Во власти небытия

– Назад уже не вернуться – произнёс капитан Резников.

– Не понял? – просто спросил Прохор.

– Теперь мы вместе навсегда. Чтобы выйти нужно умереть – жестко пояснил Резников.

– Но вы же… – не понимая или скорее боясь собственных слов, попытался начать Прохор.

Капитан громко рассмеялся. Выдыш добродушно улыбнулся.

– Мы уже мертвы. Потом узнаешь, что значит всё это. Хотя вспомни Прохор, напряги свою пьяную голову. Ну, попробуй – развеселился Резников.

Прохор теперь окончательно ничего не понимал. Он лишь переводил свои глаза с капитана Резникова на поручика Выдыша и ждал дальнейшего объяснения. Резников понимая, что Прохор не в состоянии вспомнить то, что он хочет от него услышать, решил напомнить тому всего лишь один эпизод.

– Отец Кирилл водил тебя на берег дальнего озера. Что он тебе там сказал, о ком он тебе плакался, растирая свои старческие слезы.

По телу Прохора пробежали холодные мурашки, алкоголь отступил, впустив на своё место головную боль и сухость во рту.

– Можно водки – простонал Прохор, обращаясь к Резникову.

– Конечно, водка и создана для того, чтобы её пить – рассмеялся Резников.

Прохор жадно влил в себя полстакана, схватил в руку сигарету и через мгновение белесый дым окутал голову, скрывая тяжелое напряжение, что давило на пульсирующие виски, дергающиеся веко над правым глазом. Воспоминание стояло на пороге робко. Топталось в ожидании, когда его любезно позовут на принадлежащее ему по закону место. Прохор сопротивлялся, как мог. Частички, отголоски долгой жизни в нормальной реальности не хотели просто так покориться, как новому сумасшествию, так и тому, что уже сделало два шага навстречу Прохору, протянуло холодную руку смертельного рукопожатия, под довольный взгляд капитана Резникова, удовлетворенную улыбку поручика Выдыша, и еле слышный тихий, полностью уже загробный голос отца Кирилла…

7.

Озеро покрылось в тот день тревожной рябью. Холодный ветерок заставлял двигаться густые заросли прибрежного камыша. Земля начала по-сентябрьски впитывать в себя всё чаще приходящую ночную прохладу, от этого она уже не казалась теплой, что было совсем недавно. На обуви оставались следы влаги, куртка перестала быть тяжелой. Прохладный воздух сделал её легче, почти невесомой. Отец Кирилл, одетый в какой-то нелепый до самой земли доходящий плащ, с трудом передвигал ноги. Постоянно вздыхая, осматривался по сторонам. Затем возвращался к Прохору, начинал спрашивать о чем-то банальном, взятом из повседневной обыденности. Прохор охотно отвечал, объясняя дела по-своему. Дополнял что-то с присущей ему иронией. Отец Кирилл одобрительно кивал головой, вставлял многозначительные пояснения, чуть заметно улыбался, реагируя на приятную позицию Прохора.

Они были совсем немного времени знакомы. Были, как говорится, на ты, и разница в возрасте особо не мешала общению. Хотя, как положено, накладывала привычные для этого рамки. Впрочем, отец Кирилл лишний раз не старался ставить Прохора в положение ученика или названного сына, а напротив, давал Прохору чувствовать себя в полном объеме равным себе и лишь иногда поправлял того с высоты своего возраста и жизненного опыта. Прохор был совсем не против, выслушивать бесконечные и совсем нескучные истории отца Кирилла, которые всё время подкреплялись выводами высокой морали, утраченной за последние годы, как казалось Прохору, навсегда. От этого появлялся, тревожа сладким ощущением романтики, особый антураж причастности к инакомыслию. Неприятие не могло нести в себе серьезного протеста, но оно находило себе пристанище в иронии, сарказме и хорошо поставленном, со времени ранней молодости Прохора, цинизме.

