Платоника и Плутос

Ода векового древа

Арине моей любимой девушке.

Спи поэт бесславный, с болью в сердце окаянной.

Возвысь поэт бесславный, Любимую поэмой величавой.

Господь Божественный Творец распростер десницу,

Отверз благоухания эфира и сотворил творенье.

То души были две, вскоре заключил во плоть – темницу.

Стремились те души соединиться во спасенье.

Благотворитель лучезарные глаза понурив,

Предрек несовместимость сей материй.

Во внешности они не будут схожи, но успокоив

Душ соединенье, прочел мыслей бури устремлений

И оказалось что и жизни их довольно одиноки.

Спустятся на землю в разные года.

Но равны их жизней сроки.

Пространными виделись Творцу яркая и блеклая душа.

Так почему они вместе быть желают тесно.

А более тусклый огонек летит к другой.

Та лампада будет дева, а второй будет некто.

Тело его станется мужским (как у Адама), а душа тоской

Скитаться предпочтет, и лишь в душе родной покой он обретет.

Две половинки целого и друг друга дополняют.

У девы красота и ум, у безымянного чувства кои он излет

Без таланта, лишь искренностью неподдельной его стихи заблистают.

Судьба их разлукой покарает, умерев – тогда лишь друг друга повстречают.

Они станутся памятниками любви не убиенной.

В Раю без сравненья парой несравненной.

Непогрешимо догмой станут заповедной.

Символом любви и верности, сложат в поэзии несметности

Их имена в единую легенду без конца.

И люди не усомнятся в сей саги честности.

Но иное видение постигло размышление Творца.

Поэт умрет, оставив рукопись своей души.

Ведь он любил, и сердце его рвалось на куски,

Спешил любить так и не научившись жить.

В ничтожестве своем ныне прозябает скромно,

Но в творении излагает по-королевски гордо.

Умрет поэт, пред исходом в очах воссияет лик Любимой.

И с надеждой сократится тот миг постыдный.

Обретет он Жизнь, распрощавшись с жизнью мнимой.

Господь Непостижимый

Дуновением вселил души в новорожденных младостью детей,

Еще тогда, когда клеточкой во чреве матери они недавно были.

Душу с телом – духом Он скрепил крепче всех цепей.

Затем пятнадцать лет в одиночестве они без дружбы жили.

Но юный взгляд и воспоминанья счастьем встречи повенчали.

Таинство свершилось до сотворения миров и после окончания времен

Когда гонением любовные честные союзы повергали.

С их глав не сняли царственных корон.

Истинный поэт без возраста и не имеет пола,

Чуждо общество ему, чужды наслажденья и разгул.

Его озаряет уединенье как первая ступень гения престола.

Царств несметных из книг ветхих почерпнул.

Мысли многих, но отворяет миру лишь свои.

Слывет посему изгоем, старцем без морщин и седины.

Стольких изречений в столь юные лета чернила сберегли.

Жаль молодость ночи романтической сродни.

Просветлеет и мудрость постучит с восходом солнца.

Но не проснулся поэт бесславный и старцем был с малых лет.

Он взирал на жизни ваши, смотря из неясного оконца,

Мечтая уподобиться вам хотя бы на секунду (стать героем оперетт)

Жадно внимал звуку поцелуя и шепоту ваших влюбленных уст.

Сладко романтизм в душе слагая.

Но не познал ни поцелуя, ни шепота, ни счастья ответных чувств.

Страдая, жил воображеньем сочиняя.

Слушал, как капели играют на свирели.

Дирижер весна оркестр природы увлекает

Движеньем рук и бубенцами зазвенели

Солнца первые лучи, бисером рассыпают

По окнам огоньки, по витринам, по бульварам светлым паром

И на личиках младых людей.

Одинокая зима ушла, завидуя тем парам

Кои влюбленностью краснеют, забывая разлучницу метель.

Поэт из комнаты своей внимает возрожденью.

Не ревнуя, но с досадой сожалея

О жизни покинувшей его без знака предупрежденья.

Холст загрунтует и напишет маслом осень, чуть робея.

Дорожка в парке устлана коврами

Листьев спелых пожелтевшей красноты.

