Над Москвою небо чистое

– Не знаю, Алена Семеновна, – ответил он честно, – приказа еще нет. Но немцы близко. Не ночуйте сегодня в доме. Завтра, если мы улетим, – можно. Они не будут тогда бомбить аэродром и село. Адреса я вашего не забуду. Обратно вернемся, Борьку заберу. А пока прощайте.

Женщина подошла к летчику, грустно положила руки ему на плечи.

– Прощайте, Василий Николаевич, дай бог вам здоровья. Наведывайтесь на обратном пути.

Она поцеловала его в лоб холодными сухими губами и отвернулась. Боркун поправил на плече ремешок планшетки.

– Спасибо, Алена Семеновна, что верите в наше возвращение.

– А как же иначе, – вздохнула она, – зачем же тогда жить, если не верить.

Он поцеловал Борьку-нашего и Борьку-погорельского и, не оглядываясь, боясь, что навернется новая ненужная слеза, пошел к калитке, чувствуя, как сверлят его спину три пары глаз.

Глухо и коротко лязгнула захлопнувшаяся калитка. У разбитого бомбой дома Боркун заметил темную фигуру.

– Ты чего? – спросил он удивленно, узнав Султан-хана.

– С пепелищем пришел проститься, – печально промолвил горец, – о жизни и смерти подумать. Вон видишь, – указал он на тонкие, скрюченные огнем прутья железной кровати, валявшейся среди почернелых бревен, – моя. По ножке узнал – проволокой была опутана. Если бы не уехал в ту ночь на аэродром, хоронил бы ты сейчас, Васька, своего кунака. Ты бы хороший гроб мне сделал, Вася? А?

– Да отстань ты! – зло бормотнул Боркун. – И без того кошки на сердце скребут.

– А ты залей малость, а? – ловким движением Султан-хан вытащил из кармана четвертинку, заткнутую пробкой. – Был у нашей Дуси, прощался. Поцелуй получил и четвертинку первача. Все, что полагается рыцарю. Совсем как коньяк. Пей.

– А вдруг «батя» заметит? Он приказал через час на КП быть.

– Не заметит, – убежденно возразил Султан-хан, – такому богатырю, как ты, эта доза что слону дробинка.

– А закусить дашь?

– Два черных сухаря и одна луковица. Закуска совсем как у лорда Черчилля, нашего союзника.

– Ну давай, что ли.

Боркун взболтнул бутылку и без всякого удовольствия вылил в себя половину ее содержимого.

На командный пункт они пришли, когда все уже были в сборе. Летчики, точно пчелы улей, облепили большой радиоприемник с батарейным питанием. Султан-хан, протиснувшись в дверь, тихонько толкнул Алешу Стрельцова:

– Что там за сенсация, ведомый?

– Сводку Совинформбюро сейчас передадут, товарищ капитан.

– Ну, будем слушать.

Султан-хан присел в темном углу на нары, покосился на широкую спину стоявшего впереди Боркуна. Чистый сильный голос диктора объявил:

– От Советского информбюро. Сегодня, второго октября, наши войска…

Сводка была короткой, тревожной. Несколько отданных врагу городов и ни одной победы. А что значат захваченные трофеи, если на всех фронтах никакого продвижения! Уже хлынула к выходу темная масса комбинезонов, как вдруг звонкий голос красноармейца Челнокова покрыл возникший от этого движения шум:

– Постойте, товарищи! Про нас говорят. Диктор все так же громко чеканил каждую фразу, каждое слово:

– За два дня упорных боев с противником на дальних подступах к Москве летчики подполковника Демидова сбили двадцать вражеских бомбардировщиков, потеряв при этом четыре своих самолета. Смело сражался в неравных воздушных боях командир эскадрильи капитан Султан-хан, имеющий теперь на своем боевом счету шестнадцать сбитых самолетов противника. Мужество и отвагу проявили в воздухе старший политрук Румянцев, майор Жернаков, капитан Боркун, лейтенанты Воронов, Стрельцов и Барыбин. Только в одном бою старший лейтенант Красильников сбил два бомбардировщика «Юнкерс-88».

