Сказки безбрежного леса
- -
- 100%
- +
– И что же такого ценного в этом глазе, – аккуратно поинтересовался странник, не желая задеть обидчивого ворона, – на что он способен?
– Оооо, – протянул тот таинственно, – на многое.
Здесь Бертрам слукавил. Список положительных эффектов от этого снадобья был разочаровывающе мал. Ящеричный глаз помогал лишь в одном – он, всего на всего, давал второй шанс. Он вырывал стоящего на роковом пороге из костлявых лап смерти, а после еще некоторое время укрывал от «всевидящего пагубного ока». Эту чудодейственную пилюлю предложил ворон для спасения умирающей Участи.
– Она тоже будет жить вечно? – не понял странник.
– Хо-хо, мой друг, нет ничего вечного. Я, к примеру, еще не встречал ни одной ящерицы, которая смогла бы прожить вечность. И вряд ли увижу.
– Но на что тогда это средство?
– Вам, людям, подавай или вечность или забвение, по-другому не хотите. А как же прожить ещё парочку замечательных лет? Или месяцев, или дней, не важно, ведь никто не откажется на смертном одре от неожиданного продолжения? Твоя Участь тоже будет рада пройтись еще немного по этой железной дороге. Ну что, в таком случае согласен?
– В каком? Ты ничего не попросил взамен.
– Ах да, ах да, – виновато шмыгнул носом-клювом Бертрам. – Мне нужно немного. Всего лишь крылья.
Странник опешил от такого требования и уже хотел было протестовать, убеждать Ярвора в том, что ему неподвластна такая магия, что он всего лишь странник и изредка сочинитель, но ворон, элегантно крутанувшись вокруг своей оси, взмахнул руками, явно воображая, что это крылья и заговорил высокопарно, но доброжелательно.
– Мой юный друг, не смотрите на меня так. Да, я изгнанник. А изгнаннику, не имеющему цели, не положено иметь крыльев, ведь они не выдержат бесцельного полета. Ворон не летает, а преодолевает дистанцию, он знает начало и конец. Я же понятия не имею, когда все это закончится. Потому пребываю в том виде, в котором имею честь стоять сейчас здесь пред вами. Бескрылым, хо-хо, и двуногим.
– Что же ты от меня хочешь? – совсем обалдело выпалил странник, напирая на слово «меня».
– Я же сказал, крылья. Придумаете мне их. Вы оделены замечательным талантом, мой друг. Так примените же его
Странник отошёл в сторону, туда, где мирно посапывала собака, потрепал её по голове в надежде, что она проснётся, завиляет хвостом, звонко гавкнет и посмотрит на него, с удивлением и усталой нежностью. Ты чего, хозяин, такой грустный? Видно, давно мы не носились наперегонки вдоль рельсов. Догоняй! Но она спала. И был её сон крепким, старческим, глухонемым. А может даже полностью бесчувственным. Участь ничего не ощущала – ни того, как странник настойчиво теребил её бок, ни того, как шептал ласковое на ухо – всё было ни по чём, она спала таким сном, какой легко мог стать последним. Это был сон старого человека, прожившего жизнь, полную сюрпризов и событий, свершений, разочарований, потерь и побед.
Снилось такому старику то, что все ещё могло увлечь его, видавшего виды, а именно покой. Был этот покой не чем-то абстрактным, а конкретным местом, куда отлетит душа, и место это было бы его личным, ни на какие другие посмертные обиталища не похожим. Но как с этим обстоит дело у четырёхлапых? Видят ли они величественные небеса, облачной воронкой уходящие к преддвериям ада? А через прорези в тех массивных кучевых стенах выглядывают ли мордочки их собачьих святых? Мученики бульдожки и пекинесы, самой своей конституцией тела заслужившие право называться мучениками; амурные пудели и не менее легкомысленные кокер-спаниели; россыпь игриво порхающих терьерчиков и всякая такая же экзотическая мелюзга, типа лхасских апсо и папильонов, названия которых легко можно спутать с названиями марочных вин. Будет ли на самом верху этой небесной пирамиды восседать премудрый немецкий дог или грустный щекастый сенбернар? Это известно станет лишь оказавшейся в своем милом собачьем раю издохшей шавке.
