Последний воин духа
- -
- 100%
- +
– В одной земле, во времена, что были так давно, – затянула тихонько Анна.
– Бродил по долам и лесам я в мерцанье томном звёзд, – подхватил Уолтер тягучим баритоном.
По лесу разлилось ласкающее слух двухголосие. Джон посмотрел на луну на небе, на расплывчатые силуэты деревьев и неожиданно для себя начал негромко подпевать.
– Пленён был дивною красой, но свет тот – не людской, – пропел он вместе с остальными. Потом для него так и осталось загадкой, откуда он знал слова заранее. Этой баллады он ещё не слышал из уст его друзей.
Песнь закончилась, Анна встала и медленно развела руками вокруг.
– Какая прекрасная ночь! Небо совсем расчистилось, ни облачка! – заметила она.
– Да, а как свеж воздух! Аромат хвои просто захватывает моё обоняние целиком. – Уолтер тоже встал с бревна. – Я дышу полной грудью и никак не могу надышаться.
Друзья отправились в обратный путь, напевая ещё одну песнь. Джон тоже подпевал.
– Я восхищён вашими песнями, – сказал он, когда они закончили петь. – Мне никогда не написать такого.
– Если ты сильно возжелаешь этого, Джон, – прозвучал во тьме загадочный голос Анны, – ты сможешь творить то, о чём даже боишься помечтать. Я уверена, нет ничего недостижимого для человека.
– Конечно! Джон, поверь, нет никаких гениев или талантливых людей. Если ты искренне веришь во что-то, ты всегда найдёшь в себе силы и желание осуществить это. – Уолтер выпустил колечко дыма. – И чем сильнее твоя вера, тем более выразительны твои мысли или произведения.
– Как бы мне хотелось, чтобы это было правдой, – то, о чём вы говорите. Меня с детства загоняли в угол, не давали думать самостоятельно, навязывали свою волю. Но теперь я чувствую, что со мной происходят какие-то перемены, хотя я ещё не понимаю их суть. Но я уже благодарен, что встретил вас, – и Джон улыбнулся во тьме.
– Mae govannen21, Арагорн!22 – не сговариваясь произнесли Уолтер с Анной.
– Арагорн?.. – пробормотал Джон.
Добравшись до города, друзья попрощались, и Джон побрёл домой по тёмным улицам в одиночестве. Он снова был переполнен впечатлениями и радостью от встречи с друзьями. Он даже не замечал привычного давления города, в голове его звучали песни, которые пели они в лесу, а сердце согревали слова его друзей, так поддержавшие его. «Если ты искренне веришь во что-то, ты всегда найдёшь в себе силы и желание осуществить это». Джон вспоминал эти слова Уолтера, вспоминал загадочный голос Анны во тьме: «Я уверена, нет ничего недостижимого для человека». «А во что же я верю?» – думал он. Он чувствовал, что нечто новое, а может просто давно дремавшее, уже проснулось в его сердце, но нет этому пока ни имени, ни названия. Луна начала клониться к западу. Джон подошёл к дому. Он был счастлив.
– Да где тебя носит, мы тебя уже чуть ли не искать пошли! – отец Джона, Фред, стоял на пороге их дома. Он явно ждал объяснений.
– Я гулял, папа, – ответил Джон и хотел уже проскользнуть мимо него и подняться к себе в комнату. Но не тут-то было.
– Гулял? – Фред чуть не лопнул от злости и удивления такому спокойному тону сына. – Лесли, – позвал он жену, – Лесли, вот он, вернулся, наш блудный, а ну-ка порадуй его потрясающими новостями!
– Джон, – мама встретила сына под стать отцу – весьма неласково. – Джон, сегодня звонили из колледжа. Говорят, ты прогуливаешь уроки вместе с этим, как его… каким-то Уолтером. Я знаю, ты таким никогда не был, ты всегда рос примерным мальчиком. Мы запрещаем тебе связываться со всякими разлагающими добропорядочного гражданина элементами.
– Мы знаем, зачем он с тобой подвизается! Он хочет научить тебя принимать наркотики, а потом будет требовать с тебя деньги на это! – орал вне себя отец.
– Вы прекрасно осведомлены, – ответил невозмутимо Джон и совершенно спокойно прошёл мимо своего отца. – Общайтесь впредь с директором колледжа, или кто там ещё мог звонить, – бросил он, поднимаясь к себе на второй этаж, – у вас выходит крайне плодотворное общение, а меня забудьте. Эх, мне жаль вас, люди… – и закрыл за собой дверь, заперев её с другой стороны.
