- -
- 100%
- +
Вот чем отличается воин от бойца. Все бойцы воспитывают в себе хитрецов, и потому предают. И все школы боевых искусств переполнены болью от предательств. Это даже как-то стало привычным, что все такие школы вечно погружены в обиды и разборки из-за предательств. И при этом почему-то не видят, что предательства эти заложены в самые основы их мировоззрения, того мировоззрения, которое сами они вкладывают в своих бойцов, воспитывая их готовыми отдать все за победу.
Почему никто не видит эту странность? Наверное, собственное мировоззрение тех, кто возмущается предательствами своих бойцов, не дает им видеть, что это их собственная слабина…
Любков не было, но мы все же используем это название. Почему? Потому что мы не просто бьемся на любки в кулачных боях или боремся. Мы поставили себе задачей понять само мировоззрение любошного боя. Без мировоззрения это будут приемы, и это будет лишняя боль.
Но чтобы понять мировоззрение любошного боя, надо понять то, как видели мир люди, дравшиеся на любки. Надо понять своих предков. А это не просто, потому что за последние века мы стали совсем другими людьми. Человек звучит гордо только у писателей. А в действительности, он то, что делает из нас общество.
Общество изменилось, изменились и люди. Изменились настолько, что стали совсем другими существами. Как если бы мы в детстве попали к волкам и были воспитаны ими, мы обладали бы волчьим видением мира. Это общеизвестно. Так и попав в общество, мы оказываемся Маугли каменных джунглей. Человек – это обозначение того, что делает с чистой душой общество. Но душа эта могла развиваться множеством разных путей.
Вот и те собиратели, что сегодня пытаются этнографически изучать русский бой, сами являются современными людьми и невольно искажают изучаемое.
В самом начале изучения любков, около девяносто первого года, я пытался найти в России тех, кто тоже возрождал русские боевые искусства. Тогда еще действовал запрет рассказывать о любках и мазыках. Но я помню, как я ездил в Москву, потому что мне сказали, что там какие-то парни работают в «русском стиле». Я бы рассказал им тогда о Похане, и показал все, что знал. Просто не выдержал бы и проболтался. Но когда я встретился с первым же из них, он сказал, что их школа называется «Система», и я захлопнулся…
Русский бой не мог называться этим иностранным словом. Я все же сходил к нему домой, где они с товарищем показывали мне работу с цепью. Мне понравилось. Но чем больше я с ними общался, тем отчетливей я осознавал, что это все же не совсем русские люди, это люди современные, цивилизованные. Просто они очень одарены, они думают, ищут, наверное, помнят какие-то корни. Но они направлены в то, чтобы завоевывать себе место в этом мире.
Я смог встретиться с ними еще раз лишь в девяносто втором году, и мои подозрения полностью подтвердились: это были прекрасные бойцы, но у них было совсем иное мировоззрение.
Потом же я встречался с бойцами из Петербурга, Твери, Кадочниковым. Они были гораздо ближе к действительным народным корням, но почему-то с ними тоже было очень сложно. Почему? Наверное, именно из-за того, что они бойцы, из-за разницы в мировоззрении… Впрочем, мировоззрения меняются. И сейчас я ощущаю, что мне стало гораздо проще общаться с теми же людьми. Они стали старше и мудрее. Это понятно. Но главное, стал старше и изменился я сам. И ведь что удивительно: я сам и отпустил бойца в себе!
Конечно, они были бойцами. Но и я тогда был бойцом. Я только помнил Поханю, был переполнен образами, в которых пытался его понять, но я оставался бойцом. И потому, сталкиваясь с другими школами, я постоянно видел то, что было иным, не таким, как я ожидал. И плохо видел то, что было у нас общим. Ради чего можно было все простить и все позволить…
Я только помнил Поханю, но я не жил в его мировоззрении. Я даже умер как учитель любков в двухтысячном году, когда меня предали мои ученики. Так мне казалось.
Я преподавал под именем Алексей Андреев – сменить имя на прозвище меня заставил еще мой первый мазыкский учитель, поскольку так было принято. Все они имели прозвища и скрывали настоящие имена. Думаю, это было связано еще с магическими воззрениями, требующими скрывать имя, чтобы злые духи не нашли тебя. Что-то вроде знаменитой хитрости Одиссея, называющего себя ослепленному Полифему Никто. Как вы помните, остальные великаны перестают преследовать Одиссея, услышав, что их брата Никто ослеплял.
