Мисьон, Пасьон, Гравитасьон

Глава 1

Окольцованный дорогой огрудок земли лежал под отшлифованным морем стеклом старой лампы. Боковым зрением Самогнилов заметил тусклые объекты на дне колбы. Рыча от бессилия, бес сделал попытку сорвать цоколь и дотянуться до фигур в нижней части острова. Он плыл на одной лишь задержке дыхания в скоплении дюралевых звезд, любуясь мерцанием осколков своей души на фоне пластикового неба: он чувствовал бесстрастную суету из тысяч движений, заполнявших смыслом чьи-то раковины, бесчувственность механизмов, стремившихся показать свою лучшую форму. Укрывшееся в развалинах детство просканировало его радиочастотные метки на предмет «свой» – чужой», прежде чем он выбрался из воды и подчинился властям города.

Тюрьма была единственным местом, которое не требовало причуд нового времени, клетка с динамическим экраном была хосписом, уводившим затравленную нежить в холодную усталость, принимавшим агонию его угасания. Бушевавшая огненная дыра озарила заговоренную духами мглу, вылизанные впадины гор и лавовые купола технологичной горошины. Самогнилов вообразил модуль отцовского автопоезда. Выпотрошенная рыба трепыхалась на его железном троне. Под ним океаническая вода смешивалась с метаном, и где-то на той стороне антимира превращалась в грубую силу, способную договориться с механическим нутром дьявола. Бес сравнил водородный двигатель с вихревым генератором сердца, создававшим всасывание, вращение и ритм. Его сигналы пробивали на перфоленте машины точечную боль и тиреобразную радость.

Кружка термоса выкачала тепловую энергию камеры, восстановив равновесие с холодом. Тот, кто не делился теплом, рисковал навсегда остаться куском заводского железа. В глубине технопарка манипулятор грациозно лепил из морены тела, прикручивал к ним головы. Огонь пожирал плоть. Бренные оболочки доставались инженерам и конструкторам, операторам и утилизаторам серийных изделий. Функция, как дымный табак, наполнила пустоту тетрафторэтиленовой сферы. Любой двухполюсный кадр превращался в дурной либо добрый сон за блэкаут портьерой, любой кадр подменялся необработанным сердцем шаблоном.

В тюремную камеру проник вызревший туман желаний. В молочно – белое полотно ворвался поезд из немого кино, разбив призму тупикового упора. Он преодолел островной тоннель, и железная дорога трансформировалась на экране в одномерную точку. Вагоны встали на перегоне. Конвой вылил в овраг дары «ночного золота». Вдохновлённая газами войны органика доедала тело Самогнилова в таликах кратера, как пережиток прошлой цивилизации. Выносившая его под сердцем реальность пощекотала кинзой волосатые ноздри, запустила в омут души коньячных клопов, выдавив из нутра генетический мусор из колючих сорняков, непокорных изюбрей и борзых волков.

В залатанной дыре бесконечности луна прятала обезображенное лицо. На обнесенном валом нарыве земли собирались в стаи ученики. Они разгонялись и, пытаясь сделать полный взмах крылом, врезались в натянутые провода и зеркальные окна. От купола школы отделились выпуклые облака, снося забитые илом каркасы колец, сбивая трубчатые своды. Хранилище знаний освободилось от подержанных шаблонов, и прощальный звонок зазвучал на окраинной улице.

На смотровой площадке «Пастушки облаков» бес смочил сморщенное от обезвоживания лицо кисеей туч и принял избавительные конвульсии города, перегруженного драматизмом театральных представлений. В смутном гуле плачущая струна вибрировала в нижнем диапазоне страстей. Выгоревшее ядро беса сопротивлялось силе, обжигавшей холодом выхолощенные тела в непрерывном людском течении. Эта сила, прибывшая на спинах ледяных комет, звенела капелью исцеляющих слов, стекала пенными каскадами по горбам ледников, возвращая к жизни бездыханные тени людей в бетонной коробке.

Прибывшие доставали из трюмов яркие тряпки и спешили в банк, чтобы через судный процент узаконить свое вечное рабство. Трамвай встал перед баррикадой из тел. Пассажиры выходили на аллею Шлюх и колотили привязанную к столбу вагоновожатую. Женщину били за то, что она не сохранила семью, погубила двух сыновей и не скопила денег на покупку дома. Боль отозвалась бурлящим увещеванием в ее ягодицах, звериная флегма стрельнула в коленные чашечки. Самогнилов помог Елене забраться в кабину, и сделал так, чтобы трамвай скрылся в черно-белых узорах иллюзорного коридора движения.