Диктор передавал уже вести с других фронтов, а летчики все не расходились, стояли в молчании, и каждый по-своему думал об услышанном. Спокойный и от этого немножко торжественный голос комиссара Румянцева взлетел над ними:

– Что же вы молчите, товарищи! Выше головы! По этому поводу и порадоваться можно. Митинга устраивать, разумеется, не будем, парадных речей не надо, а вот за то, что всему народу имена наши сообщили, – спасибо надо сказать. И в черные дни нашлось доброе слово для простых защитников.

– Правильно, комиссар! – подал голос майор Жернаков. – Пусть знают наш девяносто пятый!

В дверь просунулось лицо лейтенанта Ипатьева. Он предостерегающе замахал руками:

– Тише, товарищи, подполковник с командующим ВВС говорит.

Дверь, ведущая в штабную половину землянки, плотно затворилась, Посеревший от усталости Демидов вдавливал в ухо телефонную трубку, словно от этого было лучше слышно. Сквозь доносившуюся откуда-то песенку Паганеля «Капитан, капитан, улыбнитесь» прорывался голос командующего, медленный и нетвердый, будто и его подточила смертельная усталость.

– Демидов? – едва слышный, спрашивал Комаров. – Как самочувствие? Устали небось как черти? Понимаю! – Генерала заглушили бодрые слова о том, что Паганель тонул, погибал среди акул, но ни разу даже глазом не моргнул. «Эка не вовремя привязался этот веселый капитан», – усмехнулся Демидов. А в трубке послышалось: – Так вот что я говорю. Трудную задачу ситуация нам подкинула. Решать надо!

– Когда, товарищ генерал? Завтра?

– Нет, сегодня.

– Я вас слушаю.

– Головные немецкие танки в восемнадцати километрах от вашего аэродрома. Нами брошен в бой свежий полк. Но и противник ввел дополнительные силы. Короче говоря, нет уверенности, что гитлеровцев удастся задержать до рассвета. Танки могут прорваться на аэродром. Штаб и весь личный состав надо без паники немедленно уводить на новую точку.

– А самолеты? – тихо спросил Демидов.

Генерал молчал несколько томительных секунд. Тощий Паганель успел за это время влюбиться, как простой мальчуган, и закончить свою бесхитростную исповедь. Наконец генерал спросил:

– В ночных условиях на истребителях, конечно, никто у вас не летал?

– Я летал, Султан-хан, Боркун.

– Вы не в счет. Я о массе спрашиваю.

– Масса ночным полетам не обучена.

– Значит, остальные самолеты надо сжечь и отходить, – жестко закончил командующий.

– Сжечь? – трудно выдавил из себя Демидов, и брови накрыли его гневные глаза. – Сжечь три десятка совершенно исправных советских самолетов?

– А ты что же, хочешь отдать их в таком состоянии противнику? – зло спросил Комаров. – Выходит, ты за Советскую власть, а твой командующий нет?

Демидов бессильно опустился на скамью. Холодный пот вязкой струйкой пополз по седому виску. Командир полка положил ладонь на лысеющую голову.

– Товарищ генерал, а если я сожгу самолеты, а утром фашисты не займут аэродром? Что тогда?

– Тогда, – невесело рассмеялся Комаров, – тогда и тебя и меня будет судить трибунал.

– Ясно, – ответил Демидов. – Позвольте сообщить решение через час.

– Не позднее, – предупредил Комаров, – в такой обстановке время работает не на нас, а на противника.

