Этюды романтической любви
- -
- 100%
- +
Божественная композиция постепенно убыстрялась, звуча органично, задушевно. Вибрато поражало извлеканием сложнейшего аккорда, подобно штурмовой волне снося всё на своем миссионерском пути. И когда его собственный телесный альт заиграл заглавную крестную компиляцию – “никогда не умирай”, подобно призыву бессмертной души человека, о несокрушимой вере и путеводной надежде. Внезапно инсценировка совершенной стези добродетели сталась нарушена.
Ужасная боль пронзила руку Мирослава, сокрушив парящее мечтою безвоздушное тело юноши. Его телесные струны внезапно порвались, но по-прежнему лихорадочно звучали, сохраняя умирающие ноты на концах обнаженных разрывов. Так произошло оттого, что с каждым очередным волнением карающего смычка, древко вонзалось в разгоряченную плоть юноши всё глубже и глубже. После чего кровь потекла из тех ран струйками солоновато слезными, а несломленный смычок окропленный багровой влагою мук титанического творчества, был безжалостным как само искусство, которое не щадит живых творцов, но чтит мертвых. И нераздельно влюбленный Мирослав, преодолевая невыносимую пульсирующую боль в руке, завороженный трагедийной музой игры, плакал, робел, и в то же время испытывал на себе великую силу музыки, создаваемой ради сотворения плода любви. И ради той крупицы любви он готов был пролить свою кровь, даже испустить дух под балконом любимой, лишь бы доказать ей свое сердечное благоговение.
Серенада Мирослава родилась на свет Божий чудесной, великолепной, мгновенно вечной как всякий любящий деву взор, настолько искренно пытливой, что перед оными влекущими чарами не устоит ни одна дева, лишь раз услышав столь лиричную мелодию, в молчании не останется ни одно девичье сердце. И в том живом произведении, словно не было уничтожающей смерти, не было заунывной печали, а утверждалось лишь первозданное начало всех начал, или же нечто новое вскоре должно было заменить изжившее себя старое. Только надежда на воссоединение с любимой душой является корнем Реквиема, то надежда на истинность вечной любви.
Однако всякое сочинение должно когда-нибудь окончиться, рано или поздно приняв спасительный исход.
Изнеможенный Мирослав, обезвоженный от щедрого выплеска любовных чувств, склонившись на колени, издал последний душераздирающий крик своего окровавленного телесно-душевного альта. Затем смычок устало выпал из его правой руки. Однако его дивная музыка не затихла, она, словно туман повисла плодовитым эхом над растревоженными небесами. А левая измученная десница юноши уже не так обильно кровоточила, потому что уже вдоволь излила некогда умиротворенной жидкости. Сейчас она повисла повешенным невиновным каторжником, временами немея и вздрагивая фантомными судорогами.
Склоненный удовлетворенной усталостью плоти, поверженный фееричным высвобождением души, юноша смотрел на затемненное окно любимой девушки, а оно в ответ чернело тьмою безграничной, или таковым ему виделся влекущий свет потустороннего мира ночных сновидений, ибо и гениям рано или поздно суждено будет покинуть замкнутые, но прекрасные пределы этого мира. Неужели и гении умирают? Или смерть это всего лишь еще одна фантазия безначального вечного Гения.
Далее, прибывая в некотором гипнотическом трансе сомнамбулы, он уже не помнил, как добрался до своего родного дома, как перевязал размытую подтеками рану и улегся спать. То были нечеткие фрагменты реальности, фантастические обрывки фантазии, которые невозможно было собрать помутневшим сознанием в долговечное единое воспоминание.
Утром, бесчувственно покоренный слабостью Мирослав не торопясь встал с проваленной кровати. Переодеться из-за палящей боли в руке оказалось делом невозможным, так как, некогда бывши телесными струнами, вены сильно вздулись, а сама его покалеченная длань сильно онемела. Снимать бинты он не пожелал, ведь зрелище определенно представится болезненно удручающим. Отчего музицировать долгое время он явно не сможет. Но отношение Марии ко вчерашнему музыкальному таинству он пожелал узнать. Интересно же, насколько душевна, вышла его сумеречная серенада?
