Над Москвою небо чистое

Глава десятая

Аэродром, куда передислоцировали демидовский полк, был огромен. Бескрайнее по своим размерам поле приютило в эту грозную осень сразу несколько боевых полков. С бетонированных полос поднимались в воздух не только истребители. На боевые задания уходили отсюда и стройные двухкилевые красавцы «петляковы», и горбатые бронированные штурмовики «Ильюшин-2», получившие у немцев прозвище «шварце тодт». Под остекленными крышами ангаров стояли длинные ширококрылые четырехмоторные «анты» и серые ТБ-3 – их плоскости издали напоминали шиферные крыши. Это были машины, на которых совершали дальние перелеты Чкалов, Громов, Осипенко. И на них – молчаливых свидетелей довоенной славы советской авиации – с уважением смотрели теперь фронтовые летчики, задубелые от ветров, спокойные, десятки раз побывавшие между жизнью и смертью.

Многоэтажные белые корпуса авиагородка прятались в редком сосняке. Деревья выбегали и на аэродром, растягиваясь ровным рядом вдоль его северной оконечности. Именно здесь, среди вечнозеленых сосен и пожелтевших хрупких берез, выбрал место для своего КП Демидов. Щуря цепкие глаза, он по-хозяйски осматривал подъездные пути и рулежные дорожки, когда на летное поле сел одинокий «ишачок».

– Глядите-ка, наш орелик пришел! Стрельцов!

На голос командира из землянки сбежались летчики. Когда Алеша подошел к командиру, их было уже около десяти.

– Ну что, сынок? – весело спросил его Демидов, улыбаясь в колкие усы с искорками седины.

Алеша вскинул ладонь к шлемофону, и Демидов мгновенно стал торжественно-серьезным, щелкнул каблуками.

– Товарищ командир, – доложил Алеша, – выполняя ваше задание, лейтенант Стрельцов сопровождал самолет ЛИ-2. Самолет ЛИ-2 благополучно совершил посадку. Во время сопровождения вел бои с тремя «мессершмиттами». Одного сбил.

– Двух, Стрельцов, – поправил Демидов.

– Одного, – упрямо повторил Алексей.

– Двух, – еще раз сказал подполковник. Стрельцов ответил недоуменным взглядом.

– Так ведь второй, он сам, товарищ командир. Демидов расхохотался, подмигнул Румянцеву:

– Видал, комиссар, что делается? Командир полка говорит двух, а он спорит. Если утверждаете, что сбили одного, объясните, почему сгорел второй «мессер»? Он что, добровольно спикировал и врезался в матушку-землю?

– Нет, он гнался за мной.

– А вы?

– А я на пикировании чуть-чуть дал ногу, как это капитан Султан-хан делает. Дал, чтобы увернуться, а «мессер» – в землю, товарищ командир.

– Плохо, лейтенант! За тактику двойку вам надо поставить.

– Разве я неправильно применил маневр?

– Правильно. Только весьма смутно представляете себе, что такое победа в воздушном бою.

– Я вас не понимаю, товарищ командир. Демидов похлопал его по спине.

– Эх ты, молодо-зелено. Да какое же вы имеете право утверждать, что не сбили самолет противника, если этот самолет врезался в землю в результате вашего маневра, а?

– Понятно, товарищ командир, – озадаченно проговорил Алеша под всеобщий смех.

Демидов широкой спиной повернулся к летчикам и громко крикнул, заглядывая в темную пасть землянки:

– Петельников! Распорядитесь, чтоб вечером в столовой именной торт был и лишний литр вина. В честь Стрельцова. Он позавчера над Бородинским полем уложил двух «мессеров», прибавил славы Бородину. И потом он совершенно забыл, что сегодня ему двадцать один год.

Султан-хан сорвался с места и, схватив Стрельцова, поцеловал его куда-то в плечо, гортанно воскликнув:

– Алешка, ведомый! Ай, молодец именинник! Вот будет за что выпить сегодня!

– А ну, давай ухи, – грубовато пробасил Боркун и дернул его двумя пальцами за мочку правого уха.

Поздравив Алешу, летчики разбрелись, и только один майор Стукалов остался с ним рядом. Сняв роговые очки, он рассматривал Алешу подслеповатыми глазами.

– Здорово вы их шарахнули, лейтенант, – заговорил он, имея в виду сбитые Стрельцовым «мессершмитты». – Есть за что преподнести вам торт. Будьте спокойны. Свою двадцать первую годовщину вы запомните.

– Спасибо, – хмуро ответил Алеша.