Дерева натурщицы обнажили наготу прикрыв ветвями,

Стройны в обрезе поблекшей хвои красоты.

А птицы улетели в теплые края.

Скамейка, а на ней дева в белом платье.

Невеста в томленье ожиданья жениха, тая

Секрет о его пристанище и о вечном счастье.

Пейзаж сей тусклый в красках и тонах

Во светлых, поместит вместо окна.

Исчезнут внезапно голоса весенних хороводов в деревнях.

И в тишине допишет он великую поэму безумного творца.

О чем она, ответят на вопрос юные сердца,

Любовь в коих живет с обручением венца.

Вот точку ставит, умиротворенье ощутил.

Каждой строчкой жил, каждая строфа жизнью дышала.

Все радости позабудутся однажды, память утратит много сил,

Но творенье сохранит то счастье, о котором лишь слыхала.

Душа поэта вдохновенно любовью чистой воспылала,

Сочиненье посвященное именует – “Ариана”.

Явится на зов влекущих слез степного дола.

Под листвою дуба там горюет дева одиноко.

На коленях пред крестом стоит по обыкновенью снова.

Полевые цветы сплетет в венок, опояшет их осока,

Посадит на холмик немного моха.

В жалости, в разлуке скорбного томленья.

Молчанье сохраняет, слыша пенье дуба.

В корнях коего покоится поэт в успенье усыпленья.

И дева ощутила духа приближенье кожей,

Его эфирное дыханье, его призрачно далекий голос.

Светлеет сразу на душе и мир кажется пригожей.

Дух примечает каждый опавший девы волос.

Такова трепетна его любовь и отношенье.

Читает ей поэму глаголя, в который раз призывно –

“Я жив Любимая, услышь мое творенье.

Почему же ты грустишь, ты молишься молебно,

Но я не умер, я здесь перед тобою,

Любуюсь твоею красотою словно единожды

Прозрев, вижу свеченье с теплотою,

Святость прикрас в плоти невинностью созиждя.

Я оказался прав, отныне случаются у нас свиданья.

Позволь, Любимая, тебе я немного почитаю.

Коснусь твоей души без осязанья.

И сердце мертвое вновь нежностью наполню”.

Ариана в мгновенье затрепетала чуть бледнея,

Незнакомца глас кроткий услыхала гонимый ветром.

К древу приблизилась вниманьем столбенея.

Подумала, что дуб ей письма шлет приветом,

Но вот она дыханье чье-то ощутила и зазвучала сердечная поэма.

Поэт, ласкал ее словами, сравнениями робко целовал.

Разум девы чудом подчинял, романтики посадил в ней семя,

Осыпая цветущими речами привиденьем обнимал.

Покрывшись мурашками хлада неизъяснимого, она,

Благодаря за жизнь, вперяла взор в невидимые поблекшие глаза,

Касаясь пальцами неосязаемого лица.

От ветхого проснувшись сна, отныне внимает лире день ото дня.

“Рай – твои глаза, душа – блаженство,

Прекрасней всякого созданья мирозданья.

Девственно чисто девы королевство.

Весною рождена для вдохновенья, ради созиданья

Высших помыслов во мне изгое одиноком.

Помнятся редкие те встречи, переплетенье взора.

Младость вспоминается лишь днями со звоном

Голоса любовных изъяснений с каплей вздора.

Я отдал жизнь тебе, не по любви, но ради

Любви своей, столь трогательной, столь несчастной.

Храню ее в душе поныне бестелесной, я не из небесной знати.

Я не ангел, но ангел ты, будучи святостью прекрасной.

Богиня – как Данте Алигьери некогда писал,

Человеком я благоговел и ныне духом трепетно бледностью краснею.

Видя несправедливость, грудью тяжело вздыхал.

Но отныне миниатюры вольности тебе одной я посвящаю.

Грустишь Любимая, но тебе ли горевать?

Ведь я не умер, радуйся, радуясь, живи в счастье.

Сейчас я лишь мечтаю твоею алмазною слезою стать,

Омыть глаза и по щеке скользнуть в пространстве

Кожи столь белоснежно нежной коснуться влажно губ

Чуть розовато бледных, и ты вкусишь меня.