Странник мотнул головой, прогоняя подступившие фантазии. Никакая Участь не шавка, а самый настоящий друг, и ему стоило бы поостеречься с такими мыслями – о всяких там собачьих загробных мирах, – а то не ровён час спровадит свою добрую старушку, когда ей туда ещё совсем не пора.
– Проснись, Соня, – всё также ласково, но уже настойчивее потрепал собачий бок странник. Соня приоткрыла глаза, явно удивленная, что перед ней был всё ещё хозяин, а не та самая лучезарная небесная свора.
Участь потянулась к лицу странника, чтобы лизнуть, но не смогла подняться и облобызала вместо этого что-то невидимое рядом с собой.
– Лежи, старушка, лежи, – прошептал хозяин на ухо собаке, а потом подсунул ей к морде раскрытую ладонь. На ней лежал тот самый спасительный глаз ящерицы, почему-то приобретший вид таблетки.
«Даже здесь ты не смог оставить все как есть» – бранил себя странник за то, что не удержался и облек лекарство в более… лекарственную форму, как будто в виде таблеток сила его должна была непременно увеличиться.
– Ешь, – совсем не ласково, но тревожно приказал он.
Участь обнюхала угощение. Увидев совершенную несуразицу у хозяина на ладошке, она все же не стала возражать, а доверчиво слизнула предложенное. Страннику виднее. Если хочет отравить, то пусть травит – так оно будет лучше для всех, и для старухи, обузой ковыляющей вслед за хозяином, и для него самого, такого юного и пылкого до приключений, жаждущего пути, вожделеющего новинок и новостей. Но где же тут новинка, где новость в издыхающей собаке? Где она, спрашиваю я вас?! Грусть одна с вашей Участью. Пусть бы помирала. Во сне, без воя, без хрипа. Так, как надо умирать всем старикам, чтобы ни себя не удручать, ни других не отвращать от своей будущей безобразной кончины. Пусть старики останутся мудрыми, добрыми, всезнающими, а не жалкими развалинами, гадящими под себя, лающими на собственную тень и не узнающими ни своего отражения в зеркале, ни убитых горем родственников. Или хозяина. Это уж смотря кем обзавелась за жизнь древняя сука. В данном случае огорчать она будет хозяина. Вот вам и хо-хо.
Участь попыталась что-то пробурчать, но даже этого у нее не получилось. Сил осталось только для того, чтобы ещё разок взглянуть на обожаемого хозяина. Взглянуть так, как никогда прежде не глядела – с такой любовью и бескорыстной преданностью, которую он запомнит на долгие времена. И не будет ему грустно от этой памяти, а придут на ум только веселые приключения, встреченные и совместно пережитые ими сообща в столь долгом по собачьим меркам путешествии.
– Поправляйся, – деловито, без капли грусти в голосе сказал странник, и отошел по своим человеческим делам, не одарив и взглядом издыхающую собаку.
Участь, искренне желавшая хозяину счастья в дальнейшей жизни после её смерти, всё-таки несколько огорчилась такой резкой смене в его настроении и даже немного, да что уж там, вовсю разобиделась на предателя, не желавшего ни минуты пребывать в трауре по поводу её кончины.
– Я поверю тебе, Ярвор, – направился к ворону с протянутой рукой странник.
– Мы хоть и родственники сорокам, хо-хо, – заявил Бертрам, торопливо отвечая на рукопожатие, – но не имеем привычки болтать попусту. Сказанное вороном – это не просто «кар», это дважды «кар»!
– Кар-кар?
– Ах, знали бы вы как много мудрости заложено в этом карканье.
3
Странник и Бертрам дождались, когда полегчало Участи, и сразу же после этого приступили к дилемме с крыльями. Действительно, их у вышеозначенного неполноценного пернатого не наблюдалось, что создавало некоторые неудобства. Следовало придумать откуда бы им взяться, и поскорее. Лучше, чтобы они оказались такими, которые подойдут несчастному вороному изгнаннику. И, более того, смогут вернуть его в небеса, откуда он был с позором изгнан сородичами из-за некой преступной страсти к планам, которые на самом деле являются ничем иным, как бесцельным путём. Удивительная глупость! Надо же, порой всю жизнь живут люди, в данном случае вороны, подобной ерундой питаясь, в ус не дуют, знать ничего не знают, и удовлетворяются своей выдумкой до гробовой доски. Но не страннику судить бескрылого Яркого Ворона. Ему полагалось смастерить крылья, и не задавать лишних вопросов.