Придя в музыкальный класс, он не строил ряды всевозможных догадок насчет своего вчерашнего успешного выступления, будучи, несомненно, уверенным в предстоящем необузданном девичьем трепете перед его гением. Даже к поклонению перед его жертвой был готов, к восхищению несравненному таланту вчерашнего исполнителя.
Но как полагается в школьном уставе, для начала он показал учительнице свою забинтованную травмированную руку, сулящую безвременный отдых от творческих занятий, весьма заслуженный отпуск, как он в тот момент помышлял. Затем чуть меланхолично улыбаясь, Мирослав подошел к своей любимой девушке Марии. Но стоит заметить, что та не отличалась любовным воодушевлением, кокетливой трогательностью, скорее как всегда, казалась сдержанно холодной и воспитанно игривой.
Мирослав робко вопросил у неё.
– Вы слышали моё вчерашнее неподражаемое исполнение Реквиема? В тот вечер я играл только для вас одной, пытаясь всеми невозможными творческими силами удивить вас. Тем самым я желал доказать свою бесконечную любовь к вам.
Мария удивилась.
– Играли для меня? Неужели прямо под моим балконом? – гений в ответ молчаливо кивнул, а девушка, улыбаясь, пояснила свое недоверие. – По-видимому, я вчера крепко спала и потому не услышала вашу серенаду. Но не расстраивайтесь по пустякам, ведь музыку так легко повторить. К примеру, сегодня, придите и сыграйте для меня. И если мне понравится ваше исполнение, то я, может быть, однажды полюблю вас. – чуть прикусывая нижнюю губку договорила девушка.
А ведь Мария, говоря всё это, даже не заметила его перебинтованную болящую руку, не посочувствовала его усталости и не приметила бледность его погрустневшего лица. Её безразличие к нему было подобно мутному стеклу, сквозь которое она видит лишь размытую тень человека, бесформенную невзрачность, угасающую в лучах её красоты. Вчера она уснула, даже не вспомнив о нём, отчего его творческая жертва сталась напрасна.
Мирослав не нашел достойных слов для продолжения светского диалога с нею, но вскоре изрек верный ответ для этой насмешницы судьбы. Сначала он глубинно проницательно воззрился в глаза этого ангела музыки, затем перевел неспокойный взгляд на свою нетронутую ранами правую руку и не без горечи, выудил из сердца несколько вербальных последних строф.
– Обещаю вам, Мария, сегодня же я сокрушу ваше сердце небесной недосягаемой музыкой. У меня осталась одна рука, которой предостаточно для ещё одной решающей творческой попытки обворожить вас, пленить вас раз и навсегда. – здесь юноша несколько воодушевился. – У меня имеется в запасе второй живой альт. – и тут же он поник челом состаренным нечеловеческим творением. – Но если и здесь меня ждет тотальное катастрофическое поражение, чуждая моей мечте неудача, то тогда, боюсь, с того проклятого дня я вовсе утрачу способность творить, а значит и не смогу более жить будучи отвергнутым творцом, окончательно и бесповоротно отлученным от вашей святой красоты и вашего душевного тепла. Я умру в тот день, когда безразличием вы убьете мое второе дитя, зачатое любовью к вам. Конечно, я потом воскресну, но, то будет уже другой я, разочарованный в любви творец станет моралистом. – затем Мирослав тихо возопил струнами души. – О Муза, вы не услышали меня в первый раз, так услышьте ныне! Молю вас, внемлите гласу сердца моего, любящего столь возвышенно дерзновенно образ благородный ваш нетленный!
Девушка услышала его вопль отчаяния, а может быть осталась глуха к сему извлеченью звука. Но определенно его поэтичные слова её несколько озадачили. После чего Мирослав оставил её томиться ожиданием, а сам быстроходно направился домой за новеньким смычком.
Юноша шел вдоль улицы, названной в честь Чайковского. Он брел тропою гения, безудержно размышляя на романтическую тему своей жизни – “Почему она не услышала меня? Не распознала всю гениальность моих творений?” – спрашивал он у вселенной и тут же отвечал самому себе. – “Должно быть, потому что я плохо играл. Должно быть мне необходимо умереть, утонуть в крови под её глухонемым балконом, погибнуть от невозможной творческой усталости в юных летах, переломиться, как измученная облезлая кисть в дланях Небесного Художника, дабы она заметила меня, и наконец полюбила меня. – затем он горделиво вопрошал у Творца – “Неужели только мертвый гений заслуживает внимания? Неужели для того чтобы вразумить человечество, Богу нужно умереть?”.
