Художник. Изображая иллюзию

– Женщины, продающие цветы, насколько я смею себе заметить, всегда изысканы, привлекательны, ухожены, в общем, солнечно воздушно красивы. Вокруг их живо благоухают напыщенные цветы, витают в окружающей атмосфере приятные околдовывающие ароматы. Приятнее всего наблюдать за тем, как изящные тонкие женские пальчики завязывают лоскутную ленту на фольге слагаемого букета столь аккуратно, столь ласково, в общем, со всей возможной нежностью. Должно быть в это время цветы завидуют более совершенным созданиям, чем они, которые столь лестно ухаживают за медленно умирающими бутонами. – тут уголки его рта невольно поползли вверх. – Наверняка цветы надоедают тем прелестным особам хрупкого пола, и их кавалерам приходиться изрядно призадуматься об искушенном предмете ухаживания, о том каким новым дарением удивить столь обогащенную красотою женщину, живущую среди стольких невинно белых и страстно алых роз и других не менее райских цветов.

Эрнест, слушая словесные мысли детектива, ненавязчиво погрузился в потерянные терзаниями воспоминания.

– Вы, несомненно, правы, Эмма была для меня полубожественной дриадой. Она светлое чистое невинное создание. Стройная фигура ее напоминала стебель нераспустившейся розы, белокурые волосы ее лоснились лепестками раскрывшегося желтого тюльпана, и белоснежное матовое личико, словно оттиск белой лилии, внушало благоговейное подобострастие. Помню необычайно величавые глаза, не отставляющие равнодушным, они завораживали меня бездной первозданной красоты в вихре дум немыслимых сравнений. Когда я с наглым воздыханием засматривался на свою нимфу обожания, подобно ей я робко смущался, а она застенчиво отводила свои кроткие очи в сторону. Но разве могло ли быть иначе в обществе самозабвенно уникальной девушки? В которой не было и тени порока, ведь её ангельское естество всегда излучало безмятежное успокоительное тепло, потому-то я всегда наивно полагал, фатально думал, что она защищена от всякого непотребного зла, будто сами Небеса никогда не оставят свое благословенное дитя, а всяческие злодеи не покусятся на ее добродетельную жизнь. Но как я ошибался! Слепо упуская явственные намеки надвигающегося преступления, я глухо не замечал приближающийся грозовой недобрый штиль, те зарничные отзвуки поступающей потери отвергал моим самонадеянным всегдашним фанфаронством, почитая те предвкушения за вздорные маловажные галлюцинации. Опьяненный каждодневным безмерным счастьем, я малодушно оправдывал каждый злосчастный знак скорого свершения непоправимой трагедии в моей жизни.

Эрнест окончил свой душевный пленительный сказ, а детектив тем временем явно увлекся его поэтическими интенциями, ведь любовные сентенции его всегда завораживали неподдельной искренностью и шумливой сердечностью.

– Что именно произошло? – заинтересовавшись пуще прежнего, вопросил Чарльз Одри, позабыв на время о своем удушливом унынии.

– Ее похитили. – лаконично просто со вздохом отчаяния ответил Эрнест. – Мою любимую Эмму злостным обманом завлекли в пропасть неизвестности и безвестности. – юноша судорожно нервически начал переминаться с ноги на ногу.

– Сядьте, прошу. – предложил внимательный слушатель подмечающий все важные и маловажные детали.

– Благодарю. – сказал Эрнест и неудобным образом разместился на деревянном стуле, который неловко позаимствовал у стеллажа с раскормленными папками в каждом ряду, затем понурив свой голос, изрек. – Странность состоит в том, как именно и при каких обстоятельствах произошло похищение Эммы.

Хорошо, что юноша, далекий от потустороннего мистицизма, не использовал в момент изречения своих слов зловещую готическую тональность, а то подпрыгнул бы детектив сию же минуту до потолка, будучи застигнутым врасплох. Ведь Чарльз Одри навострил все имеющиеся в запасе у него в данный период времени сконцентрированные органы чувств, отчего его всегдашняя раздражительность испарилась подобно дымному черному пару. Его привычный досуг окрасился иным приятным цветом, кажется, будто вся жизнь архивариуса сменила обыденный невзрачный серый тон, на новый перламутр, переливчато флуоресцентный.