Каплей влаги слезной напитаю лабиринты капилляров вен и труб,

Сольюсь с твоею кровью, стану я частью тебя.

В соитье платонической любви возлежанье душ

На ложе доброты, поэзии столь страстной чистоты,

Не осквернит нас пороков глушь.

Пускай слова мои пусты, они по-прежнему верны

Обету верности, обету девства и вечной той любви.

Я не стал мужчиной, поэт, как и художник во мне бесславен,

Безумцем меня всюду нарекали – творец изгнанный людьми.

Я не был человеком, казался им бесчеловечно странен,

И я молчал, когда желал кричать, правдив был, когда хотел солгать.

В мудрости желал простое осознать.

Но ничто не утаить, пред Богом все видны как на ладони.

Ползая, мечтал летать, порхая, мечтал упасть.

Миновали те лета, не рассветает боле, и не багровеют зори.

Только свет проводником влечет неведомой туманной далью.

Позволь не о прошлом, а безвременным созвучием весны пропеть не тая.

Пурпурные розы вьются по древам лиловой сетью иль вуалью,

Набухают лепестки, усиками игриво шевеля.

С радугой поспорят в цвете и нектаром сладкой снедью.

Труженики пчелы собирают гранулы жадного шмеля,

Он, невольно обронивши, от пресыщенья не воротится назад

К тем травянистым исполинам.

Лазурной стронциановой расцветкой манят насекомых в обширный град,

Где незабудки голубоглазые нимфетки служат гиацинтам,

Ромашка там гадает, оторвав листок с предреканьем – любит,

А более не решается гадать, одуванчик пламенно желтея

Позорно назван сорняком, но как детскостью своею очи нам голубит.

Иные поседели, дабы потомство старостью взрастить, облысев и почернея.

По сучьям древа забравшись на самую вершину,

Многообразие красот этюдов видно страннику с высот.

Бугристую кору обхватив руками, колит в спину

Ели ветвь или сосны иль лиственница поблизости растет.

Муравьи по стволу бегут вниз головой, обходя преграды,

Столь малы, но пальцы не кончают их марафон.

Здесь небо ближе и отраднее закаты,

В дерзких мазках исполняют завидной гаммы яркий тон.

Облачась в хитон, дышать привольно запахами пыльцы ветров.

Опыляя земли чудодейственной звездной пылью.

И мы рождаем вдохновенно детей малюток посреди цветов.

Пучеглазых с неизвестною судьбой и вольной жизнью.

Потомки воздадут добром, иль беспамятно забудут первые слова,

Что изрекли неумело их уста – “Мама, а после – Папа”,

Позабудут ли первое прикосновение руки наследники человеческого рода.

Материнские житейские желанья – служенье честнаго брака,

И отцовские заповеди духа об умеренности и о доброте душевной.

Кто жил до нас, родные или незнакомцы?

Иные обожествленные рождают десницей омертвевшей

Прекрасные в изяществе скульптуры кротцы,

Иль величественные амфитеатры готических соборов,

Картины маслом, темперой и акварелью.

Но прежде в душе творят душою вне материй суетных законов,

Творец ниспошлет замысел в наброске начертав пастелью,

Мозаик антураж, фресок барельеф, витражей препонов,

Ноты, рифмы, богатство красноречий.

Всё в душе людской искрит и огнищем полыхает.

Водопадами бурлит в палитре междометий,

И родив творенье, творец на время подобно солнцу угасает.

После себя мы оставим пыль и память.

Дети и творенья последуют вслед за нами.

Подлунный мир в умирающих глазах начнет размыто таять.

И над ростками, в земле мы станемся мудрыми корнями.

Сей великолепие живо по милости Твоей Создатель.

Провиденье, скрепляя узы жизни младости старенья,

Влечет в первосозданную страну, где путник созерцатель

В страхе опустит главу седую младенец с радостью веселья.

Вернется во вретище успокоительных услад.

Где души некогда творились, где света светлый океан.

Волнами облаками оживает небесный град.

Райский древний сад, где пасутся мирно лев и курчаво шерстяной баран,

Где ягненок с волком лижутся играясь.