Он сам нашёл отца Кирилла. Сам сумел разговорить старика, который к тому времени жил абсолютно замкнуто. Не любил лишних разговоров, старательно избегал воспоминаний, особенно тех, что могли утянуть в далекие годы молодости. Мало кто знал чего-то особенного о жизни отца Кирилла. В селе Яровом жил он не так давно, появился в начале пятидесятых годов, обосновавшись в доме одинокой женщины Светланы. Конечно, немногие из сельчан всё же знали отца Кирилла, но их дорожки пересекались редко, и это, в общем, было немудрено от того, что отец Кирилл до этого проживал в селе Петровском, которое находилось на расстоянии более сотни с лишним километров от Ярового. К счастью отца Кирилла, те, кто знал его чуть глубже, сами не любили касаться общего прошлого, а те, кто мог бы трезвонить обо всём, не уступая в этом пропавшему с колокольни ещё в восемнадцатом году колоколу, особо ничего интересного из жизни бывшего священника и белогвардейского добровольца не знали. Могли догадываться, питаться слухами, фантазировать, но отсутствие информации быстро охлаждало пыл, и появлялся он в очередной раз, когда в какой-нибудь сильно опьяневшей голове от чего-то просыпались, как казалось, законные сомнения. Особенно опасен был старик «„краевед“» по фамилии Пасечников. Он постоянно что-то искал, постоянно расспрашивал стариков. Собственно, он и подтолкнул Прохора к близкому знакомству с отцом Кириллом.

Прохор слышал разговор своего родного дяди Никифора с Пасечниковым во время совместного испития теми спиртного. Странно было то, что они вообще нашли общий язык в тот жаркий вечер. Вместе парились в бане дяди Никифора, громко выражали эмоции, смеялись. Дядя Никифор не мог иметь ничего общего с Пасечниковым и до этого, вроде, они не были в приятельских отношениях. Только сейчас Прохор своими глазами видел это. Слышал ушами и не мог переварить это мозгами. Дядя Никифор мрачный человек, имеющий за плечами два, пусть и небольших, срока заключения, и Пасечников, который слыл ярым адептом пролетарского режима, разговаривали как лучшие друзья. И даже угрюмая внешность дяди, в тот вечер, преобразившись, стала куда более приветливой, радушной. Лицо не покидала улыбка, громкий смех дяди слышался на расстоянии двух-трех усадьб. Пасечников, совершенно кроткий человек, не уступал во внезапном веселье дяде Никифору. Вел себя шумно. Пил много и, несмотря на не очень крепкую комплекцию, почти не пьянел. Жена дяди Вероника Дмитриевна тоже была навеселе, пыталась во всём услужить Пасечникову, улыбалась обоим заискивающими глазами, от этого Прохор окончательно ничего не мог сообразить. Но заинтересовался, как ему казалось, безобидными рассуждениями, которые перетекали от одного односельчанина к другому. Содержали они в себе, по большей части, простые сплетни, иногда касались интимных интриг, пока слово к слову ни зацепились за краешек прошлых дел. После последовали в эту сторону далее, и Прохору стало интересно по- настоящему. Привкус прошлого поманил за собой, тем более дядя и его жена Вероника Дмитриевна не обращали на его присутствие никакого внимания.

– Не знаю я Володя (так звали Пасечникова) Устин много чего болтал, только думается, что он сам это услышал где-то поверхностно. Нужно что-то куда более реальное. Я так думаю и трудно с этим как-то поспорить – дядя Никифор говорил на этот раз с совершенно серьёзным лицом.

Пасечников не стал спорить. Выпив малость пахучего самогона, он сказал отвлеченно и с наигранным безразличием.

– Оно, конечно, так. Болтать, не имея фактов, дело нехорошее, но жутко любимое в нашем народе. Здесь, как говориться, медом не корми, только дай языки почесать. И то, что Кирилл Дементьевич был священником и даже служил у белых, ни о чём не говорит. Этого добра у нас и сейчас хватает.

– Пока те люди живы и историю с ними связанную никуда не денешь – вставил своё дядя.

– Да про то и говорю. Нормально это, если можно так сказать. Дело не в этом. Твой знакомый Устин говорил о том, что Кирилл Дементьевич служил в отряде карателя Резникова, а вот это совсем другой коленкор. Здесь хотелось бы знать. Много простого народу загубили эти люди. Взять хотя бы хутор Осиновый, там сразу две семьи удавили в рядок, на этих самых осинах. Из них три бабы и девчонка двенадцати лет.

– А что там случилось? – спросил дядя Никифор.

Прохор слышал отголоски подобных историй, но не более того, а про хутор Осиновый услышал только сейчас и с нетерпением ждал продолжения от Пасечникова. Представлял себе сутулую фигуру отца Кирилла, который никак не вписывалась в картину массовой расправы. Слишком добрым был взгляд старика, слишком приятным голосом говорил он с людьми. К разочарованию Прохора, Пасечников не стал рассказывать длинную историю с включением душераздирающих сцен. Он ограничился набором общих фраз.