Отводя задумчивый взор в сторону картинного окна, он творчески анализировал слышанное предуведомление, столь живописное, доносимо слетающее с уст юноши, который в данную минуту походил на горящий факел, светящий во тьме безразличия очерствелости доблестным свеченьем, но таким беспомощным свеченьем.

Эрнест, нисколько не сомневаясь во внимании слушателя, отверг бесполезные сетования. Дабы вскоре сызнова вкрадчиво продолжить обрисовывать недалеко канувшее прошлое, пологая, что детективам нужно пояснять суть дела именно так незамысловато дословно и никак иначе.

– В тот четверг я по обыкновению своему наведался в цветочный магазин. Однако Эммы там не оказалось. И это, скажу я вам, удивительный нонсенс. В дальнейшем целый день она не появлялась на рабочем месте. Затем миновало два долгих для меня дня. А она по-прежнему не появлялась. Ни письма, ни случайного слуха. Я взволновался, просто места себе не находил. Сразу подумал о скоропостижной болезни, должно быть осеннее обострение или холод не обогреваемой квартиры способствовали ухудшению ее самочувствия, ведь она такая фарфоровая хрупкая, а в такую гнусную погоду даже у меня обильно капает с носа. – тут он шмыгнул ноздрей в знак наглядного подтверждения своих правдивых слов. – Итак, безусловно, сразу решил навестить ее жилище. Вы представить себе не сможете, каково было мое удивление, когда я обнаружил дверь ее квартиры незапертой. Помню, как сбивчиво ступал, лихорадочно спотыкаясь, боясь выдать свое вероломное появление. Испытывая необъяснимую детскую боязнь, невзирая на страхи, я начал осведомленно осматривать помещение, взглядом выбирая предмет потяжелее для самозащиты, оправданной самообороны. И Боже Милостивый, что же я увидел! – от такого резкого восклицания кладовщик действительно подпрыгнул на стуле. А юноша, ничего не замечая, остекленными глазами провидца прошлого, красными от нескончаемых потоков слез, изливающимися лишь в уединении, на этот раз, смирив скорбные потуги своего раненого сердца, выразил жестикуляторное участие в процессе обрисовки, мерно обведя ладонью вдоль пола. Юноша жестом показал увиденное им зрелище в квартире Эммы, описывая так. – Огромная лужа красной тошнотворной жидкости кошмарно застыла на гладкой поверхности вишневого линолеума. Моей любимой Эммы, к невыразимому счастью, в комнате не оказалось. Тогда я явно не желал лицезреть хозяина сей истекшей из ранения влаги. Значит, мою любимую девушку определенно похитили – окончательно удостоверился я. И сейчас нисколько не сомневаюсь в своих веских доводах. Но чья была та кровь? Чье мученическое тело потеряло столько багряной живительной воды? О, у меня возникли кучи пространных вопросов, один неправдоподобнее другого. Мечась из одного темного угла в последующий, я предпринял единственно правильное решение на тот момент (или решил попросту повесить неразрешимую проблему на кого-то другого). А именно, вызвал с помощью местного телефонного аппарата полицейских, которые не в привычку быстро практически незамедлительно явились на квартиру, и, успокоив меня братским хлопаньем по плечу, подсчитали, что видимо на том с честью выполнили свой служебный долг. Вы не ослышались, они выразились весьма убедительно – оказывается, срок отсутствия моей подруги слишком мал, чтобы искать ее, вдобавок я не являюсь для нее прямым родственником, посему должен воздержаться от излишних переживаний, а красная лужа, аккуратно разлитая на полу всего-навсего канцелярская краска. И вправду еле уловимый запах краски свидетельствовал о моем глупом упущении. Это была простая краска – столь умело напоминающая насильственно пролитую кровь. – Эрнест выпрямил свою руку перед покрасневшим лицом, будто пытаясь оттенить предвзятый позор. – Краска, подумайте только! Не описать насколько я был смешон. И в таком серьезном обществе, в таком подавленном сокрушенном настроении я прибывал некоторое время. Однако я вскоре вернулся в свою мастеровую лавку, где как положено у ворчливого начальства, получил нагоняй за неуважительное неблаговременное отсутствие. Признаюсь, я порою чересчур вспыльчив и потому пренебрег советом управляющего, и вновь осведомился о пропавшей Эмме, некогда продававшей в цветочном магазинчике цветы. Однако в ее лавке всё оставалось неизменным, кроме одной крохотной детали. На стуле где Эмма когда-то сидела, ожидая покупателей с романтической книгой в руках, ныне лежала обрезанная белая роза, вернее отсеченный пышный бутон с каплями на лепестках всё той же кентервильской краски. В очередной раз мое докучливое сердце чуть ли не выпрыгнуло из зардевшей груди. На секунду я вообразил себе правдивость сего устрашающего знамения. Сознательно осознавая, что кто-то явно играет моими накаленными до предела нервами. Или может быть это всего лишь дерзкий розыгрыш – внезапно оптимистично вздумалось мне. Но весь равнодушный мир словно был против меня, никто не решался помочь мне, никто не спешил разрешить мои буйные тревоги, развеять мои мрачные предубеждения.