Фред совершенно опешил, в первый момент он даже не мог вымолвить ни слова. Потом, опомнившись, орал на весь дом, что «убьёт этого проклятого Уолтера», что «разнесёт его дом на куски», что он из них «дурь-то повышибет» и прочее, прочее… Но Джон уже не слушал. Он надел наушники и погрузился совсем в другой мир, в этот момент он предельно ясно осознал, что потерял родителей навсегда, а самые близкие для него люди – Уолтер с Анной.
Неземные звуки снова влились в него и заключили в свои таинственные, манящие объятия. Джон бродил по волшебным, чарующим мирам, где сказка становится былью, невозможное – возможным, и где нет места земным горестям и радостям. Вне времени и пространства степенно плыл он среди незнакомых созвездий, вдоль лазурных берегов и неприступных гор, над зеленеющими полями и дремучими, непроходимыми лесами. Черепная коробка его будто расширилась, стены тюрьмы его разума отступили, он узрел чистый, не сравнимый ни с чем лучик единого Знания. На короткий миг луч этот озарил всё живое во вселенной, всю жизнь земную, и Джону было дано увидеть тлен всего сущего и ничтожность человеческой жизни со всеми людскими проблемами, счастьями, радостями, горестями и прочими не существующими на самом деле вещами. В этот миг он был ослеплён божественной красотой, по сравнению с которой меркнет всё земное.
И первой мыслью Джона, когда музыка закончилась, было осознание того, как же ужасно живут люди, насколько они жалки и смешны в своих суждениях о так называемой культуре, вере, ценностях. В момент озарения к нему пришла картина огромного копошащегося муравейника, где каждый занят своим делом, работая на благо так называемого общества, – но никто не может поднять голову и увидеть солнце – муравьи слишком пренебрежительно малы для этого. «Но я дотянусь, я увижу! Я создам великие произведения, немеркнущие пред концом мира, они поднимут род людей до небес. И тогда все смогут видеть этот Свет…» Джон наполнился вдруг сладостными мечтами об улучшении мира, ему грезилось, как он строит домики для бездомных собак, как он отдаёт свои последние крохи неимущим. По лицу его текли слёзы, ему казалось, что его жертвенность может спасти мир, – и непременно спасёт, если только он этого сильно возжелает. В порыве Джон схватил карандаш и приложив листок к окну, быстро, почти не думая, набросал в темноте:
Задетый За Живое
Я буду жизнь вкушать
Я буду всё от жизни брать
А вы сидите дальше
В своих картонных коробчонках —
Жевать концентраты
Смотреть телевизор
Не отберёте вы жизнь
Она моя, одна
Я буду жить и наслаждаться
Нас мало, но душой сильны мы
Числом не взять нас
Внутри ведь всё наше богатство
Живёте ради существованья
Продление рода, честь семьи
Но всё равно вам не понять нас
Не услыхать наш животворный глас
И никогда вы не поймёте
Ни листьев предрассветный шум
Ни пенья птиц
Мне жаль вас, люди…
Ведь что для вас осенний лепесток
Парящий нежно по ветру?!
Что ласточка, так ратующая воле?
Манящий клик весных лугов?
И соловьина трель, щемящая родное?
Довольно, написал я стих
И плох, и жалок, и смешон… возможно
Не нужен никому, но мне
И я горжусь стихом, он мой единственный
Запечатлеть посмел прекрасное мгновенье
Коль скоро снизошло мне вдохновенье
Быть может бездарь я
Бунтарь, никчёмыш, пустослов
Но счастлив тем
Что вырвался мой крик остервенелый
Вот вырвался назло вам всем —
Благоразумным, людям дела
Живёт ещё надежда в теле бренном
Зажечь огонь в сердцах окаменелых
Я возвращаюсь в детство
К мечтам и первым воспареньям
Так сладостно лелеявшим мой ум
И снова буду я летать до солнца
И дёргать звезды наобум
Джон лёг в постель, но долго ещё лежал без сна, его немного трясло всем телом, мысли путались. Прошло наверное часа два, прежде чем он усталый, измученный, но блаженный, погрузился в объятия Морфея.