Мирослав печально ступал, двигая усталыми ногами, словно старея с каждым пройденным шагом. На пути своём он видел многих встречных миловидных девушек, и, созерцая их красоту, думал о них пространно и драматично: – “Девы, вы определенно ангелы, ибо вам чуждо всё человеческое, либо вы люди и потому вы чуждаетесь всего ангельского”. – всю свою романтическую жизнь Мирослав грезил сей философской мыслью и всё никак не мог разгадать эту божественную непостижимую тайну.
Неужели сей мученическое бремя уготовано для него, для гения, неужели так предопределенно судьбой ради возвышения посредством унижения? Так оно и есть, ибо гениальность есть нищета, пустота, которую творец наполняет праведным светом истины.
2012г.
Новелла ночи
“Божественный поэт в зрелых летах
В темном лесу блуждает.
Бесславнейший поэт в младости цветах,
В светоче ночи плутает”
Образ. Поклоненье. Свет.
В душе неистово волнует
Платонический сонет.
Все чувства бастуют и чаруют
Безмолвия обет.
В сжиганье звезд
Остынет злость и ночь проснется,
Словно винограда гроздь
Дурманит, опьяняюще прольется
В уста младые винный дождь
Стихир любовной прыти,
Подвластные азам сердечных мук.
Шепот – “Спите…”
Но бессонна грусть разлук.
О сердце не корите.
Радуйся мученик поэт!
Портреты пусть твои рисуют,
Растает слава как первый снег.
О величье гения уж боле не ревнуют.
Молчанье – от всякой ссоры оберег.
Вечностью уснет творец,
Душой от тленья оторвется.
Ужель в ночи примет он конец?
Не жизнь, но творенье оборвется.
И восплачет льстец,
Терзаясь страхом, то молчаньем,
Усладой лени.
Но воскреснет вдохновеньем
Поэт убогий в бесславной тени,
Что именуется стареньем.
Россыпь звезд, ночной покров.
Господь, кто смертный час минует?
Вернется ли счастье вдов?
Кто душу истолкует?
Страсти – усмешки злых богов.
А добродетель – сердце
В груди любовно жмется.
Трепещет тельце,
Так тихо бьется
Семечком в младенце.
Ты помнишь свое рожденье?
Царские покои, сени,
Средь зверей раденье.
В ручонках погибают змеи.
И утихло их шипенье.
Мы трижды примем наготу:
Рождаясь, крестясь и Духом омываясь,
И когда теряя красоту,
Плоть мертвую одевают содрогаясь
Сожаленьем во бреду.
В ночи отверст исход,
Тьмою зыбкой преисполнен.
Светочем воссияет тот,
Кто кроток, кто покоен.
Благословлен тогда поэзии синод.
Восторг мечтательный исторг.
Душою всей склонился.
Слов безудержный поток
В тумане речи заклубился.
И видит Бог,
Любовь невинна в поцелуе
Эфирных губ дыханья.
Любимой имя поминая всуе,
И в тишине молчанья,
На свободе, в сбруе
Памятью воображенья
Дева видится – Святыня.
Оставив вопрошенья.
Сердцем он шепнет – о, Арина…
Ангел поднебесья,
Образом приди в обители моей души,
Обними очами.
Жизнь мою единым взором осуши,
Пыл остуди речами,
Покойника в глуши.
Я не глупец – чтобы кончать с собою.
Всякий творец бессмертен в слоге.
Я безумец, лишь, мечтавший быть с тобою.
Гость незваный на пороге.
Оледенело хладно здесь,
В шаге от уюта и тепла.
Там горячится юности немая спесь,
Как пламя и свеча.
Ревность, месть –
Прокляты, и глас –
“Юность уходит без следа,
Не искушен твой глад,
Вкуси запретного плода,
И сонмы бранных фраз.
Познай же страсть!”
О, духи, лютые злодеи.
Помыслы – дракона пасть.
Оскалив зубы греха химеры
Козни и напасть
Исполняют словно феи.
Целомудрие – вот мой удел,
Бесславного поэта бремя.
К Небу взор благостный воздел.
Да не прольется злое семя.
И бесстрастье это не предел.