– Обычная история. Кто-то донёс, что на хуторе имеют постоянный приют местные партизаны и что там неоднократно бывал Терентьев, за которым тогда страстно охотился не только Резников, но и мерзкий толстяк по фамилии Чечек. Конечно, никого они там не нашли, зато с лихвой возместили свою злобу на тех, кто был на хуторе. Плюс к этому притащили двух человек из Ярового. Там эти несчастные, как понятно, и остались.

– Бородулина там же не видели? – спросил дядя Никифор.

– Те, кто мог его увидеть, всё одно сказать ничего уже не смогут. Про другие дела молва ходила. Дыма без огня не бывает, но как-то странно временами всё выглядит. Народу много с тех пор ещё по земле ходят, а памяти как-то мало. Некоторые говорить не хотят, боятся, что может про них самых что-нибудь всплывет или про кого из родных. Был в деревне Брагино один мужичок Антип Коровин – вот он то и поведал, что Бородулин лично расстрелял не меньше десятка крестьян и вообще был не последним участником в отряде Резникова: – «В Климске он себя вёл нагло, развязано. Бороду почти сбрил. Пьяный каждый божий день. Ещё девки шалавые рядом. Звания у него, вроде, нет, но с Резниковым и Выдышем на короткой ноге».

Так говорил Антип. Только следствие ничего не установило, и Кирилл Дементьевич получил пять лет за осознанную борьбу против народной власти, как классово чуждый элемент. Потом через год после того, как вернулся Бородулин, Антип утонул, при невыясненных обстоятельствах, на рыбалке. Вроде лодка перевернулась, его по голове шибанула. Разбирались недолго, потом дело и вовсе закрыли, так и не проявив должного интереса. Пил мужичок крепко, да и болтал не всегда в соответствии с политикой тех лет. Годы пролетели, и вот только сейчас появился твой знакомец Устин. Кстати, сколько ему ещё лет сидеть? – закончил размышления Пасечников.

– Два года ему ещё, даже меньше – подумав, ответил дядя Никифор.

– Хотелось бы мне с ним поговорить – тихо произнёс Пасечников.

– Думаешь, что стоит. Срок давности давно минул. Сейчас Бородулину уже ничего не будет.

– Правильно говоришь. Только наша местность должна знать своих героев. В этом я убежден…

Слово «герой» хорошо отложилось в понимании Прохора. Если всё это правда, то отец Кирилл действительно герой. Настоящий живой белогвардеец и не такой, как обитающие в округе старички, которые служили в армии адмирала. Те давно открестились всеми правдами и неправдами от событий далеких лет. С гордостью могли вспомнить только, как дезертивали бросая винтовки ещё на реке Тобол, или ещё раньше, близ города Златоуста. Нет, это было всё не то. А вот отец Кирилл совсем другое дело…

8.

…После этого разговора Прохор начал внимательно разглядывать своего героя. От старика не укрылся странный интерес к его персоне со стороны обыкновенного паренька. Много раз отец Кирилл перебирал в своей голове возможности появления этого неожиданного интереса. Родители Прохора не вызывали чего-то подозрительного по отношению к нему. Их родители и вовсе были вне подозрения, от того, что дед Прохора по отцу сам служил в колчаках, а дед по линии матери был слишком далеко от этих мест. Варианты вообще могли быть любыми, начиная с какой-либо мелочи, заканчивая чем-то фантастическим, в виде оставленных по случайности где-либо бумаг, которые так любил вести по надобности и без неё капитан Резников.

Отец Кирилл сам, по возможности, стал поглядывать в сторону молодого человека, продолжая с неприятным чувством подкрадывающегося страха анализировать данную ситуацию. Ни разу не пришла в голову отца Кирилла версия близкая к истине, ничто не намекнуло в глубоком подсознании, не приснилось в одном из многочисленных снов. Где он всё время бежал, задыхался, прятался и одуревшим от водки и безысходности криком спрашивал у капитана Резникова: – Куда мы теперь? Ответь мне, мать твою, куда нам теперь?..

– Удавись – мрачно и без всяких сантиментов отвечал ему капитан Резников, в очередной раз, крутя в руке свой любимый пистолет.

