо ходят люди; резвятся, смеются дети, частенько они шастают сквозь меня. Но всё равно: сжимаю свой согнутый крестик и смотрю на несуществующую, но всё такую же холодную мраморную плиту. Меня нет… Не спасёт. Не сохранит…

Диалоги с Алёной Миленковой

(выбранные части с 2009 по 2017 г)

Пролог

Самая чудная девушка из всех, что я встречал – это Алёна Миленкова, моя лучшая подруга. Прежде всего, я ценю её как человека образованного и эксцентричного. Взять хотя бы то, что она сочла необходимым сначала изучить французский язык, как более нужный для интеллигентного человека, а уж затем английский. Но, несмотря на свою мнимую «аристократичность», она спокойно может бескультурно высказаться, совершить что-нибудь безумное, как-то: встретиться с маньяком, напиться водкой , выставить кого-нибудь дураком и много другого, что без знакомства с ней покажется постороннему человеку безумством. Это у неё вместе уживается: она и скромница и развратница, и все обманываются всякий раз, не понимая, кто она есть на деле; она человек о двух, трёх идеях сразу. А, может, и более.

Познакомились мы еще, будучи подростками, мне было четырнадцать, Алёна на год старше. Была она худенькой и симпатичной девицей, а уж к совершеннолетию чрезвычайно похорошела, и даже некоторые из тех, кого раньше отпугивал её характер и неприветливость на ласку, стали волочиться за ней. Алёна слегка курноса, имеет тонкие насмешливые губы, длинные русые волосы, самое же притягательное в её лице это глаза, дымчато-голубая радужка которых имеет тёмную обводку. Фигура её стала чрезвычайно комильфотной, переводя на современный – «всё при ней». Наряд всегда скромен, можно было бы и не приметить особого стиля, разве что, в основном, платья и никогда не видел её в джинсах или брюках. Как это бывает у людей, которые выросли преимущественно в одиночестве и вплоть до школьного возраста почти не общались со сверстниками было в её движениях и разговоре нечто характерное, хотя и мало заметное постороннему.

Имея общность в том, что у нас не складывались дружеские отношения со сверстниками, мы как-то сразу начали общаться при первой же встрече, будто знакомы всю жизнь. Я тогда первый раз, четырнадцатилетним подростком, пришёл в местное литературное объединение раньше нужного и застал её, ожидающую начала занятия. Начали с того, кто что пишет, я заявил, что написал фантастический роман на пятьсот страниц, на мой же вопрос Алёна ответила: «да так, чепуху всякую». Позже я узнал, что её уже не раз наградили литературными премиями. Хотя мы и разговорились, но я ничуть её не узнал и сложно сказать, спустя сколько времени, может быть, годы я начал по-настоящему понимать, что это был за человек.

Есть у неё любопытная манера дурачить людей. Она будто всё время играет одну ей понятную игру. Но лишь глупый бы обиделся, услышав её добродушный смех. А бывает, сохраняет такое серьёзное выражение лица, говоря несусветную нелепость, что ни за что нельзя не поверять сказанному.

– А чего не выдумать, коли люди любят сказки? И мне весело от того, – говорит Алёна.

Но, пожалуй, единственный человек над которым Алёна тогда зло смеялась, это была она сама. Я находил в этом нечто притягательное, обычно юные девушки очень щепетильны к своей персоне и никаких шуток на свой счёт не терпят. Алёна не только была равнодушна ко всем шуткам или даже издевкам сверстников, но и сама о себе говорила с большой иронией, я бы даже сказал, с самосарказмом. Он выражался и в сниженном стиле речи, и в насмешке даже над самыми важными для девушки чувствами. И она никогда не стеснялась признаться в том, что другие никому не говорят. Потому каждый был готов бросить камень в её сторону, хотя сам ничем не лучше. Я говорю в прошедшем времени об этом её качестве, потому что теперь Алёна совсем другая, она примирилась с собой…

В черте самоиронии у неё своеобразно сказывался подростковый возраст, попытка заявить свою «инаковость», но более всего поруганная первая любовь. Подозревая эту трагедию, я бессовестно пытал Миленкову на тему любви. Лаф – так на богомерзком аглицком Алёна называла это чувство. Она и сама понимала, что история, бывшая с ней, чуть ли ни каждому покажется глупостью, и потому со злостью и желчью за напускным равнодушием рассказала её. Так бывает, когда человек злится на себя и хочет понять, что же всё-таки произошло, а выходит, что ничего не произошло…