Подобные рассказы есть и в русских сказках. Отсюда и «погоняла», то есть прозвища у блатных. Переходя в иной мир, ты должен взять иное имя. Любки были островком древнего мировоззрения внутри нашего мира. И я взял себе иное имя – Алексей, к которому добавил фамилию Андреев, когда начал печататься.
Но когда меня предали, я почти пережил клиническую смерть и спасся только тем, что умерла моя личность, именно личность Андреева.
Вместе с Андреевым умерла изрядная часть моего мировоззрения, умер мой боец.
После смерти Андреева я стал гораздо меньше заниматься собственно движением в любках. Я почти не преподаю их. Но зато я очень много занимался мировоззрением. Я даже выпустил несколько больших книг, посвященных и тому, что давали мне старики, и вообще своему понятию мировоззрения. В сущности, больше всего я старался освободиться от того, что крепче всего въелось в сознание современного человека – от естественнонаучного мировоззрения.
Это не значит, что я освобождался от научности. Нет, я пытался понять, как в меня вошло то, что вытеснило мировоззрение моих предков, и сделало невозможным понять любки. Кстати, вошло оно всего полтора века назад, и вошло как политическая мода, приведшая к революции…
Иными словами, когда сейчас мастер боевых искусств объясняет своим ученикам внутреннее содержание своего учения, говоря об энергии, он просто поддерживает этим власть тех, кто нами правит. Чисто политически, даже не научно! Не было никаких энергий в русском языке, и человек – это не ёмкость и не конденсатор. И как говорил мой первый учитель, у которого было прозвище Дока: не завозили!
Дело в том, что, когда я к нему пришел, от всей деревни уже оставалось только четыре дома. И продукты к ним возили на крытом фургоне из села. И вот когда я его спрашивал что-то вроде:
– А с энергией работали? Энергия была?
Он каждый раз отвечал мне, примерно, так:
– Энергия? Не знаю. Не завозили.
Не было ни в русском языке, ни в русском мировоззрении, ни в сознании русского мужика никакой энергии. Было то, что было. Но пока в наших головах торчат «энергии», свято место занято, и нам нечем понять, что же было на самом деле. От таких сорняков надо освобождаться.
Вот этим я и занимался последние десять лет, чтобы высвободить место для действительного понимания того, что называю любками. Чтобы понять любки, надо понять мировоззрение, в котором наши предки их создали. Но как его понять, если оно ушло?!
И все же, за те годы, что я преподавал любки, я сумел трижды сменить свое мировоззрение, и каждый раз обновленным умом понимал: я стал ближе к источнику.
Хотя до него еще так далеко!..
Глава 3. Самопознание
Меня иногда спрашивают: а как обрести любошное мировоззрение? Честно говоря, мне трудно отвечать на этот вопрос.
Я брал любки по прямой передаче, и все же много раз обнаруживал себя видящим мир иначе, чем мои учителя. После этого моя жизнь менялась, но лишь затем, чтобы однажды снова показать, что я ещё далеко не мастер…
Однако те же старики, что учили меня, подсказали мне способ, который не позволит заблудиться на этом пути. Это самопознание.
Для бойца эти слова могут прозвучать совсем дико: кто же из бойцов верит в такую мягкотелую чушь. Честно говоря, я и сам долго не верил. Я вообще был довольно жестким бойцом, и когда у нас в стране разрешили Ушу, мы с товарищем были приверженцами южного кулака, как его понимали, конечно. А проще – нам нравилось самое жесткое, блок в блок и без накладок! И чтобы противник загибался от боли, всего лишь когда я отбил его ногу рукой…
Сейчас это уже невозможно, потому что все дерутся в перчатках и защитах, но психологически бойцы остались прежними. И я их понимаю. Однако, в какой-то миг количество мелких поражений перерастает допустимый уровень, и происходит качественный скачок, который разрушает твою самоуверенность. И ты вдруг понимаешь: сила – это хорошо, злость, наверное, тоже, но иногда надо и думать. И вот тогда начинается первый пересмотр жизни.