Заряженная полуденными неонами река уносила встревоженных прохожих в запруды своих помешательств. Пепельный отлив венчального платья украсил скорбью дорогу цветов, уронил обожжённые клочья небес на руины сгоревшей флористической лавки. Алые, белые лепестки стали венком для белокурой флористки. Цветочный магнат перенес обожжённое тело невесты в оранжерею, обменял корзину роз на мастеровой нож и сел в трамвай, который вела Елена.

Он не видел в глазах пассажиров признаков внутренней борьбы и падал в бездну, задававшую импульсы идущему по лучам проспектов неосязаемого города. Под аркой скорби он нашел свой первый, выросший на бесплодной земле стронгилодон. Цветок был выкрашен в цвета разномастного зла и погибал от холода. Магнат делал надрезы на руке, и чем нестерпимей становилась боль, тем крепче он держался за увядающую реальность. Он брел, пока не почувствовал петрикор, привычный запах земли и не услышал свист паровоза, шум крыльев голубей, перебравшихся на ночлег под купол собора.

Бес сопроводил Елену до заброшенного барака с вывеской ГЕН.КОНСТ и улегся на голый пол. Он лежал на скрипучих досках в обнимку с темнотой, словно в скверно сработанном гробу, и прислушивался к звукам. Рев вакуума обрел членораздельность, и игла, давившая на его сжатые слои, записала на виниловой кромке неба послание человечеству. Огненная колесница из пламенных лилий прокатилась по экватору, обесточив миллионы тел в кукольных домишках. Петунья покрыла черным бархатом обожжённую землю, кровь оживила миллионы расколотых суккулентов. Демонический эль просочился сквозь ветхую крышу, бес захмелел и вылез наружу через чердачную щель.

Самогнилов стоял по ту сторону экрана, как будто что-то поменялось в технике съемки. Теперь он сам создавал план и делал акцент на невидимых глазу деталях. За его спиной простирались заброшенные сады, уходящие в небо линии электропередач, окроплённые персиком горы Кавказа. Мамматусы охладились до точки росы, воздух уже не справлялся с водяным паром и серо-голубые глаза беса плакали над замшелыми ветвями колхидского леса. Эта местность не была поражена механической усталостью, отравлена тяжелыми ядрами человеческого эго, притягивавшими к себе игрушки материального мира. Она была сотворена из невидимых пленок бродившего в ней духа, из шедевров, созданных за секунду до прихода счастья.

Взошедшее солнце накалило зеркала излучателей. Лунная моль поднялась над волнообразными крышами виноделен, прощаясь с бесом в своем полете. За шагающей пинией лежал негроидный альбинос. Его голубые глаза выражали иррационализм экзистенциального кризиса. Это был отец Самогнилова. В отломках его груди, как гейзер в кратерном озере, пузырилась кровь. Три дикарки начертили на песке круг и охраняли старика от падальщиков. Боль пульсировала в их родовых путях, страх искажал их смуглые лица. Одна из них решилась стать бесовкой и перенесла умирающего на седое, слоистое облако.

Глава 2

Солярный демон лил воду на сожжённые Полудницей поля, одевая виноградарей в липкие рубахи, выжигая их волевое око, требуя от них добровольной, безоговорочной сдачи. Не было слышно, ни щебетания птиц, ни шума прибоя. Мир будто бы замер в ожидании приговора.

В танцующем смерче бес проникал в глаза гревшейся на песке старухи, просачивался в открытый космос женских Вселенных, насыщаясь сгустками накопленных желаний. Делая очередной переход, он сталкивался с опустошенной, повторяющей себя женской сущностью, автоматом, добывавшим из грубой материи свинца алхимическое золото. Каждой из них не хватало глотка любви, порции свободного воздуха.

Самогнилов уложил в голове символы гексаграммы, которую изучил в бараке Елены. Черточки, мелькавшие в его сознании, означали позиции. Нечетные линии символизировали свет. Единственная теневая черта была центром притяжения и тянула за собой все остальные. Он чутко реагировал на борьбу противоборствующих сил, порождавших волны мирового движения. Добравшись до ядра гексаграммы, бес высчитал замкнутый цикл, в течение которого развивались и уничтожались опытные серии человеческих машин.