Последний Союз Духа
Прошло три месяца с тех пор как Джон пошёл в колледж и познакомился с Уолтером и Анной. Было начало декабря, стояла мягкая, не ветряная погода, и Джон часто выбирался в лес или парк полюбоваться заснеженными деревьями и полянами. Так он любил набираться вдохновения для своих произведений. За это время он прослушал уже много музыки, которую периодически предлагал ему Уолтер. Больше всего его зацепили Битлз и Пинк Флойд. Под влиянием именно этой музыки стало формироваться новое мировоззрение Джона.
Уолтер постепенно учил Джона игре на гитаре – сначала простейшим аккордам, потом перебору – арпеджио. Никаких нот они не признавали. Джон вообще был далек от классической музыки и времён её создания. В голове его вертелись идеи и лозунги 60-х, эпоха цветов жила в его сердце. Пышным цветком расцветало в нём желание изменить мир, ибо прикоснувшись к красоте мира, Джон уже успел немного познать и души людей и житие их. И видел он, что люди чураются, сторонятся этой красоты, что живут и умирают они по каким-то своим нелепым законам, далёким от путей красоты и истины… Джон уже знал, что делают с теми, кто выбивается за рамки правил, кто живёт так, как не принято в обществе. Да, всё это смахивало на детский лепет, – то, как отбирали его телескоп и потом били его ремнём, но тогда ему это детским совсем не казалось. Вмешались в его мир, попрали его свободу! Приказали делать так, как принято, как нужно, как делали от веку!..
Теперь Джон повзрослел и смотрел на мир уже не так по-детски. Прибавилось забот и обязанностей, а самое главное, пришло понимание, Знание, но оно же суть бремя… А тогда, когда он был увлечён ночными рассматриваниями звёздных скоплений, ещё ничего этого не было. Был только телескоп в руках и звёзды. И больше ничего не было нужно. Он мог разглядывать их целыми ночами. Вот именно как трепетное воспоминание об этом безвозвратном времени он и написал свою первую мелодию. Это был простой гитарный перебор, состоящий их четырёх аккордов под таким же незамысловатым названием «Счастливое Детство». Однако, нельзя сказать, что Джон сильно оплакивал то время – он понимал, что приобрёл за последние месяцы намного больше, чем вообще мог себе представить. И немалую, даже решающую роль в его «пробуждении» сыграли Уолтер и Анна. Конечно, можно допустить, что Джон и без них бы когда-нибудь пришёл к чему-то истинному, изначальному, сам бы добрался, скажем, до Битлз, но как и когда – кто знает…
То, что до поры было сокрыто в нём, проснулось, вылезло из скорлупы на свет белый к вящей радости его друзей и к великому огорчению его родителей, которые, не понимая ровным счётом ничего из того, что происходило с их сыном, – ведь их-то такая «участь» не коснулась, а раз не коснулась, – «мы такого не проходили, нас этому не учили, никто так не живёт, значит это неправильно, в обществе так не принято, это надо искоренять». Но их попытки как-то повлиять на Джона ни к чему не привели. Они натолкнулись на уже начавший проявлять себя характер Джона. Характер, помноженный на зарождающуюся веру. Кто или что сломит такого человека? Поэтому, побившись головой об стену, родители Джона немного успокоились: в конце концов их сын худо-бедно успевал в колледже, ничего криминального не совершал, ну и бог с ним, чем бы дитя ни тешилось. Кроме того, все надежды теперь возлагались на новое «утешение»: нынче ему – по совместительству брату Джона – уже исполнилось два года.
А дружба нашей троицы всё крепла. Часто, практически каждый день собирались они у Уолтера или Анны, разучивали новые песни, слушали музыку, пили чай, смеялись, разговаривали на серьёзные темы. Они были не разлей вода. С Уолтером и Анной Джон был откровенен, он позволял себе обсуждать с ними такие вещи, которые он раньше никогда даже не мыслил говорить вслух в одиночестве. Часто, собравшись втроём на всю ночь у Анны, они при неверном свете канделябров часами обсуждали идеи и музыку 60-х; вдохновляемые картинами тёти Дженни, восторженно погружались в мир «Властелина Колец» и «Силмариллиона»23; тихонько пели втроём, слушали Битлз, The Kinks, The Searchers, The Animals, The Who и другие команды той замечательной эпохи.