– О, да вы не веселы, – посмеиваясь, продолжал Стукалов. – Уж не сердитесь ли вы на меня до сих пор? Помнится, наша встреча у санчасти сложилась не слишком удачно.

Алеша рукой поправил на плече ремешок с планшеткой, сердито заметил:

– А у меня не было времени анализировать нашу встречу, товарищ майор.

– Ого, – улыбнулся Стукалов и, прищурившись, посмотрел на него. – Это что… ревность? Уж не влюбились ли вы в эту голенастую девчонку?

– Знаете что, майор, – нахохлился Алеша и, не договорив, повернулся к нему спиной, – не будем, одним словом, анализировать.

Но майор Стукалов сейчас склонен был шутить. Он сделал шаг следом за Стрельцовым и, стараясь придать своему голосу как можно больше искренности, произнес:

– Ну ладно, лейтенант. К чему ссориться? Я бы, конечно, мог эту девчонку приручить, но если она вам нравится, то занимайтесь ею в свое удовольствие. Переходить дорогу не буду.

Алеша обернулся. Синие его глаза метнули на Стукалова свирепый взгляд.

– Послушайте, товарищ майор, – с холодным бешенством заговорил он, – если вы еще хоть один раз прикоснетесь к этой девушке…

– Да ты что, лейтенант, втрескался в нее, что ли?! – театрально захохотал майор, но подслеповатые глаза его остались серьезными и внимательными. – Не советую, – прибавил он, – ты на войне, и сейчас не время ни для сердечных дел, ни для серьезных чувств. – Это к делу не относится – сухо заметил Стрельцов и пошел на КП.

Человек, спустившийся под землю после солнечного дня, мгновение ничего не видит. Чтобы вернуть себе способность различать окружающие предметы, он должен на какое-то время зажмуриться. Так и поступил Алеша. Когда он открыл глаза и перед ним стали вырисовываться контуры, он увидел коптящую красную гильзу-светильник и кудлатую голову оперативного дежурного Ипатьева, склонившегося над картой. Алеша до того привык к этой позе Ипатьева, что в другом положении и не мыслил его застать. Если бы когда-нибудь он встретил оперативного дежурного праздно гуляющим либо купающимся в реке, он попросту не поверил бы, что это их лейтенант Ипатьев… Сейчас лейтенант красным карандашом обводил на карте большой в сравнении со всеми условными обозначениями квадрат и бесстрастным голосом пояснял:

– Вот это Москва, товарищи. Вот это район аэродрома. Прошу вас внимательно его изучить. А задачу на боевую работу командир полка поставит, когда получит ее от генерала Комарова. Большего сообщить пока не могу.

Летчики молча обступили Ипатьева. Боркун крякнул и хмуро сказал:

– Вот и до Москвы-матушки дотопали. Может, ты, Ипатьев, сразу нам новые карты выдашь? Горьковского района?

Сидевший где-то позади в темном углу следователь военной прокуратуры майор Стукалов язвительно заметил:

– Вы, капитан Боркун, этак и Урал накликаете. А знаете, кто нам дойти до Урала пророчит?

– Что! – разозлился Боркун. – Вы с «ем меня сравниваете? Вот что, майор, у вас есть свои функции, так ими и заведуйте. А к боевой обстановке не прикасайтесь. Она дилетантов не терпит.

– Хорошо. Займусь, – с вызовом сказал Стукалов и нервным движением снял роговые очки.

Коля Воронов, увидев входящего в землянку Стрельцова, бросился к нему.

– Алеха, руку! Тебя, черта, и не поймаешь. Важный такой с тех пор, как у Султан-хана ведомым стал! Только и слышишь: Стрельцов вылетел, Стрельцов прикрывал, Стрельцов сбил.

– Брось, Никола, – рассмеялся Алеша. – Ты-то чем хуже? Не у кого-нибудь, а у капитана Боркуна в хвосте ходишь.

– Это тоже дело, – согласился Воронов.

– Ну, так расскажи полковые новости.

– Пойдем наверх.

Они выбежали из землянки, зашагали по ровной, звонкой осенней земле.

– Знаешь, Лешка, – рассказывал Воронов, – все дыбарем стало с той поры, как ты улетел. Получили мы команду перебазироваться сюда, под Москву, и, веришь, «батя» злой стал, замкнутый. Спрашиваем: «Почему под самую Москву, какая задача будет поставлена?», а он одно твердит: «Узнаете, когда перелетите». Вот и перелетели. А дальше? Ох, Лешка! Ты на ребят на наших посмотри. Мрачные какие! Даже Боркун. Да тут еще кто-то «липу» пустил, что соседнему полку «илов» карты Горьковской области выдали и аэродром восточнее Москвы указали. – Воронов снял с головы пилотку, пригладил ладонью рыжие вихры. Оба остановились у распахнутой двери ангара, и Воронов указал на белеющие в его глубине длинные фюзеляжи самолетов.