Здесь Чарльз Одри, не мудрствуя лукаво, приподнял изогнутые брови. После на секунду застыл экклезиастом с драматично античной мимикой на лице, будто свободолюбивой душой незаметно покинул бренное тело, слетал к неким горним советникам, и вскоре вернулся обратно с доброй многообещающей вестью.

– Как я понимаю, вы ознакомили меня лишь с малой частью минувших событий. Скажу вам, что я крайне заинтересован вышеизложенным делом. Но конечно же, всё намного проще, чем вы полагаете, хотя и спасибо вам, что всё изложили без лишнего пафоса. – в ответ юноша чуть кивнул острым подбородком, а детектив продолжил говорить, но уже о более тонких материях романтизма. – Влюбленное воображение рисует трагические сюжеты, однако, смею вас уверить, мой бесстрастный ум будет вам исключительно полезен, особенно в насущном столь поспешно созревшем двуликом вопросе. Ведь мое байроновское сердце давно не покорялось свободолюбивому чувству влюбленности. Минули с летами мои безудержные порывы губительных страстей юношеских безумств. Посему история похищенной Эммы видится мне трагикомедией. Я охотно соглашаюсь распутать спутанную паутину сего таинственного дела о бедной пропавшей девушке. Лишь по одной важной причине. – вертикально выставив указательный палец уточнил детектив. – Только потому, что вы самозабвенно любите ее. И потому заслуживаете скорую помощь, ведь вы настойчиво пылки и опасливо любознательны. Без меня вы наверняка погибнете от разгоряченного отчаяния. – ровным тоном декламировал Чарльз Одри.

– Я найду преступника, чего бы мне это ни стоило! – выпалил Эрнест.

– И определенно скоропалительно погибнете. В связи с последней вашей репликой, истинно уверяюсь в том скоропостижном исходе. – тут детектив раскрыл несколько карт своих выигрышных мыслей. – Уважаемый Эрнест. Вами искусно играют, жестоко манипулируют, вас умышленно подталкивают к медленному самоубийству, вернее к самовозгоранию, тем самым освобождая злодея от ваших надоедливых притязаний. Но поблагодарим ведающее Провидение, которое ниспослало ваши страхи лично ко мне в руки. Все ваши дневные кошмары я с радостью и отзывчивостью развею.

– Значит я не ослышался, и вы хотите помочь мне. – изрядно воодушевился юноша. – Вы первый человек, встреченный на моем трудном пути, со столь благородными намерениями и бескорыстными целями. Однако вы попались мне умышленно, я где-то читал о вас, но теперь это уже не имеет особого значения, главное это то, что вы ринулись мне на выручку. – Эрнест протянул свою правую руку для братского рукопожатия и произнес. – Благодарю вас от всего сердца.