Вместе с радостью новых открытий, Джон познал и страдание. Теперь он смотрел на мир гораздо шире, чем полгода назад. Он видел, что творится с миром – войны, насилие, тоталитаризм, сплошное падение уровня культуры и нравственности. И он переживал всё это, он словно нутром чувствовал боль мира, страдание, стоны Земли, раненной человеческой глупостью. Теперь Джону открылись помыслы большинства живущих на планете, они были просты до безобразия – самосохранение, продолжение рода, обустройство собственного быта, накопление богатств на безбедную старость и прочее. Как он ни старался, так и не смог осознать и принять он чаяний этих людей. Да, возможно, то, чем они жили, было вещами важными, но как можно жить, сознательно отказываясь от всего прекрасного, созданного природой и людьми? Жизнь ли это, или только обозначение, биологический признак принадлежности к миру живых? Джон жалел людей, он начал верить, что своим творчеством и самопожертвованием разогреет холодные сердца, и разгорится тяга людская ко всему прекрасному. Часто ночами скорбел он о людском духе, так просто поддавшемся мнимым, примитивным радостям жизни. Гуляя вдоль заполненных транспортом городских улиц и направляясь к Рибблтонскому парку, Джон размышлял о том, что люди создали дома из бетона и камня, машины из стекла и металла. Наукой открыты многие законы физики и химии, человеку практически подвластна материя. Триумф человеческой цивилизации – города, машины, самолёты, корабли, электронно-вычислительные комплексы – Джон поднимал взгляд к небу, к этой прозрачной непостижимой синеве, – и понимал, насколько искусственны, далеки от природы все эти достижения. Холодное зимнее солнце и глубокое, прозрачное, бездонное синее небо. Как могут все эти созданные человеческим умом вещи заменить первозданную, нетронутую тленом дивную красу, так щемящую сердце и пробирающуюся в самые потаённые уголки души? Джон многое отдал бы за кусочек того зимнего неба, за возможность чувствовать его и быть ближе к нему. Ему и нечего было отдавать, всё материальное для него почти перестало существовать. Постоянными его спутниками стали теперь ожидание чуда и горечь невосполнимой утраты, неизлечимой временем. Страдания за мир переносились им как собственное горе, словно это горе растянулось во времени и происходит для него здесь и сейчас. И каждый день приближал что-то важное, светлое, Джон чувствовал приближение долгожданного исцеления для мира. Он не просто верил в чудо, он точно знал, что скоро оно произойдёт и мир преобразится. И отдавал все свои внутренние силы для скорейшего осуществления этого деяния. Исчезнут боль и страдание, старение материи, люди уверуют в любовь и станут ценить друг друга. Канут в лету и останутся только на бумаге человеческие пороки, долгие тысячелетия мучившие род людской. Мир навсегда преобразится и войдёт в новую стадию развития – Эру Любви.
Таковы были мысли Джона в то время, и он не был одинок в них. С ним были его верные друзья, полностью разделявшие его чаяния.
Как-то в начале декабря, когда наконец ударил первый настоящий морозец после продолжительной мягкой осени, Джон, Уолтер и Анна собрались у неё дома на втором этаже. Ярко пылал камин, звучала гитара, лились песни. Тётя Дженни рассказывала ребятам разные интересные истории. Больше всего их, конечно, занимало то, что её детские годы пришлись на так любимые ими шестидесятые.
– Помню один раз мы с подружками, – рассказывала она, – тайком пробрались на концерт битлов. Родители не пускали нас, мы были ещё малы по их меркам. Ну где-то в вашем возрасте или чуть старше. В то время каждый слышал или хотя бы знал про Битлз. Слышали их песни и мы, по радио, например. Но когда мы оказались на их концерте, и Джон с Полом выдали «Paperback Writer», со мной что-то случилось. Вокруг стоял дикий визг и шум, все орали не помня себя, особенно девчонки. А я застыла как вкопанная, я просто остолбенела. Мне показалось, что Джон смотрел на меня, когда он пел и играл на сцене. Я даже на какое-то время перестала слышать шум вокруг и всё смотрела на Джона, а слова и музыка словно проходили через самые потаённые уголки моего «я». Тут песня закончилась, возникла пауза, и произошло что-то невероятное. Хотя я стояла относительно далеко от сцены, я почувствовала, что Джон посмотрел мне в глаза и его голос сказал во мне: «Я знаю, как нелегка твоя ноша! Но я верю в тебя, Дженн! Мы победим!»