– Начнем с того, что ты нынче мало похож на птицу, – повел свои рассуждения странник, обращаясь к возбужденному от предвкушения, нервно теребящему кончик носа-клюва Бертраму. – А это значит, что унести тебя в небеса должно нечто большое, многопёрое, толстопушное.
Бертрам, услыхав вычурные слова заклинания, уважительно склонил голову, не переставая стрелять зорким вороньим глазом – не очутилось ли поблизости чего-нибудь крылатого.
Странник услышал, как это всегда у него случалось после ритуала сочинительства, тоненький гитарный дзынь. Это значило, что все готово, осталось только дождаться материализации задуманного, которое, как та самоприготовившаяся телушка Неженка, упадёт тебе прямо на стол. Больше суетиться не стоит – дождись дзыня, и действуй. В том случае, когда казалось, что ничего не произошло, следовало просто глянуть в округе. Сочиненное могло быть скрыто, и потому требовалось уделить некоторое время поискам.
Действительно, через четверть часа отыскался остов порядочно разрушенного дома, присыпанного песком так, что он совершенно скрывался от взгляда путников. И только блеснувшее на солнце нечто указало верное место расположения древнего обиталища. Впрочем, какое же оно древнее, раз было создано пятнадцать минут назад только для того, чтобы в его руинах отыскались новые крылья? Странник частенько задавался этим вопросом, но не находя более подходящего ответа, постановлял следующее: прежде сочиненного не существовало, так как оно не было сочинено, а вот после момента сочинительства, когда желаемый предмет вдруг появлялся, тогда уже он существовал в мире всегда. И был органичен для него, для этого мира, даже в самом своем несуразном проявлении. Магия заключалась не в том, что вещь бралась из ниоткуда, а в том, как мир реагировал на очередное чудо, вынутое из кроличьей фокуснической шляпы – мир вовсе его не замечал. Будь то запечённая в грозе небесная телятина, или нечто многопёрое и толстопушное – всё привечалось подслеповатой старенькой реальностью, всё ей тут же становилось родным и любимым.
Это была пружина. Огромная стальная пружина, выпрыгнувшая, словно укоризная змейка из бархана, и призывно блестящая на солнышке. Она заманивала путников в свои негостеприимные зыбучие пески, подмигивала искристым глазом. Я здесь, иди сюда, путник, приводи своего друга, свою собачку, всех приводи. Ступите на песочек, а лучше прилягте, чтобы отдохнуть. И получите в спину залп из остальных трех десятков, или сколько бы не скрывалось там этих пружин, которые только и ждали, чтобы продырявить любознательных скитальцев.
Не успел странник отогнать вдруг одолевшую его фантазию, как тут же из-под земли выпрыгнули еще три стальных спиральки. Что-то было неладно с этой засыпанной песком избушкой.
И то правда. Единственным, что в ней хорошо сохранилось был гигантский, будто созданный специально для каких-то великанов, матрас. Стоило стряхнуть с него песок, как предстало перед поисковой бригадой огромное, занимавшее всё пространство стоявшего здесь прежде дома, величественное ложе. Было оно, помимо поддерживающих его пружин, плотно набито пухом и перьями.
– Вот тебе, Ярворчик, – обескураженно пробормотал себе под нос Бертрам, – многопёрое и толстопушное.
Странник попытался утешить вдруг прослезившегося ворона, но ничего не вышло. Тот не на шутку расстроился такому несчастливому стечению обстоятельств.
– Я думал ты мастер, – горестно вздыхал он, – а ты… Что мне делать с этим матрасом? Остается распороть его и обсыпаться перьями. Может, хоть так я стану чуть ближе к небесам. А глаза мои пусть выколют пружины, чтобы больше не видели постыдного поражения. Остаётся мне несчастному до конца жизни крутить педали, катить по железке в надежде повстречать настоящего волшебника, а не такого пустопорожнего болтуна, как ты!
Последний комментарий изрядно задел странника, и он попытался оправдаться, попутно кидая куда-то вдаль оскорбленные взгляды.
– Я не волшебник. Волшебников не существует. Я рассказчик. Просто нужно перефразировать.