– Вон красавцы стоят. До войны мировые рекорды на них ставили!.. А теперь разве на них полетишь? Первая зенитка собьет. Эх, побольше бы нам скоростных истребителей да бомберов.

Воронов вздохнул, сорвал усохшую травинку и по привычке сунул ее стебельком в рот.

– Да, туго придется. Не знаю только, почему нашему полку такие привилегии – под Гжатском отдыхали, здесь пока тоже. Комиссар сегодня политинформацию проводил, так и сказал в заключение: «А нам, товарищи, надо пока отдохнуть, проверить и подготовить до малейшего шплинтика всю материальную часть, сил набраться». Небось потребуются от нас эти силы. Так тебе что, Москва понравилась?

– Громадная она, Николка, не расскажешь.

– Кремль, Мавзолей видел?

– Видел.

– Ну и достаточно. Остальное смотреть сейчас не обязательно. А где ночевал?

– Так. У знакомого одного, – уклончиво ответил Алеша и покраснел: – Слушай, старина, а что бы ты сказал, если б я влюбился? Понимаешь, по-настоящему.

Воронов посмотрел на него недоуменными глазами. Алеша знал, что за все время учебы в авиашколе Николай только однажды провожал официантку Любочку из курсантской столовой и вернулся в казарму за полночь, получив от строгого старшины наряд. Больше никогда никто не видел его с девушками.

– Да ты ошалел! – воскликнул Воронов. – Нашел о чем думать, когда за спиной Москва и фашист на нее прет.

Вечером Алеша осторожно задал тот же самый вопрос лейтенанту Барыбину. Мысли о Варе и обо всем, что со вчерашнего дня связывало их двоих, настолько переполняли его, что он каждую минуту испытывал острое желание поделиться с кем-либо своей радостью.

Курчавый Барыбин понимающе осклабился и одобрительно похлопал его по плечу.

– Ай да Стрелец! – засмеялся он. – Да ты, видать, парень не промах, если и на войне не теряешься! Правильно. Надо раз, два – и в дамки.

– Чудак ты, Барыбин! – отмахнулся Алеша. – Тебе серьезно, а ты!

– Так и я серьезно. Лучше не утаивай. Она блондиночка, шатенка, брюнетка? Познакомишь? Не побоишься?

Стрельцов махнул рукой и ушел от своего взбалмошного товарища.

За час до ужина, посвященного его дню рождения, Алеше неудержимо захотелось увидеть Варю… или хотя бы услышать ее голос в телефонной трубке. Но как назло возле всех ему известных полковых телефонов толпилось много народу. Поглядывая на разговаривающих однополчан, Алеша подавлял в себе завистливые вздохи. И вдруг его осенила спасительная мысль. Ведь почти все телефоны на этом аэродроме не полевые, а настоящие городские! Алеша незаметно приблизился к столику оперативного дежурного Ипатьева и увидел таблицу с позывными всего гарнизона, которую тот чуть-чуть закрывал локтем.

– Ипатьев, дай-ка папироску, – попросил Алеша, чтобы как-то заставить его сдвинуть локоть.

Оперативный дежурный удивленно пожал плечами:

– Да ты же не куришь.

– А если подымить захотелось?

– Ну дыми. – Оперативный полез в карман той самой рукой, которой только что закрывал таблицу.

Пока он доставал папиросу из никелированного портсигара с тремя богатырями на крышке, а потом шарил по карманам, искал спички, Алеша успел прочитать вверху таблицы: «Коммутатор «Ракета» – по городу Ж4-07-70, 71, 72, 73». Дальше шли кодированные наименования всех штабных телефонов. Были среди них и «ястребы», и «белки», и загадочный «сфинкс-1», и пресловутая «пальма» – без нее не обходился почти ни один гарнизон, – и даже «хорь-1». Алеша сверху вниз скользил по листку глазами и внезапно просиял от радости. В самом низу было написано: «Санчасть хозяйства Меньшикова, гор. Ж4-81-97».

– Закуривай, Стрельцов, сколько же можно спички держать! – окликнул его Ипатьев. Алеша будто очнулся:

– А?.. Что?.. Закуривать? Нет, знаешь, расхотелось.

– Чу-у-дак, – протянул оперативный, защелкивая портсигар.

Алеша вихрем вырвался из землянки. Не глядя ни на кого, быстро зашагал в сторону каменных зданий авиагородка.