Там нет вражды, там люди вкушают лишь плоды,

Там беспорочна нагота, с благодатию сливаясь,

Похоть покинула сердца, там все девы и юноши чисты.

Дивлюсь сей образами и исполняюсь трепетом томленья,

С дрожью волненья, мечтаю, тебе сей чудо показать.

Где ты лучшее Божье творенье без сравненья.

Одной тебе смею божества произволения поведать, тихо рассказать,

Ведь после себя я не оставил семя,

Кровь моя в человеке не живет, не зачались мною сын иль дочь.

Оставил на бумаге лишь буквенное тысячное племя,

Не осквернял я женщин, но иногда в мечтах был не прочь

Коснуться их волос, но отстранялся в двадцати летах старик безумец

до дыр стирая Библии ветхий переплет.

Молодость созиждит сентимент беспокойного романтизма

Драматизма, а старость управитель всякого трагизма ныне жнет

И сеет мудрованья пылкой юности школы классицизма.

Поэт творит и с каждой очередной строфой жизнь его течет,

Беднеет, времени всё меньше.

Исполненье предназначенья все ближе потому так самоуверенно спешит.

Покуда другие суетно радуются жизни в вине с развратами смешенье.

Поэт раскрывает правду веры вам, потому так мало спит.

Кратка жизнь его, без празднеств упокоится бесследно и бесславно.

Но к счастью у меня есть ты моя поклонница святая.

Талант кротости тебя пленит, щипая струны плавно

Твоей души, так слушай больше моя любовница непознанно родная.

Баллады певчих птиц сольются в гомоне перелетных стай.

Чириканье синиц, свист скворцов и воркованье голубей,

Павлинов зов грудной, и грач вспомнит пеньем май.

Вслед за теплом гостями станутся иных джунглей или степей.

Пересмешники, утки дикие и чайки, кукушки

Безмолвствуют, ведь мой срок давным-давно истек.

И на вершине древа расправив руки, вылечу ядром из пушки,

Как в цирке в высь взметнусь, словно облачной конек.

Пегас мне крыльями укажет путь окончанья лета.

Природу клонит в сон, когда тело без движенья душа бережливо сторожит.

Когда предстают за веками виденья, хвостатая комета.

Сквозь забвенье поэт очнется и новую идею на бумаге воплотит.

Именно в сей сакральные времена,

В угасанье жизни в правленье пышной красоты,

Осень вступает в законные права.

Словно дева постепенно снимает одежды до наготы,

Платья сложены на земле и она, нисколько не смущаясь,

Обнажает плоть дерев, но люди всё более спешат одеться.

Сочинители трепещут, осенней вольностью всецело покоряясь.

Собран урожай, рассол мудреный позволит овощам согреться,

Надолго сохранить питание и вкус.

Заготовлены варенья, компоты, славная та пища в пост,

Я помню ягод аромат, и пленительней тот груз

В корзинке, чем в руках, взбираясь на земляной помост,

Срываю гроздями и рассыпаю бисером.

Ведь духу не вкусить плоды земные страстно.

Спущусь с вершины, продолжив созерцанье призраком.

В лесу мне осень платье и наряды дефилирует так славно,

Лето имеет одно обличье, но осень актриса мне куда милей.

В сей дождливую таинственную пору я родился.

С горечью и болью для людей, но для Бога видимо отрадно и важней

Явленье человека, чем матери носившей меня под сердцем, где томился

Внутри ее я уже творил, мыслящей душой создавал сюжеты.

Этюды пальчиками по стене чертил, мечтая о карандаше.

Словами желал выразить любовь, сочиняя первые сонеты.

Но на свет явившись, видел мир, скомканный из папье-маше.

Мудрствовал я и потому сохранял молчанье,

Потому подолгу размышлял, стариком детство и юность провожал.

Вот о рожденье описанье.

Сожалею, Ариана, платонически любя тебя, я плоть твою не знал.

Потому, тело мое лежа в гробу, не продлит честнейший род ветвей родной,

Не зачнутся, не родятся наши дети, ты дева непорочная,

А я есть дух, но не святой.

Представляется порою в грезах девочка в синем платье робкая,

Наша дочь принцесса с пышными белокурыми кудрями.