– Перефрезеровщик! – с каким-то вороньим акцентом выплюнул Бертрам, сложил на груди руки и уселся на землю, опершись спиной о выступавший из песка кусок стены.
Также поступил и странник. Причем уселся совсем рядом, чтобы иметь возможность возобновить прерванный разговор, когда все немного остынут.
Все остыли довольно быстро, и через парочку неуверенных «хммм» и «ну, что ж» уже снова горячо обсуждали следующую попытку, к которой готовился подступиться вдохновлённый неувядающей верой своего нового знакомого странник. Участь, недавно очнувшаяся от предсмертного помрачения, все же не спешила поддержать хозяина радостным лаем, а устало бурчала себе под нос какие-то стариковские банальности. Типа «чего б не пойти дальше, всё ж лучше идти, чем топтаться на месте», или «ну эту трупоедскую душонку, беда с ним одна, ты только посмотри на его нос, не нравится мне он, шнобель, а не нос; и пахнет от него, ох, ты бы знал хозяин, как от горы трупов, хоть я и не нюхивала ни одного трупа, тем более гору, но могу поручиться, что запах так себе».
– Слишком расплывчато и общо, – констатировал странник, – надо бы взять предметнее.
– Так возьми, – хамски бросил Бертрам, – и не дури меня больше.
Страннику захотелось накричать на вздорного ворона, но он сдержался, а вместо этого продолжил спокойно рассуждать.
– Моя ошибка была в том, что я захотел многопёрого и толстопушного, а надо было заказывать совсем наоборот.
– Толстопёрого и многопушного? – не унимался Бертрам.
Странник, погруженный в дилемму ответил, на удивление, спокойно и взвешенно.
– Нет, простой перестановкой здесь не обойтись. Вылезет такая же ерунда, только чуть заковыристей. Реальность не обманешь. Ей очень не нравится, когда в неё привносят что-то неожиданное и чужеродное, хоть изредка мне и удается её обдурить. Но если она пронюхает об этих шалостях, то мало не покажется. Заигрываться больше не буду. Иначе свалится нам на головы центнеровое перо, и переломает шеи за такое вольнодумство. В общем, слушай меня внимательно, Ярвор… Хотя нет же, это я тебя слушаю. Расскажи мне все о своих пожитках.
– Хо-хо, мой дружок, – смутился Бертрам, но, видя искреннюю заинтересованность и погружённость странника в процесс создания крыльев, не стал упрямиться, а начал системно перечислять имевшееся в его собственности. – Я, конечно, не самый зажиточный чернопёр, но что-то под крылышком скопил. Обратите внимание, имеется изысканный плащ, совершенно не чета нынешним, – он лениво махнул полой древнего запылённого плаща, место которому скорее в музее или на театральных подмостках, – смоль, не иначе.
Что означала эта «смоль» странник не знал. Вряд ли это понятие относилось к цвету, и, скорее всего, употреблялось просто для того, чтобы выказать удовольствие, либо дать высокую оценку чему-либо. Смоль – так смоль. Некоторое время странник катал на языке это меткое словечко, пока не пришли на ум два других, менее понятных – альмавива и пелерина. Звучали они приятно, округло и не агрессивно, поэтому решено было оставить их и попробовать как-то употребить в дело. Нечего такой красоте пропадать зазря. Пелерина – звучало как балерина в пеленке. Это совершенно не годилось, а альмавива попахивала чем-то ягодным. Честное словно, не густо. Но, все же, что-то было в этом плаще-альмавиве, с той самой пелериной, укрывавшей спину и сухонькие вороновые плечи, нечто особенное. И на это особенное стоило взглянуть пристальнее – важна была любая, пригодная для переделки или дополнения деталь.
Странник требовательно уставился на ворона.
– Ярвор, отвечай честно, как перед самым строгим вороновым судом. – Бертрам величественно и благожелательно кивнул. – Не чувствуешь ли ты некоторое неудобство в своем плаще. Не было ли у тебя от него какого-то странного чувства, типа зуда или жжения, а может, что-то побаливало, топорщилось, неуютно прилегало?
– Не пойму, кого в вас больше, – благосклонность в ветреном вороне сменилась на презрение, – доктора или портного. Это совсем не хо-хо такие вопросы задавать. Безгранична во мне птичья мудрость, но не терпение.