Подполковник отошел от телефона. В чертах его лица резко и неожиданно проглянула старческая расслабленность. Если бы видели летчики в это мгновение глаза своего командира, возможно, не раз потом усомнились бы они в его твердости. Но человек почти всегда старается победить свою слабость. Чувствуя полное изнеможение, Демидов спиной повернулся к Ипатьеву – единственному, кто мог видеть его в эти секунды. Высокий бугристый лоб Демидова покрылся глубокими морщинами. Он думал, боролся и с собой, и с решением, которое кто-то навязал Комарову, а Комаров, вероятно, в такой же, как и Демидов, неуверенности не смог передать это решение в форме приказа, не требующего ни обсуждения, ни одобрения со стороны того, кому он предназначен.

– Вызовите старшего политрука, – сказал Демидов Ипатьеву.

Комиссар вошел и настороженно вгляделся в лицо Демидова:

– Что случилось?

– Выйдем наверх. Посоветоваться надо, – ответил командир полка.

На аэродром опускалась ночь. Остывшие металлические тела остроносых «яков» чернели на стоянках. Неожиданно совсем близко от летного поля вспыхнула зарница, вторая, третья, а потом устойчивый мертвенно-желтый свет пролился на землю, выхватив из мрака бугор и могилу майора Хатнянского. Яростная стрельба вспорола тишину. Нет, это были не солидно погромыхивающие раскаты тяжелых орудий. Перестрелка велась длинными, тонко грохочущими очередями. В них вплетались выстрелы, короткие, скрежещущие.

– Что это такое? – обеспокоенно спросил Румянцев.

– Немцы.

– Но это очень близко.

– Танки в восемнадцати километрах от аэродрома, – тихо проговорил Демидов, – думаю, уже ближе.

– А мы?

– Получен приказ немедленно перебазироваться.

– Сейчас, ночью? А с самолетами как?

– Командующий предлагает сжечь.

– Сжечь столько исправных машин, когда на фронте на вес золота каждая?

Демидов рассказал ему о только что происшедшем разговоре. Румянцев достал из кармана портсигар, торопливым нервным движением сунул папиросу в рот, но вдруг вспомнил, что курить нельзя – нарушение светомаскировки, и выплюнул ее под ноги.

– Стало быть, Комаров ждет вашего решения. А что думаете вы, Сергей Мартынович?

Подполковник сердито спрятал руки в наброшенный на плечи реглан. Он постепенно успокаивался. Кровь уже не билась в висках сильными толчками, речь стала спокойной, даже медлительной.

– Думаю, Борис. Упорно думаю и никак не могу смириться с тем, что мы должны уничтожить столько человеческого труда. Стыдно взрывать машину, способную подняться с земли и долететь до места перебазирования. Сожгу только оставшееся горючее.

– А самолеты? – запальчиво спросил Румянцев, словно в этом разговоре он наступал, а подполковник оборонялся.

Демидов, будто ему стало зябко, рукой стянул под шершавым подбородком воротник реглана.

– Дерзкая мысль у меня шевелится, Борис. Устроить ночной перелет. Летчики не умеют летать ночью – есть риск, что два или три человека могут разбиться. Но я предложу: этот ночной перелет добровольный. А ты что посоветуешь?

Румянцев носком ковырнул сухую, охолонувшую в сумерках землю.

– Сергей Мартынович, – сказал он негромко. – Существует хорошее правило. Если трудно – иди к народу. Иди не как командир, а как старший товарищ. Тебя поймут.

Демидов тыльной стороной ладони провел по колючим седоватым усам, облегченно засмеялся.

– Золотой ты человек, Борис. Расцеловать бы тебя… Скликай, пожалуйста, летунов, а Петельникову скажи, пусть объявляет тревогу и дает команду на эвакуацию всему личному составу. Я попозже спущусь. Постою, подумаю.