И завершается он грустным признанием: ты не так уж хорош, как хотелось бы, и как казалось в опьянении первых побед. Вообще, это ужасная, ужасно печальная и ужасно разрушительная мысль, что ты не самый лучший в мире… и что обязательно найдется кто-то, кто побьет тебя, а потом посмеется! Это бесит! Вначале. Но потом заставляет задуматься.
И вот тогда начинается другая жизнь.
Многие бойцы после этого начинают приспосабливаться и пристраиваются к сильным сообществам. Например, к бандитским. И после этого, опьяненные теперь уже заемной силой, еще долго остаются в счастливом ослеплении, считая, что их жизненный путь верен. Это тоже проходит. Особенно резко, когда понимаешь, что в этом мире все предают и подставляют. Именно жажда верности и обида на поганый мир выносит некоторых из того мира. Остальные просто ломаются и становятся либо животными, либо зверями… Но это отчаяние от слабости.
Настоящий боец, обладающий силой, идет по жизни своим путем. Или создает собственное сообщество. Но с годами сила его уходит, и он заменяет её хитростью и заемной силой сообществ. В основном, в виде связей с прежними людьми, которые он начинает все больше поддерживать, чтобы иметь влияние на окружающий его мир. Спортсмены оказываются обычно очень успешны в том, как заводить связи и поддерживать их. Это боевое искусство и замещает с годами собственно бои и соревнования.
Но что делать тому, кто чувствует, что еще не исчерпал свою охоту к бою, к изучению боевых искусств, и вообще, идет по жизни не как боец, а как воин?
Единственный выбор – разочароваться в жизни еще раз и снова начать думать.
И вот тогда приходят настоящие вопросы.
К примеру: а зачем мне все это? Зачем я сражаюсь, зачем изнуряю себя упражнениями? Почему не могу успокоиться? И вообще, кто я?
Так приходит самопознание, приходит как неизбежность пути воина. И тогда, обозревая свой жизненный путь с высоты лет, ты видишь: путь бойца предшествует пути воина, и путь полководца, человека, собирающего свои сообщества или полки, тоже ему предшествует. И ты делаешь предположение: все бойцы однажды должны стать полководцами, а потом воинами. Но не всем хватает на это жизни. Не в смысле времени – они же еще долго болтаются по миру ходячими мертвяками, – а в смысле жизненной силы.
Им просто не хватает жизненной силы, не хватает охоты жить и исследовать неведомое, чтобы дорасти до вопроса о собственной природе. Это не страшно, потому что не в этом, так в одном из следующих воплощений этот вопрос все равно нагонит всех бойцов, нагонит и оглушит так, что поменяется все их мировоззрение…
Вот и для себя я исхожу из одного допущения: я могу терять мировоззрение любков, поскольку жизнь отвлекает и увлекает меня. Но если я не утеряю самопознание, оно обязательно выведет меня к истине, потому что любки, как говорили мне деды, отправившие учиться к Похане, естественно соответствуют природе человека. Иначе говоря, это единоборство без насилия над собой, а значит, текущее самым естественным путем, какой только свойственен человеку.
Правда, до такой естественности надо еще добраться. Вот почему у любошников были понятия о разных видах любков, соответствующих разным состояниям человека. Были любки людские, были земные…
Людские любки учитывают то, что биться тебе придется не с естественным человеком, а с человеком, в которого пролилось общество со всеми его сумасшествиями. И это очень непростой противник в силу его непредсказуемости.
Поэтому начинали изучать любки с любков земных, то есть с изучения того, как твое тело ведет себя естественно, преодолевая помехи, которые ставит на его пути земля.
В сущности, это есть изучение собственного разума. Но для нас сейчас важно подчеркнуть, что в земных любках мы изучаем, как проявляется наше я сквозь тело, разум и душу, а в людских – сквозь мышление и сумасшествия.
Глава 4. Побеждать навсегда
Чем важно и что дает самопознание в бою? Оно позволяет выходить победителем даже из тех боев, в которых ты проигрываешь. Это как поражение Петра под Нарвой. Тот не проиграл, кто не сдался. И если ты видишь битву шире, чем противник, ты используешь поражение для победы, ты извлечешь из него урок.