– Куда, лейтенант? – окликнул его Султан-хан. – Подожди, машина скоро придет.

– Я на полевую почту, товарищ капитан.

– На ужин смотри не опоздай! Повар последний узор на твоем торте делает.

– Не опоздаю.

Алеша почти бежал по неширокой, уложенной ребристыми булыжниками аллее. Липы и березки глухо шумели над ним оголенными ветками. Их верхушки уже тонули в синих сумерках. Он торопливо вышел из проходной и у первого повстречавшегося пешехода спросил, где телефон-автомат. Оказалось, недалеко. На ближайшем перекрестке он увидел темную телефонную будку и бросился к ней, зажав в руке гривенник.

– Санчасть! – выкрикнул он, еще не веря, что так легко связался с нужным ему номером. – Мне медсестру Рыжову. Кто спрашивает? Лейтенант Стрельцов.

Алеша ждал и все же, когда в трубке возник певучий голос Вари, вздрогнул от неожиданности. Не сразу, а после паузы, глотнув сырой вечерний воздух, заговорил:

– Это я, Варенька. Понимаешь, я.

– Понимаю, – заволновалась и она. – Алешка, тебе решительно везет. Зоя Павловна, наш хирург, вышла из комнаты, и меня никто, никто не слушает.

– Мне и должно везти, Варенька. Мне сегодня двадцать один.

– Правда? Ну почему же не сказал вчера? Ой как хочется тебя поздравить и поцеловать!

– Не виноват, Варюша, сам об этом забыл. Неужели я бы от тебя утаил, если бы вспомнил? Прилетаю, а «батя» Демидов в столовую директиву дает: «Чтобы вечером был именной торт для лейтенанта Стрельцова, и точка».

– Значит, тебе сегодня устраивают именинный ужин?

– Похоже. А тебя не будет.

– Что поделать? – вздохнула Варя. – Когда скажут тост за тебя, помни, что я первая чокаюсь. Ты сейчас откуда говоришь?

– Из автоматной будки, у проходной.

– Это же совсем рядом! Наша санчасть во втором от нее переулке, налево угловой дом. Подойди, я к тебе выскочу.

Алеша без труда отыскал каменный двухэтажный особнячок санчасти. У парадного темнела дежурная машина с санитарными крестами на бортах. Хлопнула дверь, и, затянутая в белый халат, стройная и тоненькая, Варя скользнула ему навстречу.

– Алешка, милый! Ну какой же ты молодец, что пришел! А у меня всего пять минуток свободного времени. Обход начинается. Идем посидим в «санитарке», там пусто.

Алеша следом за Варей пролез в кузов «санитарки», цепляясь за сваленные на полу носилки. Оба сели на жесткую скамейку, и Варя приникла к нему.

– Не забывай меня, Алеша, ни на час не забывай. Даешь слово? – требовательно заговорила она, но сразу же рассмеялась. – Как хорошо, что ты рядом!

Рано утром подполковник Демидов шифровкой был вызван в штаб фронта.

Перед отъездом он осушил почти целый графин квасу. За вчерашним ужином, на котором чествовали лейтенанта Стрельцова, предлагали тосты один другого заманчивее, и подполковник изрядно выпил. Утром настроение у него было скверное. Даже со своим шофером он не поздоровался, когда тот подогнал к землянке КП рыжую, выцветшую от ветров и солнца «эмку». Сел рядом с ним и припал широкой спиной к мягкой подушке сиденья. Скомандовал коротко:

– В штаб фронта.

До самого штаба «эмка» мчалась по хорошей шоссейной дороге, разрезающей пригороды Москвы, и Демидов с болью думал: «Вот куда фронт подобрался, даже и тропок-то полевых на переднем крае не сыщешь». Он молча курил, глядя, как на переднее стекло «эмки» ложится мелкая сетка нудного, бесконечного дождя.

Штаб фронта теперь размещался в одном из пригородов столицы, в стороне от большой автомагистрали. Сквозь толстостволые ели и сосны проглядывали белые фасады зданий. У полосатых заградительных шлагбаумов зябли в плащ-палатках часовые. «Эмка» заехала на стоянку, расположенную в небольшом перелеске, и оттуда больше километра Демидов шагал по бездорожью, гадая, какую задачу поставит командующий перед полком.