Заложив руки за спину, Демидов прохаживался вдоль землянки. Десять шагов вперед, крутой поворот и десять шагов назад. Думал он уже не о предстоящем перелете. Когда он принимал какое-нибудь ответственное решение, то принимал твердо и безоговорочно, и тогда сразу становился уравновешенным и спокойным. Сейчас он думал о Румянцеве, чувствуя, как к сердцу подступает теплота. Хорошо, если рядом такой друг и помощник. Румянцев не слишком большой любитель частых собраний, заседаний партбюро, вызовов людей для разбора «персональных дел». Не любитель всего того, что в беспокойной жизни фронта осложняло бы боевую работу. Все у него делается тихо и незаметно. Но посмотришь – и боевые листки выходят, и беседы проводятся, и чуть ли не о каждом знает он буквально все. Нужно кого-нибудь одернуть – найдет острое слово, и, глядишь, призадумался человек. Нужно кого-нибудь похвалить – и это сделает. А главное, к его мнению прислушиваются, его уважают. И как этот добрый авторитет подкрепляется тем, что Румянцев сам отменно пилотирует и дерется в воздушных боях!

Демидов терпеть не мог тех иногда встречающихся на армейских стежках политработников, которые видели смысл своей работы в обильной переписке и целых каскадах всевозможных заседаний. У них и слова-то даже любимые отдавали канцелярией: «заострить», «поставить», «возбудить», «вызвать на партбюро». С такими Демидов был непримирим. Даже чуть не поплатился однажды за свою горячность.

Прислали как-то к нему комиссаром сухого, черствого человека. И взялся такой «наводить порядок». За один месяц человек этот, запугав парторга полка, сумел с его помощью «наградить» выговорами десять лучших летчиков и техников, пятнышка не имевших на своей совести. Демидов однажды не стерпел:

– Ты мне кадры не избивай! Не позволю!

И пошло гулять «дело Демидова». Дошло до партийной комиссии округа. Хорошо, что присутствовал на ее заседании сам начальник политуправления, старый коммунист, работавший еще с Лениным. Ознакомился он с «делом» и головой грустно покачал.

– Ну, Воловиков, – сказал он незадачливому политработнику, – тебе не с людьми, а с чурками работать надо. Поедешь комиссарить на окружной полигон. Там людей меньше, мишеней больше.

Тем и кончился «конфликт». А потом будто свежий ветер прошелся по полку, когда назначили комиссаром Румянцева. «Золотой человек Борис», – подумал еще раз Демидов. Скрипнула дверь землянки, и лейтенант Ипатьев окликнул:

– Вы здесь, товарищ командир? Летный состав собран.

Демидов неторопливо спустился вниз. Летчики сидели в жилой половине землянки. Кто-то подал команду: «Встать!», но Демидов медленно поднял руку.

– Не надо, – сказал он и опустился на табуретку, поставленную посредине. – Як вам за советом пришел, друзья-однополчане. – Он снял фуражку, жесткой ладонью провел по волосам. – Бывают минуты, – продолжал он тихо, чувствуя, как смолкает все вокруг, – когда командиру хочется стать только вашим товарищем и спросить у вас совета.

Взгляд Демидова скользил с лица на лицо. Вот они, люди, с которыми его породнила навечно суровая солдатская доля, горькая пыль фронтовых дорог, победы и поражения в воздухе. Как они ему близки и понятны! Нетерпеливо вздрагивают крылья точеного, с горбинкой носа у смуглого Султан-хана, крупными пальцами смял папиросу Боркун. Вероятно, собрался закурить, но, узнав, что будет говорить командир, не стал доставать спички. «Сейчас и папиросу спрячет», – с усмешкой подумал Демидов. И действительно, Боркун неторопливо сунул папиросу в карман, поправил нависший на глаза черный чуб, сосредоточился. Майор Жернаков пощипывал франтоватые бакенбарды. В синих его глазах, кажется, так и застыла печаль по брату. Подпер ладонями подбородок молчаливый Красильников. Напряженно смотрит Воронов, морщит высокий лоб Алеша Стрельцов, будто решает трудную алгебраическую задачу. «Подожди, – улыбнулся Демидов, – сейчас получишь задачу посложнее какого-нибудь биквадратного уравнения». Он потер жесткие ладони, уперся «ми в колени.