С солнечными волосами как у тебя и душой творца как у отца.

Она листочки желтые срывает, чуть подует малыми ноздрями,

Прожилки дыханьем теплым проявит, с дуновеньем ветерка

Отправится парить осенняя листва.

Девочка смеется непосредственно по-детски шумно.

И мы радуемся вместе с нею, родители сего чудесного дитя.

Или у нас мог бы родиться сын наследник гордо.

На дереве почти сухом, доски, гвозди, молоток с собой беря,

Построит несуразный дом.

Помощь мы ему окажем в счастье единенья.

Однажды, на стройке задержавшись, застигнет мальчика буйный гром.

И молнии ниспошлют страхи оцепененья.

Зажжет свечу, по крыше забарабанит дождь.

Ветви меж досками тянутся зловеще.

Слышны шаги, мальчик, защищаясь, хватает гвоздь.

Дверь шалаша отворяется неспешно.

И лицо отца мокрое, но доброе взирает на него сквозь мглу.

Я гостем стану в жилище сына.

Истории поучительные рассказывать начну.

Затем вернемся мы в наш дом в угасанье стихии пыла.

Мальчика ты полотенцем оботрешь, согреешь,

Накормишь вкусно и колыбельную споешь пред ранним сном.

И когда дитя уснет, на лике мальчика отразится ангел.

Меня обнимешь ты, словно впервые, поцелуешь…

Мечтания мои словно корабли натыкаются на айсберг.

Ведь умер я, дабы ты жила, то прошлое

Укрывает осенняя листва, а душу кличут Небеса.

Слезы смоются дождем, сотрется унынье созвано пришлое,

Изгладятся пороки на челе, их сметает дворника метла, или жнеца,

В хладе и в жаре, в цвете и в тусклости остынет осень.

С пасмурным нутром поэта в меланхолии аскета,

Вдохновляется мгновеньем наивно невесомо, весьма и очень,

Мигом счастья, грусти, мигом жизни – судьба всякого поэта.

Любовь же не мгновенье, но вечность.

Во главе стола кормит с ложечки свое озаренное одаренное дитя.

Оправдывая его упрямство и беспечность.

Любовь и старика пожалеет нежно, за щеку воспоминаньем теребя.

Но сколько страданий испытать влюбленному дано?

Ах, Ариана, с немою лаской, с таинственной любовью,

Терзала сердце мне молчаньем ты, совсем недавно, иль уже давно.

Взглядом я вопрошал ответ на зов любовный омытый скорбью.

Но словно ангел на капелле, словно на моем надгробном камне,

Пленяла красотою, но отвергала прямотой тихих чувств,

Холодностью взгляда, не состоял я в длинном списке кавалеров плане,

Вот умер я, изошел из мира, творец парадоксов и искусств.

И ты, Любимая, оставила первые свиданья, все вниманья ухажеров,

Спешишь поблагодарить того, кого совсем не знаешь.

Букет цветов мне покупаешь в знак польщенья без укоров.

Или в тебе жизнь моя животворящая влечет и покоряешь

Стремленьем к телу, что погребено в твоем гробу.

Не оживишь, прошу – живи нынешним, а не прошлым.

Поцелуй даруй избраннику верному тому,

Достойному дарованию сему, прикосновеньем беспорочным.

Но духом я коснусь тебя с помощью письма.

Есть дети у меня, что живут в конверте.

В доме, где я когда-то жил, не ведая календаря перемены числа.

Составил я предсмертно завещанье, песнь в оперном концерте,

Громогласно буквами шрифтами оглашу состоянье дел,

Имущество и всякое праздное творенье – то всё пустое,

Ибо их постигнет тленье, таков финал грешных тел.

Однако жизнь моя в тебе – подарок, житие второе.

Жизнь Небесная изначальна, где смерти нет, как и нет разлуки.

Но прежде, позволь мне продолжить тебе образов духовных песнь”.

Ариана затаясь, внимала, слушая невиданно невидимые звуки,

Призрак ей шептал о временах, о жизни, смерти, о любви.

И дуба векового шелест аккомпанировал секрета действу,

В скромности она молчала, усмиряя крик души,

О несправедливости, божеств лицедейству.