Самый широкий способ видеть битву – через самую высокую цель, какую ты только можешь себе представить. Просто попробуйте найти что-то выше, чем познание себя…
Упражнение это простое: скажите, ради чего вы хотите побеждать других. А сказав, задайте себе вопрос: зачем? И когда придет ответ, снова спросите себя: зачем? А когда придет ответ и на этот вопрос, спросите: а зачем это?
И так будет длиться, пока вы не поймете, что не понимаете сами себя…
Суть мировоззрения любков в том, чтобы научиться побеждать навсегда.
Это требование тоже понимается по-разному. Боец может посчитать, что победить навсегда можно убив – нет противника, нет проблемы. Правда, потом начинается кровная месть или муки совести, которые достанут тебя на смертном одре…
Можно посчитать, что побеждать навсегда можно, превращая противника в друга. Это описано в былинах, когда поединщики, не имеющие себе равных, наконец, находят достойного противника, может быть, первого, с кем насладились искусством боя.
И не убивают его, не побеждают, а вместо этого подымают с земли, уже поверженного, обнимают и предлагают побрататься…
Да вы и сами помните из детства и юности, как становились друзьями с тем, с кем подрались честно и красиво. И как вас начинали уважать, когда вы не струсили, а достойно прошли драку.
Даже заклятые враги начинают уважать в таком случае. И чаще всего такие, как говорили в старину, почестные битвы ведут к дружбе, тем самым, становясь победами навсегда.
Хотя чаще то, как мы побиваем других, ведет лишь к ненависти…
Но можно побеждать навсегда и через самопознание.
Это удается тогда, когда всё, что ты делаешь, оказывается исследованием и уроком. Я пятнадцать лет обучал любкам. И на каждом занятии я показывал, как можно побеждать, побеждать и побеждать, тем самым постоянно побеждая тех, кто приходил ко мне учиться. Внешне побеждая – ведь если противник кувырком летит на землю или начинает таять в твоих руках, как восковая свеча, это вполне можно оценить или распознать как победу.
Но никто из этих, условно говоря, побежденных, не уходил обиженным, и не чувствовал себя побежденным. Почему?
Потому что это всегда было лишь уроком. Честная схватка, но в рамках договора об обучении и самопознании. Честная в том смысле, что если мое движение не проходило, я никогда не старался добавить в него силы, додавить или обогнать за счет скорости. Я работаю в рамках той скорости и той силы, о которых договорились. И этого же требую от противника. Мы на равных.
И на равных я показываю, как можно обыгрывать его тело и его личность. Я всегда готов признать, что он ловчее меня. И мне нечему его учить. Но если мне удается обыграть на равных, человек с очевидностью видит какое-то свое несовершенство, которое теперь получает имя. И значит, может быть устранено. Вот его взяток – шажок к совершенству.
Иными словами, любки – это не для того, чтобы потешить свое тщеславие, швыряя неподготовленных или слабых. Любки – это для помощи тем, кто хочет познать себя, и это всегда подарок, несущий шаг к совершенству. Его или моему.
Потому что, если мне не удается показать несовершенство другому, я нахожу место, где несовершенен сам. И это тоже подарок.
И это то, что я жду от приходящих ко мне.
Собственно говоря, это и есть основная плата, которую я жду от своей работы – помощь в моем самопознании. Самопознание позволяет увидеть поражение как несовершенство, которое удалось выявить. И чем ты ловчее, чем выше твое мастерство, тем это труднее. Вот почему с возрастом ты начинаешь гораздо больше ценить поражения, чем победы.
Поражения учат, победы пресыщают. Поэтому к тому, кто может побеждать тебя, можно ходить бесконечно, поражение и есть победа навсегда, которую ты даришь другому.
Попросту: если ты в силах подарить красивую победу мастеру боевых искусств, он не в силах не оценить твой подарок, и тогда вы становитесь друзьями, если не братьями. Это и есть настоящая победа.
Но такая широта души возможна лишь в том случае, если твое мировоззрение допускает принять поражение как урок в совершенствовании или подсказку в познании себя.
Глава 5. Любки земные
Как сделать каждое свое поражение уроком, в общем-то, понятно. С годами это становится естественным, но и в молодости мы непроизвольно учимся на поражениях. Если уж быть точным, то учимся мы только тогда, когда получаем в морду…
Как сделать каждую свою победу подарком – вот вопрос! И решение его для меня возможно только в любках.