– Давайте решать, товарищи. Час назад немецкие танки были в восемнадцати километрах от аэродрома. Сейчас бой приблизился. Мы должны немедленно перебазироваться – вот-вот аэродром накроет их артиллерия. – Демидов помедлил и быстро, коротко, решительно нанес удар: – Получен приказ сжечь самолеты.

Не то вздох, не то подавленный стон пронесся по землянке. Порывисто вскочил с нар Султан-хан, его смуглое лицо сразу изменилось. Недоумением и гневом налились черные расширенные зрачки. Как два клинка, скрестились над переносьем острые брови.

– Командир… Как это сжечь самолеты? Султан-хан трижды зароет себя в землю, чем сделает это!

– Лучше головы лишиться, чем верного «ишака» запалить, – заглушил всех своим басом Боркун.

– Позора потом не оберешься, – мрачно заметил Красильников. – На весь фронт ославимся.

Всегда выдержанный Алеша Стрельцов, словно ветром подброшенный, устремился в круг.

– А мне разрешите? Только два слова! – Он обвел затуманившимися от волнения глазами летчиков и остановил их на Демидове. – Как же это, товарищи, – заговорил он, все больше накаляясь, – все мы тут командиры Красной Армии, комсомольцы и члены ВКП(б). Кто же давал нам право сжигать свои самолеты… Да, по-моему, – он задохнулся и выкрикнул тонким сорвавшимся голосом: – сжечь самолеты своими руками на земле – это еще хуже, чем потерять полковое знамя. Полк за это расформировать надо!

– А что же вы предлагаете?

– Лететь, товарищ командир.

– А вы хоть раз ночью летали?

– Нет, но полечу, – твердо ответил Алеша.

– И я полечу, – поддержал его Воронов.

– И я, – сказал лейтенант Барыбин, высовывая из заднего ряда курчавую голову.

Демидов достал портсигар, зажег спичку и выжидающе посмотрел на лейтенантов из группы Жернакова.

– А что вы скажете? Наше пополнение.

– Нельзя сжигать самолеты! Улетим, – послышались голоса.

– Не все сразу, товарищи, – улыбаясь, остановил их командир полка. – Пусть один говорит.

С нар поднялся худой, по-мальчишески нескладный, угреватый парень. Демидов заприметил его еще в первый день: фамилия Бублейников, рост около двух метров, в столовой первый острослов, а вчера сбил один «юнкерс».

– Можно, товарищ командир?

– Давай, сынок, давай, орелик, – разрешил Демидов.

– Я за всех скажу, – медлительно и чуть гнусаво начал Бублейников. – Вы, товарищ командир, конечно, считаете нас еще зеленью или желторотиками, как в авиации говорят. Оно конечно, для этого налицо все факторы. В летных книжках у всех нас графа «Ночные полеты» пустая. Там светло, как в божий день. Да и опыта у нас боевого – кот наплакал, всего по три вылета. – Он запнулся и глянул на своих однокашников. Те, одобрительно посмеиваясь, кивали головами. – Нас, конечно, не сравнить с капитаном Султан-ханом или капитаном Боркуном, для примера сказать. Только и наше твердое мнение: не станем мы жечь самолеты, товарищ командир. Да это же почти как предательство. Полетим.

– Полетим! – дружно всплеснулись голоса за его спиной.

– Постойте! – Демидов поднял руку. – Спасибо вам, друзья, за преданность Родине. Чую, вы настоящие советские солдаты. Значит, решили – летим. Но перед этим я хочу обратиться еще с одной просьбой. Не ко всем, а к вам, молодым летчикам. Перелетать ночью без опыта в технике пилотирования трудно. Сами знаете. Так что я прошу, – он помедлил и повторил еще раз, – очень прошу: кто в себе сомневается, подойти ко мне. Здесь нет ничего стыдного. Вы же помните – основной закон летчика: не уверен в себе – откажись от полета, не подводи ни себя, ни других.

