Здравствуй, Шура!

01.03.1944

Я пишу жене Шуре:

«Здравствуйте, мои дорогие!

Получил твое седьмое письмо и убедился, что ты стала реже мне писать. Пишешь, что скучно, но кто скучает, у того много свободного времени, а раз так, то можно найти время и написать мне. Ну да ладно, может быть, просто не хочется писать. Мне тоже, когда иду по улице, то так много в голове планов, о чем написать, а как приду домой, то или темно, или просто неохота писать. В письме ты задаешь много вопросов, на которые я уже не раз отвечал. Но ты моих писем, видно, не получила. Ну что ж, могу повториться. Из Щорса на меня нападают, почему не приеду к ним? Но из-за работы не могу, почти все выходные работаю. А чтобы туда съездить, нужно не менее двух дней, рабочий поезд идет не спеша, но в марте побываю. О встрече: обрадовались очень, мать пустила слезу, распили пол-литра самогону, закусили супом и еще чем-то. Мать почти не изменилась и бегает, как прежде. Анька немного похудела. Мать очень хочет увидеть всех вас. Видел Олю Пузач, она работает в конторе молочарки (прим. – имеется в виду ферма), немного похудела. Обещал зайти к ней на квартиру, но не зашел, потому что вагон наш отправили в тот же день. Авраменко не встретил. Раз постучал, но к калитке никто не вышел…».

Далее я повторяю о выданных мне ботинках и одежде. Погода сиротская. Ноги тогда болят, когда поработаю физически. Пишу о привезенных дровах, о плате за квартиру, о купленной картошке по 50 рублей за пуд.

«…Квартирантка варит суп и вместе едим. Масло пока тянется то, что ты мне дала. Ты, Шура, читаешь и думаешь, вот сукин сын, нашел телефонистку и живет себе, а про семью забыл. Нет, Шура, я все время только и жду того счастливого времени, когда мы опять заживем вместе. Визы пока не дают, и насчет способа переезда вас сюда я ничего не узнаю. Но, кажется, придется ехать пассажирами, а вещей на 50 кг посылать багажом по билету. Хотя я просил, но ты ничего не пишешь о своем решении переезжать и как? Ну а телефонистка, с которой я живу, ни в какой степени не может быть соперницей тебе. Она лилипутка и на два года старше меня. Одним словом – старая дева, совсем неинтересная. Так что в этом отношении не думай ничего плохого. Но как человек она неплохая женщина, и мне гораздо удобнее, что она живет со мной в моей квартире. В комнатах всегда чисто, истоплено и супы она мне варит на ужин. Наша старая квартира будет разбираться, тот дом не пригоден для жилья. Моя квартира на Сортировочной улице, где жил Скоробогатов. Ивана квартира тоже сгорела, как и все, что там было. Постепенно жизнь в Гомеле налаживается. Все учреждения теперь на Полесской и Рогачевской улицах. В центре никто не живет, только Госбанк остался, остальное все разрушено. На Сортировке до вокзала путей нет, на месте путей – дорога для лошадей. Недавно на заводе установили гудок. Дом Коммуны на Комсомольской цел, все остальное разрушено. Зима не холодная, но дрова нужны, а их достать трудно. Кое-как устраиваюсь. В столовой обеды неважные, с одного обеда не проживешь. Из хозяйства у меня есть: кровать железная, тумбочка, стул ломаный, сковорода, топор, миска. Котелок уже потек, а телефонистка варит в своем. Хлеба получаю 700 граммов, но с первого марта, кажется, дадут всем по 500 граммов и мне тоже. Как дети? Как Вера учится? Балуются ли хлопцы? Какое у вас хозяйство? Как проходит твой рабочий день? С Верой не ругаетесь? Как она с Василем живет? Пиши обо всем. Удивляюсь, почему ты моих писем не получаешь. Пишешь – получила 17-ое, а я пишу 35-ое. Не знаю, как посажу картошку, заявление на землю подал, наверное, придется садить без вас. При доме ни сарая, ни погреба нет. Может, летом сделают. Вчера выпил 250 граммов водки – дали по талону за 37 рублей. Это первый раз за все время. Пишешь, что похудела. Поправляйся, не убивайся напрасно, все равно этим не воскресишь наших безвременно ушедших из жизни дорогих людей. И Вере большой тоже так посоветуй. Сколько вы не горюйте, от этого пострадаете вы сами – подорвете свои силы, а ведь дети растут у обоих. Помните, что у вас дети. Шура, прошу тебя, пиши чаще, а то без твоих писем невесело. Вот беда – никак не выведу вшей. Сколько их не бью, все водятся. И в баню хожу – не помогает. Говорят, что от досады они ведутся, наверное, правда. Пока. Целую всех вас. Пишите».