Странник поспешил оправдаться, объяснил для чего ему нужна такая информация, что дело здесь вовсе не в медицине и не в качестве вышеозначенного аксессуара. Странник надеялся упрятать незамеченные Бертрамом крылья под плащ, как если бы они там всегда были, а он их просто не замечал, относя неудобство к изъяну фасона, либо к неудачному крою. Но вся эта стройная теория разбилась об одно маленькое словечко.
– Смоль! – таково оно было, повторенное величественно и бескомпромиссно. – Это не плащ, а чистая смоль, юноша! Поэтому попрошу не придираться к моему внешнему виду.
Странник подумал извиниться за непредумышленное оскорбление, но понял, что ворон, убеждённый в непререкаемой «смолистости» своей верхней одежды, нисколько не нуждался в извинениях, и просто продолжил поиск верной зацепки.
– Если бы ты, господин Яркий Ворон, был хоть чуточку сговорчивей, то уже сейчас расправил бы крылья и полетел себе куда глаза глядят.
– Что, – тоненько поинтересовался Бертрам, – уже сейчас...? Ну, знаете, хо-хо, если вам так необходимо поиздеваться над моим любимым плащом, то я, конечно, позволю вам это сделать. Лишь бы с крыльями все получилось.
– С плащом уже не сработало, – отрезал странник, и перешел к следующей вещи: – что же велосипед?
– Что… велосипед, – засуетился вмиг приунывший Бертрам, – что же с ним?
– Вот и мне интересно, что с ним. Это ты мне, друг Ярвор, расскажи откуда он у тебя. А если сможешь присовокупить какую-то странность, за которую я могу зацепиться, то очень мне поможешь. А в первую очередь поможешь себе. Велосипед такая же смоль, как и плащ?
Бертрам нервно отмахнулся.
– Что вы, хо-хо, какая уж здесь смоль. Так, утилитарность сплошная, не более чем недозрелый аппарат.
– Недозрелый? Что это значит?
– А то и значит, что сорвали его немного недоспевшим.
Странник не стал больше задавать наводящих вопросов, а молча взирал на недоуменного ворона, и тем своим недовольным молчанием настаивал на безоговорочном сотрудничестве. Иначе, еще несколько времени провозившись с несговорчивым подопечным, он мог бы и плюнуть на нелегкое дело помощи обескрыленным воронам-изгнанникам.
– Я вас понял, господин странник. Ни о чём не беспокойтесь, сейчас обо всём доложу. Велосипеды у нас растут на грядках, как и столы, кресла, кровати, в общем вся нужна утварь. Вороны отменные огородники, знаете ли. Но вот никто до того не удосуживался вырастить велосипед, а я взял и вырастил. Но, будучи неопытным в такого рода занятиях, я, все же с горем пополам взлелеяв этот необычный плод, сорвал его в несколько недозрелом виде. Как вы могли заметить, хо-хо, он слегка пантографичен – ибо требовалось развить в нём железнодорожные качества, вот и привил я, на свою голову, веточку от трамвая. Поэтому он, время от времени, взмывает в небеса в поисках электрических проводов, напрочь забывая о седоке. Также, если уж позволите высказаться как на духу, в скоростях этот олух привередлив и по общему состоянию изрядно скрипуч.
– Медленный? – резюмировал странник.
– Не то слово, юный мастер, не то слово! Как сонный гиппопотам!
«Так прямо и гиппопотам, ну-ну, заливай!».
– Не смейте сомневаться! – Бертрам, то ли от нервозности, то ли от предвкушения скорого чуда, окончательно перешёл на старинный высокопарный говор, и, возможно, оттого же, стал удивительно покладист. – Сколько же моей кровушки выпила эта проклятущая конструкция, никто бы не поверил! Вот так едешь, беззаботен и светел, чист душою и жить-то как хочется, стремиться вдаль, преодолевать километры за километрами, зреть в корень, а если и не в корень, то около мутным поэтическим взглядом блуждать, красотами мира увлёкшись, нестись на всех порах в еще более чарующую, манящую, соблазнительную даль… – Всё это время он помогал себе ручкой, как если бы дирижировал, а, выговорившись, закрыл глаза, видимо призывая то самое неземное блаженство, которое, по его рассказам, обещала даль, но через секунду снова открыл глаза. Лицо его, разительно огрубевшее, выражало лишь одно – страдание. Бертрам с чувством выдал: – какую же дрянь я вырастил на грядке! Ей богу, мой мальчик, это ни разу не хо-хо колесить по миру на этом недозревшем баклажане. Где ему вздумается, там он замедлится, где захочет, там полетит, как последний дурак, а что я? Мне, бедному только и остается глазеть на это бесчинство и молить небеса, чтобы вразумили они лиходея!