Люби душой любовию Творца.
Очищайся чистотой
Венчального кольца,
Едины будьте вы душой.
Как Божий Сын и Дух Отца.
О, землетрясенье
Естества писанья и холста,
Благое сокрушенье
Колдовства желаний и греха
Зельеваренье.
Эссенция стиха во слоге.
Но не родился тот талант.
Да будет наша жизнь лишь в Боге.
Муза – изменник франт
Всегда в пути, всегда в дороге.
Словно метафизик Кант,
Невинна и пространна.
И то малое вниманье,
В мечтании столь статно
Рельефа изваянье
Вдохновеньем деликатно.
То воспоминаньем,
То обликом прекрасным
Поэт измучен упованьем
Столь долгим, столь опасным,
Ночь укрощает содроганьем.
“Смирись, иль будь несогласной” –
Воззвал поэт –
Лирой величавой, громогласной.
Ослабь корсет
Мечт моих усладой властной.
О, дева – святое провиденье,
Сон прибрежный.
Не осуждай мое ты поведенье.
Мой ангел нежный.
Жаль неподвластно мне сравненье
Достойное тебя и вновь,
О Небесном чувстве я толкую,
Дарую я тебе любовь,
Столь невинную и неземную.
Опять ты хмуришь бровь.
Улыбнись, не печалься, устыдись.
Иль распни отказом ежечасно.
В сердце кровью воротись,
Не грубо, но атласно.
Молись, покайся, в меня влюбись”.
Бесстрастно внимала пенью ночь
Монологам странного юнца.
Он жил и погибнуть был не прочь.
Обрыва крутизна
Душа его точь-в-точь.
Воззрившись на луну,
Хотел было волчий вой
Издать сквозь пургу,
Но насекомых рой
Прорвал кожи скорлупу.
И второпях,
Он вглубь сада ринулся спеша
Словно на санях.
Летела романтика душа
Заблудшая в ветрах.
Священная беседка
Осветилась бликом в полутьме.
А там марионетка –
Заложница в чужом уме,
Простолюдинка и соседка.
Иль поэт любви невольник,
Ее причуд слуга и раб
Страданий стольких
Пойманный в ловушку краб,
Платонический любовник.
Ах, да будет так.
В сиянье девы он проник,
Будучи мудрец или дурак,
Заготовил стих,
Но дайте взлету знак.
“Вы пришли в сей час полночный,
Благодарствую и ныне
Примите слог пряный, сочный.
Отца познайте в Сыне.
О, сегодня я ничтожный,
Как впрочем, и всегда.
Но сердце…
Но душа полна.
Простое дельце –
Нет, иль да.
В любви вдвоем,
В разлуке скорби вместе,
Песнь единую любви споем.
В столь райском месте
Соитьем духа оживем.
Скажите, не молчите.
От ваших глаз тепло и хладно.
Вы любите меня? – скажите.
Мне ведать это столь отрадно.
Приговор мне огласите!”
Дева с чувством промолчала.
Поэт казался ей смешон.
Ледников морозы источала,
Взгляд девы насторожен.
Чувством пылким не стенала.
Поэта нравственность, рыцарство, мораль –
Она считала за изъян.
Добра со злом святая брань,
Ей расточал думы те кальян.
Она любила силу, стать,
А не сонм возвышенных речей,
О мире, дружбе, доброте.
Ей красота ногтей
Куда важней, чем пятна на Луне.
Люди – немного сносней тех червей…
Ей более не стоит
О цинизме мира помышлять.
Ведь поэт иное вторит.
И не смеет сочинять
О той, что так покоит.
Вглубь духа девы зрит,
Сквозь корку макияжа,
Словно в зеркало глядит.
И видит святость антуража.
Тот свет слепит.
Беспомощен и робок,
Дышать пред ней не смеет
В сторону причала лодок
Ручек нежных, он краснеет.
Постарел лет на сорок
За минуты скромного восторга.
Но дева, отворив уста,
Предложение исторгла.
Заблестели разумом ее глаза,
В оцепенение юнца повергла.
“Пусть ночь преобразится днем,
Светилом пламенным,
Кое зимою мы зовем.
Небесным заревом –
Только мы вдвоем”.
Поэт ответил –
“Стихии неподвластны мне,
День светел,
Ночь темна во мгле.