***2013 год

Однажды, летним днём, когда мы сидели на скамейке у моего дома и молчали, я включил на телефоне романс Ахматовой «так беспомощно грудь холодела». И должно быть, он ей напомнил историю её любви. Внезапно, в привычной для себя манере, Алёна начала рассказ:

– Три года назад, познакомилась я с одним футболистиком, ростом он был не велик, а на лицо симпатишный: темноволосый, глаза зелёные, губки пухлые, весь аппетитный. Тогда, правда, я об этом не задумывалась, даже не замечала. Полюбила, как любят сестёр или братьев, но может быть, даже сильней.. . К своему стыду, именно так я тогда и думала. Он на четверть эстонец и фамилия у него смешная от деда досталась – Пяткус. Надо сказать, что-то от эстонца в нём присутствовало, тормознутость, что ли, или это качество характерное для футболистов? Я так мало знаю людей! Уж не припомню как его имя, Митя, Максим? Про себя и в разговоре с подругами я всегда говорила Пяткус, и очень гордилась, что у моего объекта воздыханий столь восхитительная фамилия. Да, я любила Пяткуса… За два года нашего знакомства, мы встречались всего четыре-пять раз. Между тем, много переписывались в соцсетях. Мучилась я, пожалуй, и он страдал чуток от моей назойливости, а когда призналась, что люблю его, он равнодушно ответил: прости, но ты некрасивая. Ах, жаль! – но кому-то же нужно быть некрасивым, не правда ли? Девушки в принципе, когда любят, почти всегда страдают, вот некоторым, даже в удовольствие. А мне-то как нравилось!

так беспомощно грудь холодела,

но шаги мои были легки…

Я рефлексирующая мазохистка, ты же знаешь, перебираю в памяти останки прошлого. Только неделю назад как выкинула все письма ему. Складывала их в конверты, хранила в ящике стола, но и не думала отправлять, хотя фантазировала на эту тему, как он получит, как прочитает, что подумает…

Грустно, конечно. Раньше я могла думать, что одинока, потому что безнадёжно влюбилась и никого не вижу кроме него, теперь же я понимаю: я одинока, потому что чудная и некрасивая, так было всегда, но моя любовь покрывала романтическим флёром эту прозаическую и горькую правду.

Алёна призадумалась. Она сказала «грустно», но в её глазах не было грусти, а скорее, детская обида, в которой нет злости, но есть понимание, что с тобой кто-то поступил не хорошо. Но это было лишь на короткий миг. И вот уже снова, слегка улыбаясь и прищурив глаза, она, как мне сначала показалось, перескочив с одной темы на другую по своей причудливой девичьей логике, продолжила рассказ.

– Хм… недавно вот читала на сайте «Лурка» про ТП (высокодуховных дев), их характерные черты, особенности. Ты не слышал? Сейчас расскажу. Хор      ошо вывели тип. Действительно, много девчушек читают Коэльо, Карнеги, Кьеркегора только потому, что эффектно звучит. А также глупые пособия по саморазвитию, тем самым пополняя доходы америкосовских писак. Но реально, если хочешь саморазвития, то купи учебник по алгебре Истомина – и развивайся в своё удовольствие. Или если не на столько умная, то можно почитать географический справочник на худой конец. Нет, думают, эти барышни почитаем как нужно саморазвиваться, ни сделаем ничего и будем считать, что поумнели. Не осилив «Войну и мир», не имея понятия о великих романах Достоевского, они мнят себя высокоразвитыми ценителями искусства. Что демонстрируют в своих рвотно-заумных статусах на страничках в соцсетях, увешанных собственными или чужими бездарными стишками. Наверно, только среди них могли появиться особы, занимающиеся женским пикапом, как нынешняя девушка Пяткуса. В общем, всего и не перечислишь. Почитав про это, я подумала, что мой бывший пассия вполне бы подошёл к мужскому типу ТП, который, я убеждена, должны ещё вывести. Интересно было бы почитать: люблю циничную и насмешливую гадость, равно как и вспомнить свою лаф. Не сказать, чтобы с приязнью или без неё, скорее с любопытством интересуюсь: что он там, как? Кому счастье и слёзы дарит? Тогда же зашла к нему на страничку вконтактике – смотрю и вуаля стишки про важную роль самки в гендерных отношениях, так приятно было. Ещё почитала письмо его девушки там же, оказалось, она безграмотна и тупа, что тоже порадовало – нашёл себе дуру. Глупо, конечно, но всё же понимаешь, что ничего хорошего я не потеряла. Эх! Зато как первое время страдала! А когда не ревела, стишками о любви учитывалась, особенно Фета, Ахматовой. В общем, всё впельмешку.