Кабинет генерала помещался на втором этаже небольшого особняка. Демидова встретил тот же, что и в первый раз, адъютант, черноглазый парнишка с летной эмблемой, нашитой на рукаве гимнастерки. Только тогда, под Вязьмой, он был во всем курсантском, а сейчас на петлицах темнели два лейтенантских кубика. Он оглядел внушительную фигуру командира полка, вежливо поздоровался и, ни о чем не спрашивая, кивнул на обитую дерматином дверь. Демидов вошел в кабинет. Комаров стоял за столом, застланным широкой крупномасштабной картой Подмосковья, с циркулем и штурманской линейкой в руках. На карте белел листок разграфленной бумаги, и туда мелким четким почерком генерал заносил какие-то цифры. На той же карте, на самом уголке массивного письменного стола с фигурными ножками, стыл недопитый стакан круто заваренного чая и лежала наполовину пустая пачка дорогих папирос. Зато в мраморной пепельнице с разинутой рыбьей пастью высилась целая горка сплющенных окурков. Три из них были воткнуты в самый рот рыбы.

– Садись, Демидыч, – сухо кивнул Комаров и, не протягивая руки, углубился в расчеты.

Он заставил подполковника просидеть минут пять в кресле. Демидов осмотрел комнату и подивился скромной, на первый взгляд, роскоши ее меблировки. Стеллажи из карельской березы, красиво отделанные кресла. Массивный секретер поставлен у стены с явным расчетом, что свет, вливающийся в комнату сквозь два огромных сводчатых окна, будет оживлять его поверхность. И действительно, она так и переливалась, созданная художественным вымыслом краснодеревщика.

Комаров уперся локтями в стол, посмотрел на Демидова.

– Любуешься? Дивишься, что обстановка не совсем штабная? А знаешь ли, где сейчас находишься? Мы с тобой на даче у члена правительства, – генерал назвал фамилию, известную каждому человеку в стране. – Вот, брат, оно какое дело, если военный штаб на даче у члена правительства размещается. Неважнецкое, прямо скажем.

Был Комаров невыспавшийся и злой. Видно, всю ночь не ложился. Под зелеными живыми глазами легли тени, на щеках выступила черная жесткая щетина. Сцепив сильные ладони, он вытянул их перед собой, с хрустом потянулся и строго посмотрел на Демидова:

– Обстановку знаешь?

– Откуда же, товарищ генерал? Ведь полк в резерве.

– В резерве, в резерве, – проворчал Комаров. – Другой бы радовался, а ты вроде как с укоризной… Отдохнуть твоим людям надо. Хорошие они у тебя, Демидов.

– Не жалуюсь, товарищ генерал.

– Да-а-а, – неопределенно протянул Комаров. – Так вот, брат, какая обстановка. Волоколамск сдали, Калинин, Клин. Фашисты в Ясной Поляне, под самой Тулой. Вот, посмотри. – Демидов нагнулся над картой и увидел синее полукольцо, нависшее с запада, юго-запада и северо-запада над столицей. Линия фронта разрезала железнодорожные и шоссейные магистрали. В тылу у противника оставались важные аэродромы, опорные пункты, коммуникации. Комаров, ожесточась, водил по карте остро заточенным чертежным карандашом и выкрикивал:

– Видишь, Демидов, видишь? Отсюда прут, здесь нависают. Есть сведения, что головные части подходят к каналу. Вот тебе обстановка.

Оглушенный, подавленный, Демидов на какие-то мгновения почувствовал себя не командиром сражающегося истребительного полка, а просто слабым пожилым человеком, с душой, дрогнувшей от горькой правды, от опасности, нависшей над ним и его землей. О себе самом, о семье, далекой, отделенной от него сотнями километров, о ее несладкой жизни в эвакуации подумал он.

Проницательные глаза Комарова, казалось, заглянули в самую его душу и враз прочитали все это.

– Что? Страшно, Демидов? – понизил голос генерал.

– Страшно, – хрипло ответил тот.

– Вот и мне стало страшно, когда узнал, – признался Комаров, – такое в голову полезло, что вспоминать не хочется. – Он выпрямился, широкая атлетическая грудь расправила коверкотовую гимнастерку, натянув ее до предела. – Верно, страшно! Да только воевать за нас с гитлеровцами никто не придет. Нам все равно придется. Мне – Комарову, тебе – Демидову. Всем твоим летчикам, всем бойцам. Понятно?

– Понятно, – повторил за ним Демидов, – никто не придет, товарищ генерал.

Комаров сел, и опять по его лицу скользнула тревога.

– Я тут маршруты рассчитывал. Что ни аэродром – до линии фронта двадцать – пятнадцать минут полета. А ведь многие-то из этих аэродромов, как и твой, почти в городской черте. Почти в самой Москве. – Он посмотрел на Демидова и сжал тонкие энергичные губы. – Зачем я тебя вызвал, Демидов, ты уже, наверное, догадался?