Чтобы подарить победу другому, ему вовсе не обязательно проигрывать. Можно подарить ему и свою победу. Это не просто, но проще этого нет ничего. Надо всего лишь перестать видеть ее победой, просто перестать побеждать. А все, что делаешь, надо делать для него.
Как делать что-то для другого в бою? Показывая ему его несовершенство и, не пользуясь этим несовершенством, чтобы побить его, помогать увидеть и осознать.
Это очень непросто, если ты не уважаешь своего противника и не можешь восхищаться им. С таким противником и не надо биться на любки. Он враг, и его надо просто бить, возможно, смертным боем. Но это совсем другой разговор.
В любках ты выходишь на поединок только с теми, кого уважаешь, и кем способен восхищаться, даже если он заведомо слабей тебя. Что-то все же должно тебя восхищать даже в менее опытном или искусном противнике. Хотя бы его жажда жизни, победы или урока. Способность учиться – это великое искусство. Слабый противник, способный учиться и не умеющий сдаваться, однажды станет великим воином. Это заслуживает восхищения.
Если ты восхищаешься своим противником, ты в состоянии перестать побеждать и начать помогать ему. Ты учишь его в меру его сил, и каждый раз, обыгрывая его, ты делаешь это так, чтобы он понял, в чем его слабина, и освоил то, как можно обыгрывать таких же, как он.
Но это искусство требует взаимного понимания и немалых знаний о том, что вы такое и чем вы занимаетесь.
Поэтому в начале обучения любкам вводятся определенные ограничения, в рамках которых и ведутся схватки. Первое из ограничений называется Земными любками.
Мой учитель Поханя объяснил мне это, как только я задумался о том, как можно уже в молодости драться так же, как будешь драться в старости. Сначала мне казалось, что смысл этого урока в том, чтобы не драться совсем, потому что старики не дерутся, как кажется. В ответ на это Поханя просто засмеялся и сказал, подмигнув мне:
– Дерутся, дерутся, еще как дерутся! Мы, вон, с Катей иной раз так раздеремся, что соседи сбегаются. А то было, мой зятек попытался у меня в доме командовать. Пришлось пару раз стукнуть о дверной косяк. Теперь ведет себя тихо, уважает.
Зятька его я видел – тупая скотина килограмм под сто весом. Приезжал при мне только сажать или выкапывать картошку. Все время смотрел в сторону, словно нас с Поханей не было вовсе. Поханя звал его Центнером…
Но это к слову. А не к слову могу сказать, что очень скоро убедился, что старики могут швырять таких молодцов, как я, гораздо легче, чем мне подобные. И это означает, что побеждать в молодости так же, как сможешь побеждать в старости, означает нечто вполне определенное, вполне относящееся к настоящему бою. За этим нет никакой хитрости или языковой игры. Но это надо понять.
Вообще-то, Поханя относился ко мне как-то удивительно бережно. В отличие от всех дедов, у кого я учился до него. Те были порой просто звери. Первый из них, Дока, о котором я писал раньше как о Степаныче, просто издевался надо мной, придумывая, можно сказать, пытки. Лишь годы спустя, когда сам начал работать как прикладной психолог, я понял, насколько точен он был в своих действиях и насколько хорошо видел мой предел. Второй – Дядька – постоянно материл меня и бил костяшками пальцев по лбу. Причем, я ни разу не сумел увернуться, даже если он делал это десять раз подряд…
Поханя ни разу не причинил мне боли выше той, что естественно должна сопровождать какие-то приемы или броски. И он все время щадил меня как в бою, так и в беседе. И при этом он не уставал. Он будто бы вообще не уставал, хотя мы двигались с ним дни и ночи напролет.
Кстати, я тоже не уставал, пока был у него. Усталость, просто дикая, валящая с ног, обрушивалась на меня, когда я садился в поезд, возвращаясь домой. До дому мне было чуть больше двух часов, и я, кажется, ни разу не смог доехать до Иванова, не уснув. Хуже того, меня все время будили уже на вокзале, так крепко я спал. И потом я отсыпался еще сутки или двое.
Об этой странности любков я рассказываю потому, что она не случайна. Она каким-то образом вытекает из того первого ограничения, что Поханя назвал Земными любками. Объяснил он его, примерно, так:
– Если хочешь понять, как такой старый сморчок, как я, мог побить Центнера, ты должен будешь забыть всю свою хитрость.
– Какую хитрость? – вырвалось у меня. Я-то считал себя честным бойцом и даже гордился этим.
– Все бойцы – хитрецы! – ответил Поханя. – В этом суть бойца. Это не плохо, это даже необходимость. Просто это надо в себе рассмотреть.
Боец вынужден биться против человека из общества. Общество – хитрое, оно учит, как побеждать хитростью. Значит, надо хитрить самому, иначе не устоишь. Боец учится хитрости.
Но хитрость – это лопоть, одежки, которые одеваются поверх пельма, то есть разума. Ты должен это увидеть. Главное, увидеть, что под хитростью есть просто разумность. Вот её и надо у себя проверить в первую очередь. Для этого мы сначала будем учиться земным любкам…
Все это требует пояснений, но вкратце могу сказать: сначала мы учимся думать, а уж потом – хитрить. Думать же нас учит Мать-сыра-земля.
Раздел второй
Самопознание для самосовершенствования
Чтобы стать мастером боевых искусств, нужно уметь совершенствовать себя. Но для этого неплохо бы знать, что ты совершенствуешь!
Подавляющее большинство людей относится к подобным понятиям как к само собой разумеющимся. Им и так все ясно! Мне же, после долгих лет, даже десятилетий усилий, ясно лишь одно: когда что-то разумеется само собой – оно разумеется без меня! Оно разумеется так, что мне подсовывается уже готовый ответ, а самое поганое – готовая цель, ради которой я и гроблю свою жизнь.
И единственное, что свидетельствует в пользу того, что эта цель моя это то, что она прозвучала, условно говоря, «в моей голове». Как объяснить простому русскому человеку, что не все то, что он в свою голову скушал, есть он, я не знаю. Да и не буду. Мне проще говорить с теми, кто достаточно непрост, чтобы задуматься и вглядеться в те цели, которых достигает. И очень быстро жизнь такого человека начнет меняться. Достаточно задать себе пару-тройку вопросов. Вроде того: я хочу стать мастером боевых искусств. А зачем? Чтобы… И далее множество слов для отвода глаз, а в конце что-то очень пронзительное, вроде: чтобы меня больше никогда и никто не мог зажать после школы и обыскать ради нескольких копеек. Или: вернуться в тот проклятый день и избить всех тех гадов, которые опозорили меня перед девочкой, ради которой я готов был на чудо, но оказался слабаком и трусом…
Настоящих ответов может быть множество даже у одного человека. Их не перечислить и не угадать. Главное в них – они-то и складывались в твердое решение освоить боевые искусства. И то, что все они были созданы еще детскими мозгами, а значит, и ради целей, которые давно отошли в прошлое. Все эти цели надо пересмотреть и понять, что же сегодня движет вами. Спокойно и разумно, и главное, становясь хозяином самому себе. Для воина это совсем не лишнее.
Если при этом вы действительно позволите себе настоящий пересмотр своих целей, большая их часть отпадет. Даже те цели, воспоминания о которых вызовут у вас печаль и слезы, всё же окажутся уже преодоленными, и потому лишь отягощающими настоящую жизнь. Останется лишь небольшое число вполне разумных целей, вроде того, что быть способным защитить себя и своих близких, нужно любому мужчине. Так же нужно владеть боевыми искусствами, чтобы обучить своих детей. Необходимо владеть ими и на случай войны.
Но гораздо важнее, если вы позволите себе одно чисто психологическое упражнение. Просто представьте, что ваш уровень мастерства уже достаточен для всех разумных целей и задач, которые вы можете себе придумать. И примите условное решение больше не совершенствоваться. Останется ли хоть какое-то влечение заниматься боевым искусством ради него самого? Вот если в этом состоянии придет ответ: а зачем мне гробиться, если и так достаточно, то вы познали себя немножко лучше и можете теперь разумно определить предел совершенства в своем боевом искусстве, отчетливо его себе наметить и начать готовиться к жизни после спорта, к примеру.