…Помню, вечер был, я работала в его районе зимой, объявления расклеивала. Стемнело быстро, казалось, будто глубокая ночь. Прохожу мимо его подъезда, ветер безжалостен, колючий снег бьёт в лицо. И я вспомнила как мы гуляли тоже в холодный зимний день, и он тогда проворчал: «ах, ты злобный ветрище!» И погрозил ветру кулаком. Экое ребячество! Воспоминания и непогода сделали моему сердцу бо-бо, а из наушников раздавался чарующий романс:

Это песня последней встречи,

Я взглянула на тёмный дом.

Села я на скамейку и разревелась, как последняя нюня. Но потом что-то щёлкнуло в душе: я приехала домой и начала читать Достоевского, а так как он много написал, то следующие два года прошли незаметно.

…Только в спальне горели свечи

Равнодушно жёлтым огнём.

– Скучаешь по нему?

– Я что, дура? Молодость не для скучанья, приберегу это на старость. «Пока ты свежая и молодая, не отягчай, но утоли печаль!» Что ж, кажется, будет дождь, можешь не провожать, хочу прогуляться до дома одна. Прощай mon cher, ещё как-нибудь увидимся.

День рождения Алёны Миленковой

Это был первый год моего заочного обучения в Москве. Так получилось, что День рождения Алёны совпал с моей сессией. Она к тому времени уже была на втором курсе журфака. Я приехал к ней в общежитие без предупреждения, звонить по телефону и договариваться – это не моё, только в крайнем случае. Я знал одну студентку, что училась с ней и попросил её по инету сообщить о моём приходе. Через несколько минут Алёна спустилась. Она коротко остригла свои шикарные русые волосы, на лице выделились скулы, голубые глаза потускнели и казались больше. «Обмосковилась, однако, и зачем только девушки коротко стригутся – уши им не идут» – подумал я.

Алёна заявила, что на неё напала мерехлюндия и предложила посидеть в комнате, благо соседка укатила домой в Подмосковье. Я согласился, к тому же был мрачный февраль, и погода не располагала к прогулкам. Мы зашли к ней в комнату; если бы сам не увидел такое собственными глазами, то ни за что не поверил бы, что девушка может так жить. Там было много шерстяных одеял: на окне, на полу, между маленьким тамбуром и комнатой, вещи лежали сугробами по всей комнате. Из мебели были только: две кровати, две тумбочки, стол, шкаф, стулья, но я их не разглядел сразу. Алёна смахнула вещи со стула и пригласила сесть, а сама полулегла на кровать. «До чего же похудела и подурнела!» – с особой остротой подумалось мне.

– Не знал, что подарить, да и нужно ли тебе что, но раз ты Алёна, то вот тебе «Алёнку» – и я протянул большую шоколадку.

– Эмм… Спасибо, конечно, но у меня диабет.

– Ооо… и правда, ты никогда не ела сладкое. Извини.

– Ничего, я привыкла раздавать сладости, из-за этого люди считают меня чуточку добрее. Ведь если человек почти всегда молчит, то все будут думать на всякий случай, что он думает что-нибудь дурное. Время от времени приходится оправдываться за нелюдимость.

– Понятно. Ещё я домашнее винишко принёс, приятно на вкус и после него не болит голова.

– А вот это другое дело! – Алёна сразу просветлела и даже мерехлюндия будто соскочила с её лица, – с этого надо было начинать. Закусывать, правда, нечем, я уже второй день не могу заставить себя выползти из комнаты, даже БП-шки кончились, ну да ничего. Нам же не привыкать?

Энергично соскочив с кровати, она где-то в хаосе стола нашла два пластиковых липких стаканчика, и сама по ним разлила доверху вина.

– Как жизнь, Алён? Что интересного? – дабы избежать неловкого молчания, начал я беседу, и не удержался заметить: – Так изменилась!

– Жизнь свою я тащу волоком, как бесконечный шлейф… И часто не бывает никакой охоты жить. – Трагически изрекла Алёна и тут же с улыбкой добавила: Конечно, это всё пустяки.

– Взялась Чехова цитировать? Ну а серьёзно? Нашла себе парня хоть?

– Смеёшься?

– Помнится, ты мне писала, что познакомилась с каким-то московским футболистом и вроде как влюбилась. Всё-то тебя на футболистов тянет…

– Да чёрт с ним! Это такая преглупая история. – С полным стаканчиком вина она поудобней устроилась на кровати и, вспоминая свою «преглупую историю», приняла своё особенное выражение лица, выражающее насмешку над жизнью и над собой.