02.03.1944

Вновь пишу жене Шуре:

«Здравствуйте, мои дорогие!

Сегодня у нас тает, бегут ручейки, в общем – весна. Ходил в баню. Пришлось шлепать по воде, но ноги сухие, потому что ботинки новые. Вчера ходил на Советскую площадь смотреть на публичную казнь: повесили двух немцев и двух русских – изменников Родины. От вас давно нет писем, не знаю, почему. Забыли меня, как видно. Даже Верочка-дочка и та не хочет писать. Я жив, здоров. Ноги побаливают немного. С первого марта дали всем по 500 граммов хлеба. Никак не съезжу в Сновск проведать своих. Много работы, нет времени. Недавно получил письмо от Лукашевичей, они уже знают о смерти мамы. Почему, Шура, не высылаешь мне книги? Они мне очень нужны теперь. Целую вас всех, пишите».

Виселицы были сооружены на Базарной площади. Имя одного русского было, кажется, Василий Адамович, но утверждать не буду. Они висели весь день. В дальнейшем были слухи о предстоящих казнях, называлось время, но я больше не видел повешенных. В клубе шли процессы над изменниками.

04.03.1944

Жена Шура пишет из Среднего Постола:

«Здравствуй, мой дорогой Саша! За эти дни получила твои письма все с 25-го по 31-е, семь штук. Спасибо, что не забываешь нас. Отвечаю на все. Живем хорошо, все здоровы. Твои деньги, пятьсот рублей, я получила, и на завтра же мы с Верой послали их Толику. Хорошо, что одет, обут, это для меня приятная весть. И что картошки достал – хорошо. Теперь есть с чем варить суп. Сегодня у Веры выходной, вчера вечером пришел ее Вася. Никогда он не пилил дров, когда приходил раньше, а сегодня согласился. И вот они вдвоем пилят дрова. Дети тоже во дворе: Вера наша катет на саночках Борю и Эдика. Лёня спит, а я пишу это письмо. Мне очень надоело пилить дрова, у меня болит сердце, голова кружится, но что поделаешь – приходится. Дрова толстые. Вот я немного отдохну, пусть они напилят дров. Пиши про работу, про погоду. У нас вчера шел дождь. Хорошо бы скорее попасть к тебе, но сама и с большим багажом боюсь ехать. У меня с собой мест пять будет нелегких. Да и мне, как проживающей в сельской местности, карточек не дадут, и придется брать с собой хлеб и продукты. Проси, Саша, отпуск, и мы с тобой доедем. Такие у меня планы, только дождемся тепла. А тепло не за горами. Посадишь картошку, я тут Вере помогу посадить огород и тогда поеду. Она иначе и не согласится, скажет: зиму кормила, а как на весну, то вы уедете. Оно и правда, ей обидно. И ты, посадив картошку, приедешь за нами, я все подготовлю и поедем. Это было бы очень хорошо. Пишу с Лёней на руках, он мешает, норовит схватить бумагу. Часто, ложась спать, я говорю детям: хорошо бы проснуться в Гомеле. По ночам снится мама, будто мы все вместе живем. А на самом деле маму нам больше не увидеть. Я как подумаю про это, то плачу, так обидно, что так рано умерла моя мама, ей можно было еще долго жить – она была здоровая. Пиши, кого знакомых встречал, видел ли Олю Пузач, дай ей мой адрес, передай привет. Расскажи ей о моем большом горе. Вашим я много писала, а они мне не отвечают. Рассердились что ли? Толик в Чкалове, пишет, что живет плохо. Мы живем хорошо, с молоком каждый день, есть хлеб, картошка. Как у вас с хлебом? Почем молоко? Пока, Лёник плачет. Целуем тебя все».