– Это вы ко мне заявились, не забывайте об этом. – немного отстранился детектив от излишнего братолюбия.

– Конечно. Но скажите, каким образом мы скрепим наш договор, где мне подписаться? – молвил юноша вопрошая.

В ответ Чарльз Одри сардонически ухмыльнулся.

– Договор заключен. Ведь вы помыслили и произнесли мысли вслух, а всякое сказанное слово имеет весомое значение и значительный вес, и мы будем отвечать за каждый звук, изреченный нашими устами, Например, ваша любовь к леди Эмме. Вы не огласили ей свои нежные чувства, не выстроили высокие планы, не признались ей в любви, хотя внутри себя горячо любите ее. Посему мысль, чувство, эмоция – уже именуют вывод. Мысленная клятва – это непреложный обет, ибо мысль не уничтожить, не предать забвению, не скрыть, ее не забыть. Посему размышляя будьте осторожны и предусмотрительны. – туманно улыбаясь говорил кладовщик.

Юноша сконфуженно заерзал на стуле. Проницательность бывшего детектива бодрила его неистовый дух, вселяя крохотную надежду в этот омут удрученной разлуки с любимой, в тот темный лог серых переживаний. Словно посреди внушительного страха потери близкого человека возник путеводный маяк. Помимо прочего, кажется, сегодня он заполучил верного друга, который всегда готов подставить перед опасностью свое крепкое плечо, защитить своим неприступным телом от всяческих обидчиков.

– Вы словно читаете мои мысли. Я ни разу не говорил о любви, но вы…

– Чарльз Одри, впредь зовите меня только так. – перебил его детектив.

– Безусловно. – одобрительно согласился Эрнест. – Меня пугает вся эта загадочная история, я, видимо не спал уже несколько дней.

– Вот чем именно чем, вы, Эрнест, займетесь после того как покинете мои скромные владения. Предадитесь крепкому сну, вздремнете, часок другой. Фазы покоя эйфории никому еще не помешали. А затем мы начнем неотлагательно распутывать накопившиеся гордиевы узлы, но исключительно вместе, прошу, заметьте, что без вас цепочка круга действующих лиц не сузится, и главное звено, естественно, леди Эмма, которая, я вас заклинательным суждением уверяю – жива. Но в каких обстоятельствах прибывает на данный момент, это я вам пока сказать не могу. – со всей непоколебимой честностью говорил детектив.

– Но каковы ваши созревшие соображения по этому поводу? – юноша немного надавил на собеседника.

– Их великое множество. Даже слишком много во мне неизбежных предположений. – ответил тот, а затем претенциозно продолжил. – Во-первых, непосредственно необходимо разобраться с хитроумной личностью преступника. Предположу, что вы иногда думаете о том, что ваша девушка якобы сама подшутила над вами, над таким доверчивым юношей, но эта мысль ложна в самом своем корне. Определенно, между вами вклинилось чужеродное существо, появилось некое третье лицо, которое явно не желает вашего с любящей Эммой венценосного воссоединения. Может быть, одна ревностная особа, некая незнакомка, давно безумно влюблена в вас и таким коварным образом она убрала с дороги мешающую ей соперницу. Или дерзновенный джентльмен, воспылавший сумасбродной страстью к Эмме, совершил безумство ради бесславного имени своих необузданных чувств. Верны ли мои предположения? Я с определенной точностью высказаться не смею. Однако похититель оставил множество многообещающих улик против самого себя, он подкинул их намеренно, не боясь быть узнанным. Злоумышленник не страшится демонстрировать свою изобретательную нестандартную душу и ее стоическое мышление, всячески подчеркивая свою ярко выраженную индивидуальность (оно же простое беспричинное возвеличивание). Что ж, мы все имеем на это право. Но лишать другого человека свободы нам не велит совесть, и тому противоречат светские законы. Свободы ограничены, это правда, однако подло туже затягивать системные ошейники на наших итак распухших шеях. Нет, не подумайте лишнего. В этом преступлении нет бесчеловечного насилия. Здесь лишь непомерно красуется, четко вырисовывается глобальное воображение, временами больное, если судить, апеллируя узостью моего мышления. Мы с вами в дальнейшем попробуем думать как преступник, просчитывая его следующие решающие ходы.