Странник коротко кивнул, и в этом его кивке было столько профессионализма и уверенности в счастливом исходе дела, что Бертрам тут же воодушевился, расправил до того обычно стремящиеся к щекам плечи, возможно даже воображая, что расправляет новообретенные крылья, и гордо, отчаянно, как это могут только оскорбленные несуразной несправедливостью вороны, выдал свое монументальное «кар!».
– Да! Мой доктор, мой спаситель, лишь на вас одна надежда. Уберегите мои последние годы от тоски, дайте же мне то, что по праву моё!
– Будет, будет, мой дорогой господин Ярвор, стоит только присмотреться к вашему образу жизни, к окружению, к вам лично, как тут же вылезет деталь, совершенно неприметная, которую никто не умудрился бы заметить. А мы заметили, и не просто – вон она забава, интересненькая, примиленькая, вычурненькая, а так что – иди-ка сюда, милипусечка, ко мне в ладошку прыгай. Я тебя погрею, рассмотрю и жизни дам.
Бертрам покосился на странника со смесью страха и восхищения.
– Опять колдуете? – уважительно прошептал он.
– Низко берешь, Ярворчик, – ответил ему вмиг повеселевший странник, – камлаю!
Результатом камлания стало семечко. Оно уютно лежало на ладони самозваного шамана, ибо шаманы – это про духов и другую загробную ерунду, а странник же в очередной раз сочинил, и тем самым материализовал нечто до того не существовавшее. Сейчас это было семя. Но чертовски необычное, как, впрочем, всегда у рассказчика. Ещё ни разу у него не выходило чего-то унылого и безынтересного.
– Что же… это? – пытаясь совладать с непокорным голосом, проблеял, Бертрам. От натуги, либо от чрезмерного волнения с его лица схлынула вся краска, до того присущая подкопчённому на злом пустошном солнышке ворону. Быть таким ему совсем не шло, он походил больше на распотрошённую, обескровленную курицу, готовую к любым превратностям судьбы – будь то щи, бульон или котлеты, – но не на гордое, мудрое и величественное небесное создание. – Зачем же нам… семя?
– Ты меня удивляешь, Ярвор, – с обидой ответил странник, – мы его посадим.
В следующее мгновение он уже заливал о том, как будет это самое семя раздора применено, какими огородными хитростями стоит воспользоваться, чтобы вырастить из него достойный плод, и что в итоге все – от него самого до сомневающегося Ярвора – станут свидетелями чуда.
Странник не стал более томить взволнованную публику, уже подумывающую о том, не вернуть ли билеты и не разойтись ли по домам, а просто сделал обещанное – недалеко от путей прикопал семечко, и принялся чего-то ждать.
– Чего же вы ждёте? – резонно поинтересовался Бертрам.
– Плода, – не менее резонно ответил странник.
Неожиданно Бертрам удовлетворился ответом, и тоже стал ждать. Но что-то ничего не росло, о чем он через полторы минуты мучительного ожидания поспешил громогласно объявить.
– Полейте его, – предложил странник.
– Кого? – не понял Бертрам, погруженный в совсем другие мысли, а именно: о том, как будет распекать шамана-недоучку, колдуна-пустобрёха, и вообще не самого замечательного юношу, которому вовсе не стоит открывать свой лживый рот и смущать встречающихся ему на пути обездоленных воронов.
– Полейте наш саженец надеждой.
– Вы, милый мой целитель, издеваетесь?
Целитель издеваться и не думал, поэтому просто требовательно взирал на распалённого Бертрама.
– Где я вам найду столько надежды? У меня для себя совсем немного осталось, а вы предлагаете за просто так плескать наземь.
– Но семечко не проклюнется, – настаивал странник, – ведь даже сорной траве она нужна. Правда, надеется ей остается лишь на саму себя, но все же без полива никуда!