Он замолчал и опять выжидающе переводил глаза с одного молодого лица на другое. Но, кроме решимости и азартного горения, ничего не увидел командир полка.

– Будут отказы? – спросил он в последний раз. – Нет? Считаю, с этим вопросом покончено. Вы что-нибудь скажете, комиссар?

Румянцев широко развел руками и улыбнулся:

– Зачем? Что я могу прибавить? Они все уже решили сами.

Летчиков разбили на три группы. Демидов, Султан-хан и Василий Боркун сели с ними за карты и быстро проложили маршрут к новому аэродрому. Лететь туда по расчету времени предстояло не более сорока минут. Перелет несколько облегчался тем, что новый аэродром был стационарный, с хорошей бетонированной полосой. Раньше на нем обитали дальние бомбардировщики, но близость линии фронта заставила их оттянуться в тыл. Перелет было решено производить парами. Первым посылать более опытного летчика с включенными аэронавигационными огнями, сзади на удалении – молодого, так, чтобы по огням ведущего он рассчитывал свои действия при взлете и посадке. Кроме того, в конце взлетной полосы, у холма с могилой Хатнянского, будут зажжены две плошки с мазутом для выдерживания направления.

За какие-нибудь полтора часа Демидов, Султан-хан и Боркун попытались преподать летчикам то, на что в программе обучения отводилось несколько дней.

Аэродром в эту ночь жил необычной жизнью. Гудели, выбираясь на ближайший большак, полуторки и ЗИСы, нагруженные штабным имуществом и всевозможной интендантской утварью. Мрачные и молчаливые, покачивались в машинах люди, знавшие, что им предстоит еще один переход на восток. Где-то села в кювет громоздкая старая «санитарка». Она отчаянно буксовала, ее вытаскивали молча и зло, без обычного дружного выкрика «раз, два – взяли». Обвешанный гранатами старшина Лаврухин ходил по аэродрому, готовясь подорвать взлетную полосу, землянки и блиндажи.

А с юго-запада настойчиво и неумолчно приближалась стрельба орудий. Где-то близко с сухим покашливанием ложились тяжелые мины. Техники и механики бесшумно, как привидения, передвигались по летному полю, заканчивали последние приготовления к перелету.

Первым должен был стартовать Демидов вместе с молоденьким, напоминающим галчонка лейтенантом Стариковым. Был этот парнишка носат, зеленоглаз, покрыт мелкой сеткой веселых рыжих веснушек. Оканье сразу выдавало в нем волжанина. Демидов брал его с собой не случайно. По характеристике майора Жернакова, Стариков был самым слабым среди новичков.

– Если уж этот перелетит, – махнул рукой Жернаков, – тогда дело в шляпе. Все благополучно приземлятся.

Сейчас Стариков ходил вокруг своего «яка» и придирчиво допрашивал техника Кокорева о каждой детали. «Высотомер в порядке, прибор скорости в порядке, гидросистема в порядке», – доносилось до Демидова. Видавший виды техник Кокорев был ветераном полка, когда-то обслуживал самого Хатнянского. Придирчивость Старикова начинала его раздражать.

– Вы, как прокурор, товарищ лейтенант, о каждом шплинте спрашиваете. Раз доложил «матчасть к полету готова», значит, все в порядке и есть. Еще ни разу никого не подводил.

– А много подводить нас и не нужно, – проворчал Стариков. – Раз подведете – вот и сыграю в ящик. Дело простое.

Одетая ночной темью фигура Демидова внезапно выросла перед ним. Тихо и ласково прозвучал чуть хрипловатый голос:

– Что, лейтенант, сомневаешься? Стариков заученным курсантским движением вытянул руки по швам.