13.03.1944

К этому времени первая дистанция связи имела протяженность почти до Бахмач, и решением управления Белорусской железной дороги была выделена Сновская 12-ая дистанция связи. Для передачи документации 13 марта меня командировали в Сновск. Начальником ШЧ-12 Сновск был Охрицевич. Главбух Шинкаренко погиб, и вместо него назначили Ткаченко, который любил выпить, и позднее, в Минске, будучи пьяным, потерял свой портфель с балансом.

14.03.1944

Передав дела, я 14 марта вернулся в Гомель. Таким образом я повидался со своими родным.

И в этот день жена Шура пишет мне 21-ое письмо:

«Здравствуй, дорогой Саша! Шлю привет. Наконец вчера получила твои письма № 32 и № 33. Десять дней не было от тебя писем. Я думала, что у тебя что-то неладно, а оказывается все по-старому: живешь со своей квартиранткой, которая варит тебе супы. А в Акмолинске ты сам себе неплохо варил. Скажи, долго ли будет у тебя жить эта квартирантка? Мне это не больно нравится, было бы конечно лучше, если бы ты жил один. Но довольно об этом. Живем мы очень хорошо. Все здоровы, сыты, одеты. Вчера зарезали свинку больше двух пудов, едим жирное мясо. Вера увезла Эдика в Ижевск на время, так у нас семья стала меньше, но работа есть, даже не хватает времени написать тебе письмо. Нужно пошить, стирать, сварить обед, уборка, а самое главное – уход за ребенком. Сегодня, Саша, вспоминали тебя за обедом. Делали кровянки, и вот бы тебя угостить ими. С едой у нас пока очень хорошо. Я теперь жду, когда визы начнут давать, и что ты приедешь за мной. Мне самой с детьми и багажом не доехать. Пишешь, что дают участок под посадки. Это очень хорошо! Посади картошку, и мы приедем кушать. Посадишь и приедешь за нами, будет тепло, и мы все вместе поедем на Родину. Пишу с Лёней на руках. Вера тоже будет писать тебе письмо. Борик гуляет во дворе, всю зиму без варежек и холод ему нипочем. Рада, что ты одет, обут, я все беспокоилась. Денег мне больше не высылай, а купи картошки и посади, чтобы нам было что есть, когда приедем. У нас были дожди, а сейчас снег и мороз с ветром. Получил ли книги? Напиши, есть ли корова у Лукашевичей. За сводками слежу, но не всегда газету достать можно. Вот уже дней пять не читала газет. Думаю, на днях съездить в Ижевск. Будешь писать своим, то передай привет, и пусть мне отвечают. Пиши подробно про свою жизнь. Пока, Лёня мешает. Целую, Шура».

16.03.1944

Я пишу жене Шуре свое 37-е письмо:

«Получил твое 15-е письмо и до него все, кроме 5-го и 6-го. Прости, что давно не писал. То некогда было, то света не было. Вчера был в Сновске, навестил своих. Был у Лукашевичей и у Вальки. Все живы, здоровы. Правда, мать моя неважно себя чувствует, еще больше сгорбилась и все стонет и плачет по Шурику. Когда я приехал домой в Гомель, то на своей квартире застал новых жильцов: три женщины с ребенком. Пока я ездил, ко мне вселили этих людей. Приехали они из Уфы, и по их рассказам я еще больше убедился, как теперь трудно ехать пассажирским поездом. Говорят, что очень трудно сесть в поезд и нужны большие деньги, чтобы ехать, а не сидеть где-нибудь на вокзале. Но, как ни трудно, я все же думаю начать хлопотать насчет визы для вас. А ты, Шура, когда будешь в Ижевске, то узнай там в эвакопункте, не собираются ли там отправлять организованным порядком семей эвакуированных. Здесь хотя вам и будет хуже, чем там, но надо же нам когда-либо опять жить вместе. Насчет того, чтобы приехать за вами – пока не знаю. Много работы, и сейчас разговора нет насчет того, чтобы меня отпустить. Живу пока ничего. От своих привез круп, масла постного пол-литра, и моя малая варит супы. Василь нас навещает изредка, но не так часто, как раньше (это условное о налетах немцев). Вчера получил письмо от Ивана Гаврилова. Привет вам от него. Он теперь в Киеве, а его жена в Челябинске. Дом их в Гомеле сгорел дотла. Вот потеплеет, и вы, набравшись храбрости, доберетесь до меня. Но, конечно, узнай в Ижевске, не посылают ли оттуда эвакуированных организованный путем. И вообще, разнюхай, нет ли там семей железнодорожников с этих дорог, чтобы можно было собраться несколькими семьями и просить вагон. От Веры я получил письмо, отвечу ей завтра. От Верочки тоже – и ей отвечу. Да, забыл сказать, что мне Валька Заико дала пшена стаканов десять. До Сновска теперь ходят рабочие поезда через день, но мне ездить не приходится. Сообщи мне адрес Веры Ротозей, попробую ей написать. И обязательно вышли книги, те, что я просил. Вообще, все книги можешь прислать почтой, чтобы меньше было багажа. Первое время часть вещей придется оставить у Веры, а потом, когда все наладится, то как-нибудь заберем. Но сейчас ехать пассажирским нужно с наименьшим количеством вещей. У нас то дождь, то мокрый снег. Я обут хорошо и мне не страшно. Да и одет неплохо, а вот когда потеплеет, то летнего у меня ничего нет. Картошки посажу, сколько смогу. Ноги побаливают, особенно в мокрые дни. Как я писал, у меня уже есть две железные кровати, так что спать можно будет всем не на полу. Вот стола нет – одна большая тумбочка заменяет его. Да ведра нет, тоже плохо. Пиши, Шура, свои соображения насчет переезда. Следи за сводками Информбюро. Пиши чаще, я тоже постараюсь. Думаю, что в этом году мы уже будем жить вместе. Когда будешь в Ижевске, то зайди на ул. Горького № 125, где мы с тобой были, и у Ярхо спроси, не знает ли он гомельчан, живущих в Ижевске. Она еврейка, и в этом отношении может тебе помочь. Пока. Целую всех вас. Иду в столовку и сдам это письмо на почту. Еще раз прошу – пиши чаще».

17.03.1944

Жена Шура пишет мне свое 22-е письмо из Среднего Постола:

«Здравствуй, дорогой Саша.

Сегодня получила твое 34-е письмо, спасибо, что не забываешь. Напрасно обижаешься, что не пишу, но я отвечаю на все твои письма…».

Далее пишет о деньгах, о здоровье, о том, как проводят время дети, что Эдик в Ижевске, и что она все время сидит дома, а Вера на работе…

18.03.1944

Я отвечаю Шуре:

«Здравствуйте, Шура и детки!

Получил сегодня твое 19-е письмо. Спасибо. Как я уже писал, позавчера ко мне в квартиру вселили еще семью из трех баб и ребенка. Ты говоришь, почему я не выпер своей телефонистки? Положение такое, что трудно удержать за собой комнаты, когда нет семьи. Они же видят, что в двух комнатах живут фактически двое, а это в условиях Гомеля роскошь. Тут все время уплотняют. Ну и насчет телефонистки твои опасения, Шура, напрасны. Во-первых, не такой я человек, чтобы тебе изменять, а во-вторых, я тебе уже писал, какая она из себя, и конечно трудно ей с тобой соперничать. Ну, а что она варит мне, так это неплохо. По крайней мере я не голодаю, а если бы самому пришлось варить, то это бы не всегда удавалось. Я ежедневно прихожу с работы в восемь или девять вечера, и еда у меня уже готова. А если бы самому варить, то я бы не всегда смог. Целую вас всех. Пиши чаще».

21.03.1944

Жена Шура пишет мне 23-е письмо:

«Здравствуй, дорогой мой Саша.

Шлю тебе горячий привет. Ты обижаешься, что я тебя забыла и не хочу писать – это неверно, как видишь, пишу 23-е. Просто ты моих писем не получаешь. Я тебе посылаю простые письма и открытки, а чтобы послать заказное, так никогда нет на месте человека, принимающего заказные, так что не серчай на меня. Я только и думаю про тебя и как бы скорее попасть в Гомель. Я бы сама варила тебе супы, а то мне не нравится, что тебе варит какая-то телефонистка. На душе стало больно, когда я прочитала твое письмо, хотя ты и убеждаешь, что не забыл нас, но мне как-то нехорошо. Думаю, почему я сейчас не с тобой, и если бы была, то было бы у тебя белье чистое и постель тоже, и не было бы вшей. А то пока мы к тебе приедем, то тебя, бедняжку, вша заест. Потерпи, мой дорогой, может скоро будем жить вместе, тогда все наладится, и не будет этой гадости. Когда поедешь к вашим, то пусть они тебе все постирают. Есть ли у тебя мыло, и почем оно на рынке? Мы ходим чистые и вшей нет. Эдик в Ижевске, Вера учится хорошо, Борик много играет во дворе. Все сыты и здоровы. Вася к Вере часто ходит и есть за чем. Она ему и мяса дает, и муки, и молока. Со мной пробовал ругаться, но я не стала с ним говорить. Почему не пишешь, где сейчас отец? Ты пишешь, что выпил вина. Я бы тоже не прочь выпить, но негде его взять. Когда ты приедешь и заберешь нас, тогда выпьем. Целуем все тебя».

22.03.1944

Я пишу жене Шуре свое 39-е письмо:

«Здравствуй, Шура!

Как я уже писал, получилась ерунда с квартирой. Вселили мне семью из трех женщин и ребенка. И ни черта не сделаешь, потому что вас нет. Я все врал, что вы едете, а теперь уже мне не верят. Насчет визы пока никуда не ходил, не знаю, что и делать. Если бы дали, то вагон не дадут, и надо будет ехать пассажирским. У нас тепло. Получил вчера картошки три пуда по 70 рублей за пуд, а на базаре она по 180 рублей за пуд. Денег я не шлю, раз вы мне так категорично запретили. Живу пока неплохо. Обут, одет. Целую вас всех. Пиши чаще».

26.03.1944

Пишу жене Шуре в Средний Постол письмо № 40:

«Здравствуйте, Шура и детки!

Что-то давно от вас нет писем. Как получил № 18 восемнадцатого марта, так больше ничего нет. Сегодня выходной, сижу в конторе, работаю. Сейчас пойду обедать. На улице мороз, ветер. Я уже писал, что мне вселили в квартиру семью. Насчет визы и билета пока никуда не обращался. Об отпуске при текущей большой работе нечего и думать. Отправила ли книги и когда? Работаешь в колхозе или дома? Как ваше здоровье? Я жив, здоров. Насчет питания неплохо, но денег нет. Нужно платить за ботинки, костюм ватный, да я подписался на 200 рублей на постройку танковой колонны. Но ты пишешь, чтоб тебе не высылал денег, так что я придерживаюсь этого и ничего не шлю. Ну, пока. Целую».

29.03.1944

В своем письме № 24 жена Шура пишет:

«Здравствуй, дорогой Саша!

Долго нет от тебя писем. Я 20 марта получила твое 35-ое и восемь дней ничего больше не получаю, очень скучно. Ждала сегодня, а Вера пришла с работы с пустыми руками. Поужинали, она ушла на собрание, а я пишу тебе. Я уже ответила на все твои письма и думала сегодня, получив от тебя письмо, ответить и на него. А письма нет. Мне просто нечего писать, потому что нигде не бываю, все дома: варю, стираю, кормлю всех, шью, няньчу Лёню. Вот так все дни и проходят, а все ближе к смерти. Вера бегает в школу, Борик помогает мне, гуляет много во дворе, катается на санках. Все письма от тебя я получаю. Целуем тебя, твоя Шура».

В этой открытке Шура жалуется на то, что не скоро получает мои письма. Но это, наверное, цензура тормозит, чтобы не проскочило что-либо недозволенное.