– Это неспроста, всё так и есть, тётя Дженни, – тихо произнёс Уолтер.
– Я так и знал, – медленно проговорил Джон и на глазах его выступили слёзы. – Дело Джона живёт в наших сердцах. Пусть же никогда не померкнет этот огонь, что движет вселенными!
Повисла тишина, слышно было лишь завывание вьюги за окном и потрескивание камина, скудно освещавшего полные решимости бороться до конца лица людей. Анна, до этого молча слушавшая рассказ мамы, поднялась и громко, с достоинством произнесла:
– Отныне мы будем именоваться «Последним Союзом Духа»… ибо тот, кто наделён даром предвидения, знает, что мир близится к концу. Поэтому мы дерзновенно предпринимаем последнюю, отчаянную попытку возрождения Духа!
Поднялся и Уолтер:
– Да будет так!
Все кто находились за круглым столом, медленно встали, и взглянув друг на друга, протянули руки скрепить этот союз. В этом момент, совершенно неожиданно послышался чей-то голос с лестницы, ведущей с первого этажа в зал Анны:
– Мир Дому светлой Лютиэн Тинувиэль, пусть вечно сияют эти чертоги! – и на входе в зал неожиданно для всех появился дядя Чарльз. – Я спешил специально для того, чтобы скрепить Союз с вами! И все они соединили свои руки воедино, а Анна произнесла над этим «Да пребудут с нами Силы!»
– Папа, как ты здесь оказался? – первым опомнился Уолтер.
– Всё по порядку, сынок. Вы же угостите чаем уставшего путника, так спешившего и боявшегося опоздать к заключению Союза? – дядя Чарльз улыбнулся.
– Дядя Чарльз, вы знали о том, что готовится? – спросил удивлённый Джон и перевёл взгляд на женщин, надеясь хоть что-то прочитать по их лицам. Но тётя Дженни в этот момент стояла с опущенной вниз головой, густые пряди волос оттеняли её прекрасное лицо. Лицо же Анны-Тинувиэль оставалось непроницаемым. Она сказала:
– Законы эльфийского гостеприимства подсказывают мне, что нетактично так сразу наваливаться с вопросами на усталого и голодного путника. – Джон с Уолтером переглянулись. – Дядя Чарльз, присаживайтесь к нашему круглому столу, будьте как дома, берите угощения, пусть дух ваш найдёт здесь отдых.
Дядя Чарльз слегка поклонился дамам, присел за дубовый стол и принялся за угощения.
– Я заглянул в Зеркало Галадриэли24, и узрел там, что вы собрались на Белый Совет25, и поспешил сюда! – сказал он.
Тётя Дженни подняла голову, улыбнулась, и отбросив прядь волос назад, произнесла:
– Не всякая тайна остаётся в тени, покуда стоит этот мир. Во всяком случае, между участниками Союза никаких тайн быть не может! – в этот момент все в ожидании воззрились на неё. – Чарльз, конечно, не случайно оказался здесь в этот торжественный момент, мы с дочерью моей Лютиэн предвидели это задолго до сегодняшнего дня. – Она улыбнулась. – Я хочу сказать, что некоторые из вас ещё не всё знают, хотя другие прекрасно осведомлены. – Она посмотрела на Анну, та ответила мимолётным подмигиванием. – Я и дядя Чарльз давно уже дружим, и, признаемся вам, общаемся мы не только телепатически – через Палантиры26. Просто не хотели раньше времени посвящать вас во все тонкости.
– И ты всё это знала, и ничего не сказала мне? – удивлённо спросил Уолтер у Анны?
– Всему своё время, милый Берен, и вот, как видишь это время пришло, теперь и ты знаешь, – отвечала она.
– Ай да отец! Я рад за вас, рад, что ты с нами. Я давно думал, что тебе всё это близко, просто ты как-то не очень распространялся на эти темы со мной.
– Вы вот всё воспеваете свою встречу в Лориэне, – обратился дядя Чарльз к своему сыну и Анне, – а между тем, наша встреча с Дженни тоже произошла при весьма романтических обстоятельствах.
– Расскажи же нам, дядя Чарльз.