– Нет, товарищ командир. Как-нибудь долечу.

– Мне как-нибудь не надо, – возразил Демидов, – мне хорошо надо. Ты возьми себя в руки, сынок, и все получится. Ну! Мать ведь тебя с войны ждет, а ты сыграть в ящик собираешься. Благополучно должен долететь, понял? Повтори приказание.

– Есть благополучно долететь, товарищ командир, – улыбнулся ободренный лейтенант.

– Вот это лучше, – Демидов потрепал его за мягкий, совсем мальчишеский подбородок, деловито прибавил: – Как только взлетим, скорость все время держи расчетную. И за моими огнями следи. Я тебе через каждые пять минут крен буду делать. Красный огонек будет уходить вниз, зеленый вверх. Это – чтобы ты мои огни со звездами или какими другими огнями не спутал. Ну, желаю удачи.

Так же внезапно, как и появился, Демидов растаял в потемках. Был – и не был. А на сердце у Старикова стало спокойнее, теплее. «Душевный, видать, мужик, – подумал лейтенант, – и «батей» его зовут не зря».

Подбежал запыхавшийся капитан Петельников. И даже у него, всегда сдержанного, педантичного, тревога прозвучала в голосе, когда он приказал:

– Вам запускать мотор, лейтенант Стариков. Ни пуха ни пера! Первым открываешь ночную навигацию. Гордись!

– На новом аэродроме встретимся, товарищ капитан, – бодро отчеканил летчик.

Звездный купол осенней ночи висел над аэродромом. В ожидании сигнальной ракеты на взлет Демидов смотрел ввысь сквозь прозрачный фонарь кабины. В чашечках приборов тускло мерцали стрелки, и одна из них, минутная, очень медленно, как ему казалось, отсчитывала деления. В беспорядочной россыпи звезд глаза отыскали Млечный Путь, Большую Медведицу. Демидов улыбнулся в жесткие усы, вспомнив, что этим несложным астрономическим познаниям он обязан одной веснушчатой тихой сельской учительнице, с которой судьба свела его еще в первые годы Советской власти, когда он, молодой командир погранзаставы, с небольшим конным отрядом гонялся по жарким барханам за бандой басмачей Аслан-бека. «Чудная судьба, – подумал Демидов, – свела, и навсегда».

В черном проеме неба заблестел рогатый месяц, и полосы желтоватого света рассыпались по звездному полю. «Это нам на руку, – отметил Демидов, – хоть какая-то видимость в полете будет». И тотчас же ночной сумрак впереди рассекла красная сигнальная ракета. Демидов включил мотор. Корпус истребителя забился легкой дрожью. Толстыми огрубелыми пальцами подполковник поправил на шее шнур с ларингофонами, передал своему напарнику:

– Второй, второй, напоминаю: взлетаем и садимся с прямой. Я первым, вы за мной. Через семь минут контролируйте себя по земле: внизу – изгиб реки. Через двенадцать минут – станция, через двадцать – город Гжатск, через тридцать – электрическое «Т».

– Вас понял, – коротко отозвался Стариков.

– Ну, двинулись, – произнес Демидов.

Притормаживая, он вырулил на старт. Оглянувшись, увидел за собой черный силуэт другого истребителя и вырывающиеся из-под капота языки пламени. Сдвинув брови, командир полка следил за секундной стрелкой, подгонял ее бег лаконичными отсчетами по радио – до взлета сорок секунд… тридцать… десять… пошли!

Ручка управления и педали послушно отозвались на его движения. Набирая скорость, истребитель устремился вперед, загудел сильнее и оторвался от земли. Стрелка высотомера задвигалась: сто, двести, пятьсот метров. Демидов и его ведомый не видели столпившихся у землянки летчиков, следивших за их взлетом. Когда на высотомере было уже семьсот метров, Демидов не без тревоги запросил: