Дом и корабль

Глава пятая

После ухода Горбунова Митя сразу же лег, но долго не мог заснуть. Он понимал, что за предложение командира надо хвататься обеими руками. Отказаться – значит расписаться в том, что все попытки вырваться с «Онеги» были ханжеством и ловко замаскированной трусостью. Однако его мучили сомнения.

Боялся он не опасности. Гораздо страшнее было не справиться. Пожалуй, он и сегодня сумел бы в полутьме специального кабинета рассчитать «торпедный треугольник», выйти в условную атаку и поразить игрушечный кораблик. Но, послушав, что рассказывают люди, побывавшие на позиции, он понял, что между учебным кабинетом и боевой рубкой расстояние, как от Земли до Солнца. Упустить врага, промахнуться боевой торпедой – даже жутко подумать.

Сон Митя видел нравоучительный. Ему снились преподаватели. Первым приснился Славин, старый коммунист, читавший основы ленинизма.

– Вы способный парень, – сказал Яков Михайлович, высоко подняв левую бровь, отчего его взгляд старой умной птицы становился еще пронзительнее, – но из вас не выйдет толку, потому что вы не читаете первоисточников. У вас хорошо привешен язык, и вы одерживаете легкие победы в спорах с единомышленниками, побивая их при помощи не вами выбранных цитат. Но попадись вы в лапы хорошему начетчику из меньшевичков – я эту породу знаю, – и через четверть часа вы будете сидеть в глубокой калоше. Правы будете вы, а не он, но это вам не поможет, ибо ваши цитаты для него не обязательны, а историю, экономику, статистику он знает лучше вас. Кант был, конечно, дуалистом, но не думайте, что я поставлю вам «хорошо» только за то, что вы монист.

На смену Славину появился Тойво, физинструктор, с которым Митя прошлым летом играл в теннис.

– Ты сёрт тебя не знает какой способный дьявол, – сердито сказал Тойво, – я бы взялся в год сделать с тебя чемпион, ты имеешь все: рост, глазомер, дыхание. Но ты не будешь чемпион – сказать почему? Потому что ты держишь ракетку, как будто она топор, и не хочешь держать правильно, ты боишься отдать мне свое малое умение, чтобы завтра получить большое. Иди, обыгрывай глупых девчонок, и пусть они думают, что ты умеешь играть…

Нечто подобное оба говорили в свое время наяву.

Поутру открыв глаза, Митя сразу же зажмурился от веселой ряби – слабенький луч осеннего солнца пробился сквозь облачное месиво, отразился в невской струе и, преломленный толстым стеклом иллюминатора, разгуливал по покрытому крошкой и белилами подволоку. Еще не вполне проснувшись, Митя уже знал, что ему предстоит что-то важное и приятное, только не мог вспомнить, что именно. А вспомнивши, сообразил, что радоваться лучику глупо: светло было потому, что он проспал. Он вскочил как по тревоге. Одеваясь, потрогал щеку: бриться было необходимо. Лезвие оказалось тупым, спешка и ледяная вода довершили неудачу, через минуту Митя был окровавлен.

Двести вторая стояла третьей от борта «Онеги». Было четверть восьмого, когда Туровцев, пробежав по шатким, без поручней, мосткам, спрыгнул на верхнюю палубу лодки. На мостик пришлось карабкаться по скобам – неудобство всех малых лодок. Рубочный люк был открыт. Митя заглянул вниз. Длинный и узкий трап с поручнями из скользких никелированных трубок уходил отвесно вниз и терялся в глубине, где брезжил слабый желтоватый свет. Митя на секунду замялся – такой узкой показалась ему горловина. Но, зная, что дежурный следит за каждым его движением, он ухватился за крышку люка и, нащупав носком ближайшую перекладину, начал медленно спускаться. «А ведь недавно я тоже так умел», – сказал он себе, когда дежурный соскользнул вслед за ним, как по канату, почти не касаясь ногами перекладин. «Надо потренироваться, хорош я буду, если скомандуют срочное погружение».

В центральном посту никого не оказалось, только радист возился за своей перегородкой. Пахло хлором и олифой, сияла надраенная латунь, множество приборов издавало легкое жужжание и стрекот, напоминавшие хор насекомых, который слышен, если в жаркий полдень лежать, зажмурясь и раскинув руки, в высокой, прокаленной солнцем траве.

Туровцев огляделся. Все как на лодке Стремянного, только поменьше: в центре – перископ, справа – управление горизонтальными рулями, слева – станция управления погружением и всплытием. Штурманский столик совсем крошечный, как парта дошкольника. А вверху, над головой, кружок светлого неба, такой маленький, что похож на лунный диск.

Из круглого люка, соединяющего центральный пост со вторым – жилым – отсеком, доносились голоса и смех. Пролезая, Митя согнулся в три погибели и все-таки задел фуражкой за «барашек». Фуражка покатилась, смех усилился. Поймав с помощью дежурного проклятую фуражку, он предстал перед весело настроенной компанией, собравшейся вокруг стола. Тут он вспомнил, что на «двести второй» был свой обычай – утренний чай, даже стоя у базы, они пили у себя на лодке. Кроме Горбунова и командиров боевых частей за столом сидел Кондратьев. Горбунов, все еще посмеиваясь, кивнул Туровцеву и пригласил к столу.

Чаепитие заканчивалось, вестовой убирал посуду. Митя прислушался к шедшему за столом разговору и ничего не понял. Слова как будто самые обыкновенные, но добраться до смысла невозможно. Однако говорившие понимали друг друга с полуслова, при этом они не пользовались никаким условным кодом, они просто опускали все, что было понятно и без слов. Несомненно, эта удобная для своих и непостижимая для посторонних манера сложилась в боевом походе. Туровцев в походе не был и к тому же опоздал – претензий у него быть не могло. Минут пять – Мите показалось, что все пятнадцать, – они говорили про свое, не обращая на пришедшего ни малейшего внимания, только Каюров изредка посматривал на него узкими глазами. Отчаявшись что-либо услышать, Туровцев стал смотреть. И еще раз отметил: у подводников с «двести второй» есть свой стиль. У всех поношенные, но не суконные, а шевиотовые кителя, лоснящиеся от частого глажения и без пылинки. Ярко начищенные массивные, так называемые рижские, пуговицы. Почерневший и позеленевший, но настоящий золотой галун нашивок. На этом фоне новый, но давно не глаженный суконный китель с нарукавными нашивками из суррогатной желтой тесьмы, целлулоидный подворотничок и плохо побритая, расцарапанная физиономия лейтенанта с плавбазы должны были выглядеть неавантажно и чужеродно. Наконец разговор иссяк, и все глаза, как по команде, обратились к Туровцеву.

– Здоров спать, лейтенант, – сказал добродушно Кондратьев.

Митя покраснел.

– Чай пил? Командир, предложи гостю.

Митя стал отказываться.

– А что, попил уже?

До прямой лжи Митя унизиться не захотел и потому промолчал. Горбунов крикнул: «Граница!»

Появился долговязый вестовой с миловидной детской рожицей. Приняв от Горбунова какой-то краткий, но исчерпывающе понятный сигнал, он мотнул головой и скрылся. Через минуту он появился вновь со стаканом крепкого чая – на «Онеге» такого не пили. Рядом со стаканом он поставил стеклянную розетку с мелко наколотым сахаром и тарелочку с ломтиком черного хлеба. Это уже было настоящее гостеприимство. Однако оно дорого обошлось Туровцеву: неуютно есть и пить одному, зная, что задерживаешь людей. Спеша и обжигаясь, Митя хлебал горячий чай, краем уха прислушиваясь к разговору. Теперь он все понимал: шла обыкновенная «травля».

– Вы уж не забывайте нас, Борис Петрович, – умильно говорил Каюров. – Жалко с вами расставаться, но, с другой стороны, свой комдив – дело нешуточное. В случае чего есть куда толкнуться.

– Я те дам «свой», – погрозил Кондратьев. – Для меня теперь все одинаковы.

– Объективный комдив нам без надобности, – сказал Каюров. – Нам протекция нужна.

– Неслучайное заявление, – вставил доктор. – Лейтенант Каюров утверждает, что при полном коммунизме основным принципом подбора кадров будет протекционизм и кумовство.

– Узнаю́ минера – очередное завихрение.

– А что? Когда отпадут все шкурные соображения, разве не лучше работать с людьми, которых давно знаешь и которые тебе нравятся?

– Не так глупо, – проворчал механик.

– Ну, это в будущем, – сказал с усмешкой Горбунов, – А пока комдив так боится, чтоб его не заподозрили в пристрастии, что нас будет притеснять больше других. Увидите.

Кондратьев хмыкнул, хмуровато оглядел улыбающиеся лица.

– Ладно, смейтесь, – сказал он. – Вот послужите с новым командиром, узнаете, что к чему. Вспомянете Бориса Кондратьева и всю кротость его.

Наконец Туровцев одолел свой стакан и так испуганно отказался от второго, что все засмеялись. Затрещали звонки.

Осмотр начали с первого отсека. Рослый красавец торпедист, широко улыбаясь, распахнул красные, как воспаленная гортань, жерла торпедных аппаратов. Горбунов проверил подачу сжатого воздуха. Кондратьев смотрел, позевывая, затем задал торпедисту вопрос, которого Митя не расслышал, но, вероятно, шуточный, потому что оба рассмеялись.

Вернувшись во второй отсек, смотрели аккумуляторные ямы. Горбунов хмурился, его беспокоило состояние пластин. Он присел на корточки рядом со старшиной электриков и, как видно, не собирался скоро уходить.

– Что смотреть, – сказал Кондратьев нетерпеливо. – Батареи ни к черту. Станешь в док – сменишь.

– Вашими бы устами да мед пить, – ворчливо отозвался Горбунов.

– А что?

– Живете довоенными представлениями. Вернее, доблокадными.

– Ну, это ты брось, брось… Механик, скажи своему дружку, чтоб он не сеял паники.

– Он прав, – сказал Ждановский без всякого выражения.

– Прав? – Кондратьев начал уже сердиться. – В чем прав?

– В отношении завода. Слаба надежда.

– Эти разговорчики вы бросьте, – сказал комдив внушительно. – Что значит «слаба надежда»? Мы Ленинград сдавать не собираемся.

– Но заводы эвакуировали.

– Болтовня, – отрезал комдив.

Каюров чуть не прыснул, и Митя понял отчего: назвать Ждановского болтуном мог только завзятый юморист. Кондратьев и сам понял, что перехватил:

– Поменьше слушайте, что болтают. Вы парторг – ваше слово весит. А флот воевал – и будет воевать.

– Кто же спорит? – сказал примирительно Горбунов, оглядываясь на находившихся в отсеке электриков.

В центральном посту застряли надолго. Здесь помещалась большая часть навигационных приборов и управление рулями – все это относилось к штурманскому хозяйству. Горбунов сразу же затеял разговор о ремонте. Основных повреждений было два – искривление вала горизонтальных рулей и нарушение центровки компенсаторов гирокомпаса. По этому поводу он долго совещался с боцманом Халецким и штурманским электриком Савиным. Боцман был бы вылитый негр, если б не рыжие волосы и не белая, в веснушках, кожа. Держался он как старый служака – самоуверенно и почтительно. Горбунов называл его по имени-отчеству – Мироном Осиповичем. Савин был изящный, почти хрупкий блондинчик. Митя отметил, что, несмотря на хорошую выправку, есть в нем что-то нематросское.

Боцман сомневался, можно ли исправить линию вала без помощи завода, он приводил множество всяких доводов, но стоило Горбунову – для вида – внять его доводам, как он заговорщически подмигнул и что-то зашептал. Савин, выслушав Горбунова, сказал вяло:

– Надо будет – сделаем. Схемочка, наверно, имеется?

– Вот нахал, – сказал весело Кондратьев. – А ты читал, что здесь написано? – Он похлопал по шлему гирокомпаса. – «Без завода не вскрывать».

Савин поднял на комдива спокойный взгляд:

– Так ведь война, товарищ капитан третьего ранга.

Горбунов засмеялся, довольный.

– А вы как полагаете, штурман, – неожиданно спросил он.

Туровцев встревожился. Устройство навигационных приборов он когда-то знал отлично. Но одно – знать, другое – чинить. Рассудив, что если Савин говорит «сделаем», то лейтенанту Туровцеву и вовсе неуместно пасовать перед трудностями, он ответил с не совсем искренней лихостью:

– Что ж, не боги горшки обжигают!

Кондратьев фыркнул:

– То-то, что не боги, а гончары. Мастера́. А ты небось и горшка обжечь не умеешь.

Но тут неожиданно пришел на помощь Горбунов:

– А ты проверь, вдруг умеет.

Посмеиваясь, как будто играя в викторину, комдив и Горбунов стали задавать вопросы. Сначала простые, потом более каверзные. Задетый за живое, Митя не поддавался. Неизвестно, сколько времени продолжалась бы эта игра, но с мостика передали, что капитана третьего ранга вызывает комбриг. Кондратьев заторопился.

– Значит? – спросил его при прощании Горбунов.

– Я – пожалуйста. – Кондратьев пожал могучими плечами.

– Три-пять-три-три-четыре? – неожиданно выпалил Горбунов. Глаза его смеялись. – А, механик?

– Два-пять-три-три-четыре, – сказал Ждановский без улыбки, с ударением на первой цифре.

– Это вернее, – изрек комдив, берясь рукой за перекладину трапа. – Что ж, я – пожалуйста. В четырнадцать.

С уходом Кондратьева осмотр кончился, и все вернулись во второй отсек.

– Так вот, – сказал Горбунов, протиснувшись за стол и садясь на свой диванчик. Лицо его приняло землистый оттенок и как будто постарело – сказывалась накопившаяся в походе усталость. – Я вас беру. Вы все продумали?

– Да.

– Тогда не будем терять драгоценного времени. В четырнадцать часов зайдите к комдиву, он даст указание Ходунову. У вас есть целый день на устройство своих дел, а завтра к подъему флага прошу быть на корабле. Если вы и на этот раз опоздаете…

– То можете не приходить, – принужденно улыбаясь, закончил Митя.

– Э, нет. Получите первое взыскание. Сразу же заведите себе блокнот и все мои поручения – их будет много – записывайте. Имейте в виду, я человек настырный и мелочный. Поначалу это будет вас раздражать, а потом вы поймете, что в нашем деле иначе нельзя, и станете таким же, как я. Если не хуже.

– Понимаю, – сказал Митя без особого восторга.

– Присмотритесь к команде. Есть интересные люди. А точнее сказать: неинтересных нет, только одни попроще, а другие позамысловатее. Да, вот еще что, – Горбунов щелкнул пальцами и оживился, – проведите-ка завтра политинформацию.

– Я?

– Ну конечно вы, кто же еще? – На лице Горбунова промелькнула тень раздражения. – У меня комиссара нет, привыкайте к тому, что вы не только строевой начальник. Вы должны провести беседу гораздо лучше, чем я или Федор Михайлович.

– Почему вы так думаете? – спросил Митя, ожидая комплимента.

– Потому что мы были в походе, а вы сидели на базе.

– Могу сказать, что будут спрашивать, – сказал Ждановский. – Положение под Ленинградом – раз. Битва за Москву – два. Положение на Черном море – три. Промышленность и резервы – четыре. И – второй фронт.