31.03.1944

Жена Шура в своем 25-м письме шлет мне горячий привет:

«Вчера получила твои письма № 37 и № 38. Спасибо, а то я без них скучала, десять дней не было от тебя писем, а как получила, то на душе легче стало. Ты пишешь, что мое 19-ое получил, значит, ты мои получаешь, только не на все вопросы отвечаешь. Живем хорошо: здоровы, сыты. Борик сегодня чуть не весь день гулял во дворе, пилил дрова. Потом Вера вышла, и они пилили вдвоем с Борей и очень много напилили, а я вышла и порубила. Веры (сестры) сегодня дома нет – уехала в Нылгу сдавать годовой отчет. Думала, написать тебе днем, но была занята, возилась с Лёней, а сейчас вечером пишу. Вера и Боря уже спят. Лёня часто просыпается, мешает писать, нужно качать его. Сама очень хочу спать, я же ложусь поздно, а встаю рано и, можно сказать, не высыпаюсь. Но письмо тебе дописать хочу. Насчет поездки к тебе – я не решаюсь ехать одна, боюсь, что по дороге где-нибудь обчистят, и тогда мы останемся голыми. Вера уже большая, а такая разиня – у нее можно все унести. Пишешь, чтобы часть вещей я оставила у Веры, но это нехорошо. Вера здесь временно, она, возможно, летом уедет, а просить Увариху, чтобы у нее побыло наше барахло, нечего и думать, а больше не у кого оставить – кругом все чужие. Если оставить швейную машинку, то ее больше не увидишь – Вася не отдаст, а машинка нужна, я сама теперь кое-что шью. Вере два платья пошила и не плохо, а хорошо. Вере (сестре) машинка без дела, она не может шить. Как подумаю про поездку – страшно, и, кажется, не решусь сама ехать. Совсем засыпаю, крепко хочу спать. На днях, думаю, сходить в Ижевск, не знаю, как удастся. Я уже два месяца не была в Ижевске, некому с Лёней сидеть, а в Ижевск нужно обязательно. Почему не пишешь, как тебе гостилось у своих, что там нового? Есть ли у тебя соль и мыло? Отоваривают ли карточки? Стирали ли тебе дома белье? Значит, ты, Саша, попал в бабье царство: была одна, а теперь еще три. Весело тебе будет. Пиши, откуда они, кто такие? Пиши подробно, как живут ваши, как Лукашевичи, Валя, Ксеня. Пиши про все и чаще. Без твоих писем скучно. Крепко целуем, жена и дети».

В этот же день я пишу жене свое 41-е письмо:

«Здравствуй, Шура и все!

Получил твои письма № 20 и № 21. Отвечаю на все вопросы. Реже пишу, потому что много работы. Пишешь, что лучше бы я сам варил супы, а не телефонистка. Но тогда я бы сидел голодный, потому что ухожу на работу в шесть-семь часов утра и прихожу в девять-десять вечера. Конечно, придя вечером, я бы не возился с варкой, а ложился бы спать, не евши. А так я прихожу, и ужин готов. Ну, если тебя смущает, что я с ней живу, то, как я тебе уже писал, в квартиру вселили трех женщин с ребенком, и нас уже не двое, а шесть человек в квартире. Ну и потом, эта телефонистка мало того, что старше меня годами, да еще и карлица, и нисколько неинтересна как женщина. Да, я по своему характеру как всегда верен только тебе одной. Ты меня достаточно изучила и знаешь мои взгляды на семейную жизнь. Так что, Шура, оставь всякие нехорошие думки и верь, что все это чисто материальное дело. Как я верю тебе, так и ты должна верить мне. Я с нетерпением жду счастливого времени, когда мы опять заживем вместе. Все же узнай в Ижевске, нет ли там семей из наших краев, чтобы хлопотать вагон. Пусть даже не в сам Гомель, может, до Бахмача кто есть или до Унечи. Все будет ближе добираться до Гомеля. А ехать пассажирским сейчас – гиблое дело. Пишешь, Шура, что болит сердце, кружится голова. Вот это мне не нравится. Ты сама любишь повторять пословицу, что муж любит жену здоровой, так что смотри, поправляйся, чтобы, когда будем жить вместе, ты опять была бы такой же, как я видел тебя в последний раз. Очень рад, что живете неплохо, не голодаете, не мерзнете. Я тоже не могу пожаловаться, что мне плохо жить. Не голодаю».

Из-за большого количества работы я не смог дописать письмо, поэтому закончил его только третьего апреля:

«…Как видишь, Шура, только сегодня продолжаю писать письмо, а начал 31 марта. Так много было работы – как отложил, так и не мог докончить. Вчера и сегодня такая метель, какой и зимой не было. Все занесло снегом. В комнате у меня тоже снег. Отвечаю на все вопросы. Ноги болят, хотя и не так, когда я был у вас, особенно сегодня. Всю ночь была сильная метель, окна заделаны плохо, так что на утро в комнату насыпало снега. Ночь спал плохо, мерз, и сегодня ноги болят особенно. От вшей избавился, когда побывал у наших в Сновске. Дали мне смену белья, да утюгом разгладили швы во всех моих одежках, и стало легче. Есть, правда, еще немного, но уже нормальное количество – терпеть можно. Землю дадут где-то километров в шести от нас. Когда ездил в Сновск, то ходил к Лукашевичам и Василю Заико. У Аврааменко калитка всегда на запоре, и я его не видел. Олю Пузач в этот раз не встречал. Наши не писали тебе, потому что все болели. Они обижаются, что ты им не написала подробно про смерть Шуры. Ты мне вышли заказным бумаги, какие тебе прислали, чтобы мать могла хлопотать пособие в военкомате за погибшего сына. Ты мне пишешь, что выслала книги, но я их до сих пор не получил. Где они ходят? Итак, барахла у тебя порядочно. Конечно, хорошо бы вас перевезти, но как? Вот вопрос, который меня мучает все время. Многие из эвакуированных уже повозвращались, но, конечно, те, кто с семьей жил. На этом заканчиваю, мерзнут руки и ноги. Поем сейчас и спать. Накроюсь всем своим барахлом, авось согреюсь! Хоть бы утихла эта метель. Такой не было за всю зиму ни разу, а теперь, в апреле, откуда что взялось? Минкевич и ее батьку послали в тыл на Северо-Печорскую железную дорогу, так что у меня сразу стало на двух работников меньше, и потому приходится самому отдуваться. Пока. Целую всех вас».

05.04.1944

Жена Шура пишет мне свое 26-е письмо:

«Здравствуй, дорогой мой Саша!

Снова долго от тебя нет писем. Не дождавшись, решила сегодня тебе написать. Все живы, здоровы. Вера большая ходит на работу, малая – в школу, а мы с Бориком дома заправляем хозяйством и нянчим Лёню. Сегодня я пекла хлеб, а Борик гулял с Лёней. Пообедали, Вера ушла на работу, Верочка собирается учить уроки, а Борик – идти гулять. На дворе хорошо, солнышко, бегут ручейки, а ночью морозы. Новостей никаких. Все время дома, никуда не хожу, газеты давно не читала – Вера не приносит, не знаю, какие известия. В выходной был у нас Верин Вася, немного спорили. Вера и Вася говорят, что Эдик совсем больной: глисты, горло не в порядке и легкие больные. Есть направление в тубдиспансер, но он его туда еще не водил, а говорит, что легкие больные потому, что он у меня голодный сидел. И снова выходит, что мы виноваты. Вера говорит, что заберет Эдика к себе, а он не соглашается. Вера ему передает молоко – в понедельник он увез пять литров, да сметану, творог, муки двух сортов, картошки, капусты, чеснок. Резали раньше поросенка, так ему Вера дала половину. И вот, приехал, и что было у нас – несколько кусочков сала, все забрал. Это, говорит, буду Эдику с медом давать. А сало не годится – оно соленое. Он его, конечно, сам поест. Назавтра ехали в Ижевск вдовем, и Вера снова передала три литра молока и пол-литра постного масла. Я как посмотрела, то он такой жирный, все бы заграбил от Веры, пусть она голодает, лишь бы он был сыт. Саша, ты про Васю ничего не пиши – про то, что я тебе написала, а то Вера мои письма читает и все будет знать. Нехорошо получится. В общем, молчи. Какие у тебя новости, как с огородом, может, уже купил картошку на посев? Будешь садить, то сади под плуг. Кто-нибудь поможет тебе, а ты ему. Думаю, восьмого идти пешком в Ижевск, надо обязательно в город, но не знаю, как выберусь. Как ты с квартирантами миришься, как здоровье? Я в последнее время чувствую себя лучше. Пиши все подробно про свою жизнь. Пока, заканчиваю писать. Нужно кое-что починить, зашить. А там скоро Лёня проснется, нужно с ним возиться. И так идет день за днем. Крепко целую, твоя Шура».