– Я познакомилась с ним ещё, когда приехала документы подавать. Такой милый парнишка. Признаться, он меня, дурочку, очаровал, и всё романтично устроил в первую нашу встречу, во вторую, третью… Ты читал когда-нибудь рекомендации для пикаперов, чтобы девушка дала на первом свидании? Так вот, всё один в один, меня это забавляло, и я без лишних предрассудков поддавалась на игру. К тому же он умён, работает юристом, читает книги, сочиняет стихи для песен и сам их поёт. Нет, он это не напридумывал, я смотрела записи в интернете. Правда, от их прослушивания мне стало, как бы это поделикатней выразиться? – неловко, но, главное, есть стремление приобщиться к творчеству. Ему нравится Байрон, с чего бы только? Он умеет делать вид, что ему интересно, когда девушка говорит. А умение натурально делать вид, что тебе приятно слушать человека, это почти что покорить его. Какой девушке в семнадцать лет эдакий шельмец не вскружит голову? Я не замечала своей излишней восторженности, убеждая себя, что лёгкое увлечение у меня под контролем и ни в коем случае не сможет огорчить при дурном обороте событий.

И вот, я поступила, осталась в Москве, встречаемся, значит, мы уже три месяца, и я его куда-то позвала, а он мне так спокойненько сказал: «сегодня я не могу, уже обещал свой девушке, что встретимся». Прикинь?

– Ой, ты дурёха! – я взялся за голову, осознав смысл сказанного. – Ты три месяца не замечала, что у него есть девушка? тебе не говорили ещё, какая ты лохушка?

– Говорили, – усмехнулась Алёна, – но такого фэйла со мной ещё не случалось. Он это так сказал, как за столом говорят: «передай мне, пожалуйста, соль». Смешно, наверно, но мне казалось логичным, что, если парень с девушкой гуляют вместе, хорошо проводят время – это означает отношения. Провинциальная наивность…

– Да уж как-то прям чересчур.

– …а ему столь же логичным казалось, имея отношения с девушкой, завести любовницу. Недаром говорят: в любовном треугольнике один угол обязательно тупой. Но это ещё что! Вспомнив, как легко он согласился посмотреть вместе известный гей-фильм с Джимом Керри, мне взбрело в голову спросить: «может у тебя ещё любовник есть?» А он такой: «Да не то чтобы, так… иногда даёт один друг».

– Оу. Неловкая ситуация.

– Да-а… Что меня больше всего шокировало, это был всё тот же человек, который внешне казался столь идеален во всех отношениях.

– С чего бы, интересно, такая откровенность с его стороны?

– Он придумал эксперимент: весь день говорить правду.

– Удачные ты ему вопросы задала, – похвалил я.

– Я очень удачливая. У меня тогда случился какой-то внутренний обрыв. Косы русые не жалела, смело ножницы поднесла и с ним я рассталась смело – просто встала, да и ушла.

– Ну хотя бы не потратила на него два года как на предыдущего футболиста. Такими темпами ты к тридцатнику целую команду наберёшь.

– Оч, смешно.

– Александр Македонский какой-то – любовница у него и любовник!..

– О, да, его, кстати, Саша зовут. И ты ещё всего не знаешь. Ушла-то я не навсегда, спустя год мы встретились опять, да так всё пошло, будто не уходила… Разве что теперь он женат.

– Вот те на! – от удивления я аж винишко на себя пролил.

– Парней так много холостых, а люблю женатого… – с улыбкой пропела уже пьяненькая подруга и легла на подушку.

– Да уж прям-таки любишь?

– Нет, конечно, – Алёна приподнялась и нахмурилась. – Как-то я у него спросила: «Любишь хоть свою жену?», и он ответил: «Да». Только мне не понятно, как можно быть таким уверенным в своей любви и изменять. Вот, ты, наверно, очень осуждаешь меня. Да и мне вспоминаются сцены из фильмов, когда жёны нападают на любовниц, но ведь я-то никому не изменяю. Не я, так другая… Мне, например, просто скучно, большинство людей пусты и глупы, а искать кого-то особенного лень, да и какому особенному я нужна, если серьёзно? Так скучно… Ничего я не жду, ничего не жаль. А так хоть какая-то ерунда. Мерзко, отвратительно, но хоть что-то…

– Странное какое оправдание. Занялась бы делом. Как там у тебя с учёбой, работаешь?