Отец Кирилл решил выяснить все обстоятельства, связанные с непонятным поведением молодого человека, с наскока. То есть просто поставить того перед фактом. Показать ему, что его интерес не является секретом, и пора поставить точку в странной игре. Правда, в глубине отец Кирилл не испытывал сильной уверенности и не питал радужного благодушия в таком, как казалось, на первый взгляд, простом деле. Причины были неясны, мотивы тоже. Надёжная толща лет помогала, но и в её строение могут быть бреши. Тем более отец Кирилл совсем недавно и, по всей видимости, на свою беду, прочитал статью в местной газете, автором которой был некий авантюрист, искатель сенсаций, журналист по фамилии Иванов.

Это разоблачение касалось одного гражданина, исправно служившего фашистам вовремя не так давно минувшей войны, а затем благополучно осевшем в этом районе. Преступник приехал по подложным документам, имея красивую легенду о поисках однополчанина, который спас ему жизнь в самом начале войны. Семья ложного фронтовика погибла при бомбежках одного из городов приграничной полосы. Дальше было о том, что сколько веревочке не виться, а конец найдется. О женщине, которая попала сюда в эвакуацию и осталась на новом месте по причине реальной потери родных вовремя фашисткой оккупации. Ещё суд, который проходил на Белорусской земле, и как полагается суровый приговор по совокупности содеянного. Конечно, кое-что приводилось и из этого содеянного и очень всё это походило на тяжелые воспоминания отца Кирилла, только, славу богу, война была другая….

Настроение же было испорчено. Да и этот противный малец, ещё неунывающий бесовским желанием вывести кого-нибудь на чистую воду Пасечников, которому, видимо, не дают покоя лавры журналиста Иванов и так же очень хочется стать народным мстителем.

Эхо последней, не так давно ушедшей войны, так же продолжало мучить отца Кирилла. Оно превратилось через какое-то время в скулеж, заунывно и периодически превращающийся в истошный вой, от которого начинало тошнить. Если собственный вой он воспринимал с чувством тяжелой тоски, которая мучила своей обманчивой изнанкой от того, что теперь уже точно всё и ничто больше не сможет помочь. Никогда не появится такая огромная, реальная надежда на просветление дня грядущего, а за ним полное очищение его мира, его воздуха.

Слушать же кого-то со стороны он не мог. Шёпот и злобное шипение. Слова старика Константина Евгеньевича, его жены Серафимы Сергеевны, тщедушного интеллигента Кобзева не ложились внутрь, не вызывали сочувствия. Совсем не важно, что это были немногие из так называемых своих. Они и издавали бесполезный вой, болезненный и муторный.

Размышляя долгими однообразными вечерами, отец Кирилл принял решение, вернуться к истокам себя и собственных размышлений. Накопилось слишком много вопросов, ни на один из которых у него не было хоть малость внятного ответа. Так одни блуждания вокруг да около и не более того. Смертельная хватка безысходности чувствовалась во всём. Тело и то стало дряхлеть ото дня ко дню. Так стоит ли тратить время на тех, кто ничем не сможет тебе помочь, да и ты, в свою очередь, бессилен что-то сделать для них. Лучше углубиться в собственные ощущения, потратить последний резерв угасающих сил на куда более важное. Задать свой вопрос тому, кто должен проявить свою безграничную милость и ответить. Пусть это будет всего несколько слов. Пусть одно слово. Но должен же он знать, должен показать, что он не уснул, не отправился, махнув на всё рукой, куда-нибудь подальше, забыв о том, что происходит здесь. Обязательно должен ответить, и тогда появится смысл прожить отпущенные годы с осознанием своей правоты. Тогда можно спокойно понять, сделать вывод, что борьба со слугами сатаны и одураченными ими простолюдинами была ненапрасной. Не зря проливалась кровь праведников, не зря они проливали кровь врагов всего человеческого.

Общение же с теми немногими единомышленниками стало утомлять. Риск, если он и был, то становился совершенно неоправданным. Надежда давно покинула несчастных. Злость если и не остыла, то притупилась. Начала причинять больше боли тем, кто злился, чем тем, против кого была направленна эта злость. Каждый день уводил всё дальше и дальше от ушедших вслед за заходящим солнцем событий. Прошедшая война, как казалось, должна была полностью зачеркнуть собой предыдущую, но этого не случилось. Прошли суды над некоторыми известными деятелями белого движения, которых, заискивая перед большевиками, ни секунды не сомневаясь, выдали их бывшие покровители. Это подсказывало, что память о гражданской войне никуда не делась, и только безразличное своим хронометражем время сможет когда-нибудь ослабить, а затем и вовсе убить эту память.