Вот дыханье на волосах ощутила и трепет испытала.

“Я умер, а ты сталась вновь жива.

Ведь я любил, люблю и ныне, но ты, еще так сильно не любила.

Ведь я все замыслы сотворил, не осталось чистого листа или холста.

Ведь я себе поклялся, что не увижу твою, Ариана, смерть.

Поклялся жажду жизни претерпеть,

Дабы жертвуя собою, умереть”.

Ариана вздрогнула, своим думам трепетно стыдясь.

Провиденью всецело покоряясь улыбку сотворила неумело,

Ямочки на щеках ее проснулись не таясь.

Сомненья закрались в ней нотами протеста,

Ведь больно осознавать потерю.

В душе ее покой не находит места.

Так часто думала она о смерти, узрела сумрачную аллею,

Но поэт бесславный вторил ей о жизни и о любви.

Крупными мазками рисовал пейзажи.

И вот, Ариана, к дубу щекой прижалась под чарами тоски,

Складки платья белого раскинулись, по траве вытворяя странные пассажи,

Вырез лифа робко скромен, а обнаженье плеч волосы скрывали.

Творенье Божье идеальное, образ Божий украшали кружева,

Ленты и оборки, но женственность одежды не затмевали,

В ней ангельских красот, то словно аура, иль ворожба,

Ножки малые туфельками оплетены.

Ручки милые ее открыты лодочками ласк,

Пальчики тонки, словно хрустально они хрупки,

Особенно мизинчик настолько бережливо мал,

Что и созерцаньем возможно сломать столь нежное созданье,

Кожа рук ее бела, розоваты ноготки

Полумесяцами чуть выступают, я приближу зренье в изученье,

И увижу поры, линии, узоры и крохотные волоски.

Я запах ощущаю фиалкового мыла иль то врожденный девы аромат.

Представлю, как ее рука коснется по-матерински до моего лица.

Утешит приятностью блаженства в усилении стократ

Довольств сонных нег в прикосновенье до мрамора резца.

Лик, блистательно гарцует и чарует гармонией фактур.

Велики ее глаза, потому доверие внушают только,

Цвета волны морской в изящных векторах структур,

Гамм, тонов, полутонов, в цветности не уступают бойко

Небесам, в пышной грации ресниц

Черным контуром опоясаны слегка.

В них бесконечная доброта, нет ничего дороже тех очей зениц.

Бровки дугами, носик строен как у голубка.

А уста столь страстны, но столь невинны.

Я и ныне поражен шедевром неподражаемого Творца.

Любовь питаю я, и с Богом наши чувства к тебе равны взаимны.

Будучи Его пером облезлым, не ведающего в творении конца.

Лишь восхищенье, сердечное томленье,

Испытаю вновь, завидев образ твой в красотах мирозданья.

Для сохранения души твоей я возношу сие моленье.

Мне неподвластны описанья умильно идеального созданья”.

У Арианы щечки покраснели, в смущении она поникла,

Духа речь ее пленила.

“Ужели замечаю я один (та мысль не постыдна)

Трепетанье твоих ресниц, как кожи гладь остыла,

И розовощекость бледным тоном выдает в Ариане скромность.

Любил я спать, будучи живым, предаться покою грез.

Ибо во сне являлась ты ко мне, минуя томность.

В объятья там я заключал тебя и просыпался от боли слез.

Не бывать тому, горестно вторила реальность.

Я жил юной жизнью сердцем пламенно любя.

Но вокруг любви не видел, любовь – сакральность.

Я видел, как люди любят деву, но не одну, а многих, не щадя

Чувств, они порок нарекли блаженством,

А блаженство бесстрастно непорочное почитали за порок.

Словно перчатки дев они меняли, оправдываясь несовершенством,

Гнушаясь укоренья, истекал их отношений срок,

Будучи корыстными, они, спешили лучше приобрести вещицу.

Это реальность? – тогда я в ней не желаю жить.

Где юная любовь одна и на всю оставшуюся жизнь?

Неужели я один в пятнадцати летах посмел истинно истово любить.

Потому я часто умереть мечтал, жизнь уходила вкривь,

Мир такой, где я люблю, но нелюбим, где они не любят, но любимы.