– Однажды я испытал странное чувство. Мой обычный будничный покой был нарушен, но не внешними факторами, а чем-то изнутри. Словно забрезжил призывно маяк далеко за бескрайними туманными водными гладями, меня объял нежный шелест волн, и в сердце тихонько закралось желание идти туда, откуда из неведомой дали пробивался слабый лучик маяка. И вот, сам не ведая того, я вышел из дому и шёл лишь на этот зов, позабыв про время и пространство, не чувствуя проливного дождя на улице; я брёл меж безликих прохожих и одинаковых зданий, и видел перед собой лишь тот луч. Долго ли продолжались мои одинокие скитания, я не могу теперь воспроизвести в памяти. Наконец, я почувствовал себя входящим в подъезд какого-то старинного здания, каких немного сейчас осталось в нашем городе, белые колонны и балюстрады с балясинами, парчовые ковры и канделябры окружали меня. Ощущение маяка было очень сильным во мне в тот момент, я знал, что он где-то рядом. По стенам тянулись ряды удивительных картин, отображающих самые прекрасные и величественные видения, когда-либо посещавшие меня. Но ни у одной из картин я не остановился: я знал, что сделаю это позже, ибо я искал одну, ту, что предназначена мне. И вот весь мой взор заслонила и полностью захватила огромная картина – бескрайняя иссиня-бирюзовая водная гладь и далёкий парусник на горизонте. Мне показалось, что от него исходит неземной свет. Я стоял и вглядывался в этот корабль-мираж на грани горизонта, казавшийся крохотной точкой. И я почувствовал, что приближаюсь к нему; вот я уже различил, что свет исходил не прямо из него, а из-за него, и взглянув сквозь белоснежные паруса, взгляд мой пересёк корпус корабля и нос в форме лебединой шеи с клювом; я потянулся за лучом дальше, постепенно поворачивая голову, миновал рамку этого мира-картины и увидел… Я узрел источник того дивного света – то были глаза Арталиэн Анориме, стоявшей рядом. И эти глаза сказали мне:
– Приветствую тебя, о, Чарльз Мореход! Тот свет, что был тебе путеводной звездой, исходит не из глаз моих. Он лишь проходит чрез них, беря начало в недостижимых далях. Свет этот был маяком тебе, он привёл тебя ко мне, ибо открыто мне, что Путь наш к тому свету отныне лежит вместе.
– О, лучезарная Арталиэн, я построю прекраснейший из всех кораблей, и вместе, на нём, мы будем вечно плыть к тому свету. Ибо это открыто и мне, Чарльзу Мореходу.
– В то время в этом особняке проходила выставка моих картин, вот одна из них – с парусником на краю горизонта – и притянула Чарльза Морехода. Я чувствовала, что это особенная картина, но до поры не могла назвать причину. Вообще же, – и тут тётя Дженни загадочно посмотрела на Джона, – многое изменилось с тех пор, как Уолтер познакомился с Джоном. Я предчувствовала перемены, но не могла сказать, когда именно они начнут происходить. Джон был их вестником, той первой ласточкой, радостно огласившей вешние поля… я вижу, его ждёт высокая судьба. Пойдёмте, я покажу вам эту картину.
Они спустились на первый этаж, прошли гостиную и вышли в другой просторный зал, размерами превышающий даже залу Анны. Здесь было огромное множество картин – они были развешаны на стенах, стояли на полу, в углах. Большие резные окна окаймляли тяжёлые синие портьеры, а посреди комнаты стоял мольберт.
– Прошу сюда! – тётя Дженни подвела всех к одной из картин на стенах. – Вот он, Фрегат Последней Надежды.
Джон стоял как заворожённый. Он соединился с этим светом, исходящим из-за горизонта и потянулся к нему. И море на картине внезапно ожило, и он услышал зов его. Закачались пенистые барашки волн, отливая ослепительной бирюзой, и солнечные блики заиграли на них, замерцал призывно маяк из-за края мира. И Джон потянулся к нему. Но над бескрайним океаном разнеслись вдруг пронзительной болью четыре ноты27, проникшие в самые глубинные кладовые его сознания – и они позвали его обратно. И понял Джон, что то был не его Путь и возвратился в мир людей. Он был очень взволнован, слезинка стекала по его щеке, он судорожно вздохнул и встретился взглядом с Арталиэн.
– Не печалься о том Пути, – тихо произнесла она, – что не можешь разделить. Ты тоже идёшь туда, но у тебя своя дорога, и кто знает, сколько ещё великих свершений ждёт тебя здесь, по эту сторону мира.