Белая грудь облака, в которой нежился Самогнилов, утонула в свадебных лентах снежного дерева. Нанизанные на ветки куклы с оплавленными лицами глазели на посетителей парка. На альпийских горках громоздились посмертные маски именитых светил. Бес представлял их как верстовые столбы, указывавшие путь начинавшему с нуля обществу. В центре парка стояла полуразрушенная колоннада с ротондой из колючей проволоки. Оптическая игра превращала конструкцию в проекцию древних руин. Посетители видели в ней древнегреческий Парфенон, храм Весты и древнеримский Форум. Свет ауры гостей пробивался через небесное драже. Люди, приносившие цветы к памятнику флористки, на время переставали быть воинами и купцами, изобретателями и мастерами.

Самогнилов устроил на улице ночь и увидел среди тусклых фонарных огоньков луч приближавшегося трамвая. Елена спрыгнула с подножки и вручила ему обагрённое кровью перо птицы. Они поцеловались и вошли в море, приняв его прохладу как молодость и избавление. Бес погружался в бездну ее глаз и получал насыщение, как будто он читал добрую, умную книгу. Люди давно не обменивались взглядами. Глаза перестали быть зеркалом души, в них не горел огонь, не мелькал соблазн, не хранилась чья-то тайна. Они зияли пустотой, порождавшей катаклизмы и войны.

Бес заплыл так глубоко, что услышал, как земная кора стонала под чудовищным давлением. Дым вулкана уносил его сознание вверх, пока его дух – союзник в образе водоплавающей птицы не соединил воду с небом. Чайки подхватили его спящее тело и понесли по задымленному тоннелю. Где-то вдалеке, вихри изумрудного света дрейфовали над снежными пиками гор. Крики чаек смешались с голосами из другого мира. Кто-то предупреждал колонию людей о начале конца: «На третий день на горное селение упадет железная птица. На пятый потемнеет море. На седьмой зайдет спор о небе. На десятый день мужчины уйдут на север, а юг запылает без единой искры».

Воздух стал теплее воды, и море уснуло под пологом призрачного тумана, ставшего антрепренером мистических видений. В облако ударила молния, призрачная мгла развоплотила на сцене чудовище в форме гриба. Взрывная волна поглотила все, что казалось твердым и фиксированным на этой земле, и выплюнула в море ненужные реквизиты безмятежной жизни. В зашторенном небе затаился автоматизм смерти, инерция боли, навязчивая мысль, что бестелесная пустота никогда больше не отпустит сновидца. Бес испытал дежавю, он вспомнил, как Земля прикидывалась Марсом, а он питался принтами бытовых сцен, содранными со стен многоэтажных склепов.

Самогнилов сидел на подиуме трамвая, стараясь уловить пульсацию скорости в турбулентном потоке жизни. Он не заметил зашедшего в кабину старика, ругавшегося матом. Елена переключила дорожную стрелку и села рядом с бесом. Уличный поезд выкатился на шоссе и, высекая искры об асфальт, пронесся мимо лежавшего на акульей шкуре водителя кабриолета. Стриткар быстро набрал высоту. Все вокруг выглядело мертвым и бездушным, лишь за пределами спящего сознания голосил сигнальный колокол. Люди становились частями неделимого целого и пропадали в парящих шариках водки. Хватаясь за поручни, Елена поднялась на верхнюю палубу и растворилась в сполохе полярного сияния.

В пассажире второго яруса не было ничего такого, за что можно было зацепиться. На него не действовала ни карма, ни темные силы. Единственное, что определяло его судьбу, был срок жизнеспособности его модели. Ликвидатор наблюдал за волной Возмущения, очищавшей планету от паразита, не вписавшегося в ее гармоничную систему.

Трамвай заехал на открытую стоянку. Его обступили городовые. Они арестовали Елену за порочные отношения и потребовали проверить её на наличие полузвериного потомства. Кварталы наполнились едким чадом перед грандиозным жертвоприношением, демоны сжигали покрышки, разметая пыль по ветру. Елена сошла с экрана, и бес впервые увидел объект своего обожания вживую. Она прошлась по тюремному коридору, как по подиуму, оставляя за собой шлейф озонового запаха.

Скрежет железа из адской кузницы разбудил Самогнилова. В камеру зашёл цветочный магнат и обнял беса, как это характерно для людей в последние дни своего существования. Тюрьма опустела, влюбленные оказались ее последними узниками. Выйдя на воздух, они увидели закрученные в спираль улицы, придавленные лазурно-серым куполом города. У его границы теснились белокаменные дома и церкви. Во дворах бились о землю люди, сотканные из эманаций страха. Дым из печных труб оповестил небо о капитуляции города.