…Отец Кирилл увидел Прохора, сидевшего на лавочке возле местного клуба. Полдень раскалился до предела. Пыльное, беспощадное солнце сжигало собою всё вокруг. Липкая влажность дополняла жаркое мучение. Не убиваемая ничём мошкара лезла в лицо, искала уши. Прохор отмахивался от неё березовой веточкой. Тень от клуба спасала его, от прямого воздействия солнечных лучей. Сам клуб, ненавистный отцу Кириллу, был построен из красного кирпича, затем оштукатурен, побелен. Большие окна внизу, чуть меньше сверху. Широкие двустворчатые двери коричневого цвета. К ним ведет каменное крыльцо с перилами по обеим сторонам. По бокам от дверей навешаны два светильника. Высокая крыша с огромным пространством чердака, а внизу под крыльцом устроен уютный сквер, доходящий до первых ступенек крыльца дорожкой из желтого песка. Совсем ещё небольшие, посаженные пионерами с тщательной аккуратностью ровными рядками, яблони. По периметру, незнакомого отцу Кириллу названия, раскинулись густой зеленью кустарники. Они доходили своим ростом отцу Кириллу до подбородка, он хорошо видел сидевшего в тени здания клуба одинокого Прохора. Между ними было не более трех десятков метров. Одна из трех дорожек вела к клубу с правой стороны. По ней отец Кирилл и должен был подойти почти незамеченным, оказаться возле парня, поставив того в неловкое положение. Но сделав несколько шагов в направлении Прохора, отец Кирилл вынужден был сначала остановиться, а затем проделал шаги в обратном направлении. Решимость мгновенно оставила отца Кирилла, дыхание сдавило от неприятного открытия, которое, в данный момент, объясняло всё. Отец Кирилл удивился сам себе: почему он до этого момента не догадался, о таком простом варианте развития событий.

Пасечников вынырнул с другой стороны здания. У него в руках была затасканная тряпичная сумка, с которой он не расставался, как кажется, никогда. Потрепанный, не меньше сумки, серый пиджачишко, привычная жидкая, жалкая бородка и ботинки подросткового размера на ногах. Демонстративно глянув на огромный желтый шар солнца, Пасечников присвистнул, так как будто увидел дневное светило в первый раз и молча опустился на лавочку возле Прохора.

Они молчали. Отец Кирилл видел это сквозь неплотную зелень кустарника

– «Кто ты сука сам? Откуда ты взялся?» – думал отец Кирилл.

Пасечников был неместным. Появился он в Яровом раньше отца Кирилла, но не на много. Случилось это сразу после войны. Он как та женщина, опознавшая фашистского прислужника, был из эвакуированных, но работал и жил, вроде, в районом центре. Почему он не вернулся домой? Почему не остался в районом центре? Этого доподлинно отец Кирилл не знал. Он лишь слышал, что Пасечников остался здесь по причине одиночества, но и от того, что его отец когда-то бывал в этих местах. Вроде и сам Пасечников родился где-то здесь неподалеку. Только его отец погиб при сплаве леса, когда Пасечникову было года два от роду, а мать Пасечникова после уехала отсюда куда-то в западную часть России. Ещё был другой слух, он то и не нравился отцу Кириллу и казался куда более правдоподобным. Вроде Пасечников бывал здесь в составе пятой армии, получил тяжелое ранение в декабре девятнадцатого года и только в двадцать первом вернулся домой. Если это и было так, то отец Кирилл не встречал Пасечникова на тернистом пути боевых столкновений того времени, хотя мог просто не запомнить. Не до запоминания лиц было тогда, другое изводило, не давало нормально дышать. Он тогда даже не разделял философию Выдыша

– «Я убью еще одного большевика, сразу на душе хорошо, потом ещё одного. Всё, считай, меньше стало».

Отцу Кириллу, это казалось отупением. Всё божественное дело летит в сатанинское горнило, и нет надежды зацепиться хоть за что-то. Какая разница сколько ты убьешь большевиков, если их тьма тьмущая и с каждым днем пополняется этот легион. Даже вчерашние сторонники стараются прятать глаза, готовясь к единственному выходу. Имя, которому бегство. А те, кто боится бежать, страстно шепчут молитвы, забившись в самые дальние темные углы. Кормят друг друга слухами, где уже находится антихристово войско и сколько осталось богом отпущенных деньков. Потом начинают вспоминать, что и здесь имеются слуги сатаны и они ещё опаснее, злее тех, кто, разграбляя деревни и станции, движется сюда. В городах, под защитой власти офицеров, забыли они о том, что совсем рядом обитают недобитые до конца, сохранившиеся и накопившие страшный запал отмщения, товарищи, со многими им сочувствующими. Вспомнили о них, когда запылали по всей железной дороге склады, когда слухи начали оседать тяжелым осадком в головах. То тут, то там, были партизаны и пусть именовались они бандитами, но они были, а значит, нельзя было спокойно покинуть город. Страшно было отойти на километр от железнодорожного полотна. Совсем пропала надежда на тех, кто одетый в английское сукно, ещё пытался делать вид, что всё поправимо. Стоит только добиться одной двух побед на фронте, и счастливая звезда адмирала засияет прежним огнем. Подарит утраченную уверенность, да и союзники не оставят на произвол судьбы. Только союзники торопились занять лучшие места на всё той же железной дороге, а звезда адмирала всё чаще оборачивалась огромным количеством дезертиров и изрезанной кожей адмиральского кресла в новоявленной столице государства российского на реке Иртыш.

Сколько раз видел и слышал всё это отец Кирилл. Он находился между двух миров. С одной стороны, были паникеры, а с другой, Резников и Выдыш, утонувшие в крови, опьянённые ею. Ещё был Чечек. Этот жирный боров из самого центра Европы, человеком рожден не был. Он не стал таким, он родился в волчьей стае и каким-то неведомым образом попал к людям. Казалось, что он должен захлебнуться в крови, не сумев её переварить. Но этого не происходило. Иностранный садист только больше зверел, и отец Кирилл начинал иногда сомневаться в божественном промысле белого дела. Правда, Резников умел красивым слогом объяснить: издержки рождаются по мимо воли всевышнего, относиться к ним нужно спокойно. Затем начинал противно шутить, напоминая отцу Кириллу, что он недалеко ушел из общей компании, а именем ли бога вершил он своё дело или однажды не заметил, что бог, сойдя с ума или просто устав, перебрался на постоянное место жительства в Совдепию. В такие моменты отец Кирилл хотел выстрелить в Резникова, затем в Выдыша, после чего сказать с чувством полного удовлетворения: – «Отправляйтесь в ад. Место вам там, рядом с убитыми вами товарищами. Нет в вас бога, одна прилипшая мишура».

Хорошо, что желание быстро проходило. Разумная сторона брала верх над божественной. Отстраняя прочь святую импульсивность.

Пасечников начал о чём-то спрашивать Прохора. Отец Кирилл видел, что Прохор отвечает как-то вяло, неохотно. Но сделать из этого вывод было нельзя. Пасечников должен был пройти мимо, что может быть у них общего, кроме…

…Отец Кирилл внутренне напрягся. Забытое с годами чувство уничтожить врага простейшим способом подступило к нему, зажгло нестерпимый огонь внутри. Руки сжались, хрустнули распухшие с возрастом суставы. Мысленно отец Кирилл уже сжимал в руке шашку. Оставалось только пустить её в дело и всё будет закончено раз и навсегда. Горячая кровь брызнет фонтаном, испачкает собой руки, одежду. Сколько раз он чувствовал это, сколько раз учащенно билось сердце и сладостно кружилась голова. Но только всё не то и нет в руках оружия. Давно ослабла воля, затуманился взгляд. Время сожрало силу, подавило своей массой желание. И сейчас он быстро потерял нахлынувший пыл, наступила тупая досада, а после неё он почувствовал лишь, как предательски трясутся пальцы.

Пасечников и Прохор проговорили совсем недолго. Затем Пасечников поднялся с лавочки, пожал Прохору руку и быстрыми шагами, не замечая отца Кирилла, пошёл прочь от сельского клуба. Прохор, как ни в чем не бывало, остался на своём месте. Он продолжал отбиваться от мошкары, которая уже не пожалела и отца Кирилла. Он хотел уйти, признав своё поражение, но удача неожиданно улыбнулась, разогнав большую часть образно сгустившихся над головой туч. Прохор поднялся с места, чуть не сорвался на бег, чтобы встретить молодую девушку, которая спешила к нему, улыбаясь. По лицу Прохора, отец Кирилл понял, что и он, ещё в большей мере, рад её появлению, а значит, этот подонок Пасечников оказался здесь случайно.