Я не встретил
На пути земном
Способных управлять Вселенной.
Будучи тяготения рабом,
Задачу вижу непомерной.
Но в ином
Могущество божественно живет.
Поэзия! –
Весь мир перевернет.
И ваших помыслов коррозия
Спадет!
Ваше очарованье – летний день.
Благодатная души царица.
Волос моих плетень,
Сил моих зеница,
Вам предаю я даже тень.
Страшите шевеленья
Так трепетно, так вдохновенно.
В письмах шелестенье,
Любовь не выразить мгновенно.
Иль мигом жертвоприношенья.
На алтаре ваших волос,
Возложу цветок прелестный,
Бутон белых роз.
Тот штрих известный,
Станет объектом ваших грез.
Вкусите сахар слов,
Метафор карамель,
Фантастичность снов
Обрисует акварель
Жалких влюбчивых стихов.
Обличитель чуткий и смиренный,
Обольститель, ангел хранитель
Несравненный.
Целомудрия блюститель –
Дева, чей глас столь нежный.
Я девы не коснусь,
То святотатство перед Богом.
От верности любви не отрекусь.
Я призван Словом,
Но вскорости туда вернусь,
В вечное творение поэта.
Но прежде миру оглашу
О деве – что странница комета.
Вам восхваленьем послужу
На этом, и с того Света.
Поэзия есть космос.
Люди далёки от него,
Но Бога там слышен голос.
Там высоко,
Созвездие Гомера Улисс.
Для непосвященных
Там не продохнуть.
Но любовью освященных
Покоем можно отдохнуть.
В тех рифмах осененных.
И вы, любовь моя –
Поэзии вожделенье,
Наивысшая стезя –
Девства и всепрощенья.
Пред вами грешен я,
Почти что обезвожен.
Не плоти, но духа глад
Вашей милостью встревожен.
Вами льстится Рая сад.
Диск лунный обесточен.
Всё во имя вас
Создано и рождено.
Господь всех спас.
Жить стало не грешно.
Я овец когда-то пас,
Посохом им преграждая путь.
И на волю выпуская,
Однажды я посмел уснуть.
И очнуться чуть моргая,
Сновиденья познавши суть.
О том –
Вы не моя – но мечтая,
Будучи в любви слепым кротом,
Тернии и камни прогрызая,
Сподоблюсь вам утерянным звеном.
Для вас весь мир.
Сохраненье, созиданье, разрушенье.
Власть стихир,
Бессмертие и тленье.
И Ангелов эфир.
О, я должны быть
Вижусь вам глупцом.
Возгораюсь, не успев остынуть.
В облаках плыву пловцом,
Землю, позабыв покинуть.
Ну, что ж,
Терплю я пораженье,
Как роняет леди брошь.
И в смущенье
Образок пригож
Становится нежданно
Когда он в пыли и в прахе.
Странно.
Жизнь моя на плахе
Слезы расточает влажно.
И сердце чувствами пустеет.
Разлука – дух одиночества.
Память временем тускнеет.
Бремя зодчества,
Когда мрамор леденеет.
И голос ваш не слышен мне.
Ваши движенья и устремленья.
Я радуюсь весне.
Ибо скоро ваш день рожденья.
И на Небе и на земле
Торжественно и одиноко
Благословлю вашу матерь и отца.
Не укоряю строго
Творение венца.
О, знаю, я пишу убого.
Внемлите, не слухом,
Но душой!
Познайте песнь единым духом.
Стань мной
В мирозданье пухом.
Слезы умиленья
Из очей моих проистекают.
Они не жаждут уединенья,
Но всему миру оповещают.
Как мало надо для смиренья.
И пред участью покорной
Опущу чело.
Гордость – будь достойной.
Ибо ею решено
Как поступить с тобою знойной.
Вдохновенье вы искусства.
Но кто я для вас?
Есть ли чувства?
Иль не вспыхнув, огнь погас.
Где эмоций буйства.
Ох, сколь холоден ледник.
На солнце он чарующе блестит.
Бел, словно кит.
Блесками чернит.
Но то зрелище претит
И отвергает воздыханье.
Примите, иль увольте!
Мое последнее посланье…
Но нет! Извольте
Познать мое рыданье.
Люблю я вас.
Всем девством сердца своего.
Ваших прикрас
Недостоин, ни одного.