По радио транслировалось послание генерального конструктора. Из репродукторов донесся стук метронома, биение сердца, задававшее резонансную частоту. Над островом образовалось электромагнитное поле, внутри которого не было ни страха, ни боли, а лишь ощущение чего-то родного. Тук-тук-тук. Полевые вихри вытолкнули беса в менее плотную среду. Он плыл на одной лишь задержке дыхания в скоплении дюралевых звезд, любуясь мерцанием осколков своей души на фоне пластикового неба.

Глава 3

Жил был человек. Он трудился и отдыхал, грустил и смеялся. У него был семья, окружавшая его теплом, работа, делавшая его докой, друзья, выворачивавшие его наизнанку. Он питался натуральными продуктами, пил самую чистую воду, дышал свежим воздухом и, если заболевал, то медицина ставила его на ноги. Его не пугала ни жара, ни стужа, потому что его жизнь была светла и стабильна. Человечество вымерло как выведенный в неволе вид, как звено пищевой цепочки, не имевшее своего потенциала. Оболочки людей, зверей и растений поднимались из морских глубин, ускоряя вращение острова.

Холодная, свистящая яркость флейты сливалась с воем турбин воздухоплавательного аппарата. Дирижабль пролетел над белоснежной простыней пляжей, бирюзовыми лагунами и тающими в воде шоколадными холмами. Туристы погрузили омниамозг в электролит моря и стали проводниками света, наслаждаясь стаями рыбачьих сойм, вздрагивавшими от порывов попутного ветра. Судно застыло у швартовой башни. На руинах трудились пауки-гексаподы. Они как малыши лепили из дробленого кирпича крепости и замки, амфитеатры и соборы, не думая о том, что все это будет сметено волною.

Самогнилов увидел себя в массе людей, собравшихся на площади. Он, не склонивший на свою сторону ни одно женское сердце, командовал колонной ликвидаторов. Задние ряды напирали на передние, расширяя пожиравшую кислород мертвую зону. Свинцовый крючок рыдал внутри раскаленного безумием белого экрана. В бледных пятнах рассвета проявилось лицо Елены. Она стояла на трибуне рядом с хрупким мальчишкой, единственным юным гражданином города. Ветер кружил в ее волосах осень, приближавшуюся к излому. Цифры, выстроившие ее судьбу, катились по наклонной времени. Они мелькали в маршрутных листах, фигурировали в бортовых номерах трамваев, не выдавая признаков ее существования. Мальчик улыбнулся бесу и перекинул через грозовой воротник «Утренней глории» панталер развивающегося знамени.

Бес развалился на веревочной кровати в старом дворе и оказался главной фигурой иммерсионного представления, переговариваясь с актерами, влияя на сюжет и финал любительской постановки. По панцирям, прикрывшим ветхие высотки, скользили монструозные киты и манты. Дождь тарабанил по крыше, смывая в нейтральном пространстве штрихи неуловимого мига, названного любовью.

Ослепив лазером билетера, Мишка шмыгнул в тоннель интерактивного парка. Он затаился в лабиринте тоннелей и ждал, пока на светодиодной панели появится эмбрион. Гравитационная энергия позволяла веществу держаться в объеме его голографического тела. Электромагнитный поток удерживал вокруг себя воду. Проявляя язык воли, клетки перестраивали тело под установленные цели, определяли его жизненные границы. Лицо эмбриона распрямлялось, сдвинутые на бок ноздри вернулись туда, где им и было положено быть. Человек являлся не только продуктом своих генов, носителем прописанных в нем алгоритмов, он выступал выразителем своего поля. Мишка изменил в симуляторе электрический рисунок тканей и на лбу головастика вырос глаз. Скрытый в биоэлектрическом поле разум подчинился не генным указаниям, а командным импульсам мальчишки.

Самогнилов прятался в подвале. Его сущность становилась трусливой тенью, не успевшей покинуть город к полудню, лишь засыпая он возвращался домой, попадал в обновленной, пахнущее землей место. В разрушенных кварталах собирались модели, чьи белковые костюмы не были оснащены гаджетами. Они орудовали кувалдой и ломом, громко смеясь и ища друзей среди одноликих волонтёров. Разбирая стену, бес ощутил приток свежего воздуха. Под трубами затопочнго узла торчали балясины предыдущей постройки. Он спускался все ниже и ниже, пока бившееся в окна солнце не приобрело цвет густой запекшейся крови.