– Поясните, пожалуйста, в подробностях. – юноша внимательно слушал детектива, хотя глаза его начали предательски слипаться.

– Предметы муляжи. – пояснил детектив. – Краска, цветок, и многое другое есть не что иное, как отвлекающий маневр. Дабы вы бесполезно тратили душевные и физические силы на не столь важные вещи. Да, безусловно, они имеют характерный подтекст в раскрытии этой тайны, однако, смею заметить, на вас они давят смертоносной обреченностью. Увлекаясь несуществующими иллюминациями, вы не видите главного. – детектив чуть повысил хрипловатый голос. – Итак, вот мои первые соображения. Краска – предмет редкий и не каждый человек использует ее часто в быту или на работе. На ум приходят художники, маляры и прочие работники, занимающиеся раскрашиванием чего-либо, либо дилетанты с творческими нереализованными амбициями. Краска на полу в точности походила на свежую пролитую кровь, значит, простой рабочий не смог бы смешать краску подобным сознательным образом, так по обыкновению реставраторы покрывают поверхности готовыми смесями. Из чего следует, что нам противостоит человек понимающий, по опыту разбирающийся в живописи. Подбор цвета дело весьма сложное, мне лично неведомое. Только пытливый художник сотворит интересный неповторимый цвет, и только он. Или она, пока что неизвестно. – Чарльз Одри был крайне последователен в своих суждениях. – Далее следует странный обезглавленный цветок, окрашенный той же кровавой краской. И позвольте здесь, я немного измыслю деликатную логику. Срезанный бутон это символ отбирания, лишения, разлуки. Обычно его срезают, чтобы поднести ароматный бутон ближе к чувствительному носу, дабы понюхать, ощутить пряный восточный запах, вкусить вездесущий дух светлого цветного лета. Отсюда следует, что Художник (а впредь мы будем величать преступника именно так) позаимствовал ваше дорогое сокровище ради обладания, отобрал ради познания, может быть для творческого вдохновения, или взаимности любовных переживаний. Тут я со всей уверенностью сказать не могу. – кулаки Эрнеста гневно на секунду сжались, но затем тот снова сонно размяк. – А зловещие капли на нежных лепестках розы лишь подчеркивают неотъемлемую связь между тем первым символом и вторым. Видимо Художник изучил ваши повседневные повадки и жизненные предпочтения. И видимо вдобавок всё очень хорошо спланировал. – Чарльз Одри сделал еще более серьезный вид, чем прежде, делая экспрессионный акцент на последней воодушевляющей реплике. – Непременно, болезненные попытки Художника лишить вас рассудка продолжаться и впредь, но вы, Эрнест, совещайтесь со мной по каждому насущному вопросу, прежде чем предпринимать какие-либо ответные действия. И мы раскроем это дело о Художнике, будьте в том почтенно уверены. Вот совсем скоро я составлю его психологический портрет и лишний раз докажу всему обществу насколько несчастны люди оступившиеся от правды.

На последнем слове Чарльза Одри, ослабленный юноша, сложив усталую голову себе на грудь, тихо задремал. Сквозь тонкую, но прочную паутину снов тот слушал монотонную речь детектива, словно далекий потусторонний разъясняющий голос.

– И вот что отличает падшего маньяка от обычного человека. – заметил Чарльз Одри. – Злодеи не могут подобным обликом преспокойно спать, на время, позабыв обо всех своих невзгодах.

Кладовщик не стал даже пытаться будить Эрнеста, а вместо этого вновь направил свой излишне созерцательный взор туда, за ограду проницаемого окна.