Грязен словно свинопас.
Но поцелуй неведом мне.
Неведомо свиданье.
Я одет словно при зиме.
Оправданье.
Я не тянусь к вашей руке.
Любовь моя святая
Страсти плотской лишена.
Она – сестра ангела родная,
Наивна и нежна
Любовь та внеземная.
И поэт подобен ей.
Девы не ведают меня.
В жизни столько дней,
Но не ведал их и я.
Как корабль вне морей,
Построенный однажды.
Но не спущенный на воды.
В искушенье жажды
Проходят годы
Словно шаржи.
Мы
Любовь мою поделим на двоих.
Свяжем ажурные ковры.
И пучиной чувств моих
Польются слов послы
В сердце ваше.
И если жизнь есть чудный сон.
То краше
Сновиденья нет, притом,
Что всё реально это.
Предложенье и любовь.
Сад сказочное место.
Вскипает в сердце кровь.
Жизнь – там где-то”.
Иссякла вся юдоль.
Покуда поэт читал
Горизонт вспыхнул светом.
Утра день настал.
Увлекаемый сонетом
День ранее с постели встал.
И дева молвила тогда:
“Больней паденье,
Когда любовь столь высока.
Я принимаю предложенье.
Но ответ не имеют мои уста.
Искренность вы доказали.
Преодолели ночь и мрак.
Новеллой меня вы обласкали.
Это приятный знак.
Но солгали”.
“В чём ложь моя?” –
Поэт воскликнул гневно:
“Ответьте, не тая,
Где моя вина, что неверно?”
И расправив крылья за спиной.
Дева молвила в ответ:
“Лети вслед за мной.
Лети поэт!”
Крылья светят белизной,
Образ ангельский и непорочный.
Дева из беседки
Спорхнула в воздух столь непрочный
Словно из клетки
Луч полночный.
“О Любимая, о Дева,
Опять покинула ты меня.
В дни семян посева.
Муза, без тебя,
Творя… Я словно вера.
Где дела её любви?
Прости, поэзии где крылья?
Где одни лишь сорняки,
Пустырь стался я.
Страдалец неисполнимости мечты”.
“Ангел, услышь мольбы,
Талантом одари меня.
Из суеты, из кутерьмы,
Освободи и дай огня
Или немного простоты.
Преодолев страданья Ада,
Данте в Рай судьбою устремился.
Он вырвался из смрада,
К Беатриче возносился.
Дивная образов плеяда.
И там, в обители Святых,
Прежде меня он тебя завидел
Средь светочей ночных.
Но не припомнил, но я возвысил
И ныне во словах простых
Боготворю,
Люблю тебя сильнее всех
Люблю.
Нежней, тебя одну из тех
Пером благословлю”.
Молвила богиня:
“Велик вдохновенный Дант,
Гений – так еще не создавал.
Держащий мир Атлант,
Так еще не сокрушал
Средневековый гранд.
Но ярче возгари поэмой.
Стремительно почтенной
Новой двадцать первой эрой”.
Статностью степенной
Поэт воздал полной мерой:
“Поэзия не для любопытства
Ради, и не для игры
И стыдства.
А для Любимой, для души,
Дабы ей мечтою облачиться.
Пиши, кистью или пером,
Смычком иль глиной.
И тот паром
Построен для Любимой.
Омывается в пыли дождем…
Я раб своей любви.
Но кто та королева?
Лови
Воздушный поцелуй, о Дева,
Самоотверженно люби!”
“Может быть,
Если создашь шедевр ты.
Не посмеют то забыть,
Те страниц версты.
Попробуй оживить
Свои мертвые персты”.
Поэт усмехнулся:
“Я сотворил тебя.
Гений во мне на миг очнулся,
Когда творя,
Птенец Духа встрепенулся,
Из ребра я деву создал
Гениально и нескромно.
Все сбереженья нищим роздал,
Щедро и невольно.
Образ Божий дрогнул”.
Сквозь Парнас,
Поэт, глас девичий услыхал.
И в поздний час
Негодование вдыхал:
“Ты словно Ванитас,
Ленишься луною.
Ты что-то мне шептал
И махал рукою.
Душой стенал, стонал
Душою.
О свиданье нашем позабыл?
Вот мои уста,
Ты недавно их мечтательно любил.