Крибле-крабле-бумс!
- -
- 100%
- +
В общем, Марта мне сказала:
– Завтра – день осеннего равноденствия. Это чудесный день. Именно завтра ты можешь стать здоровым. Ты хочешь этого?
– Конечно, хочу, – говорю. Странный вопрос.
– Тогда ты должен встать рано, очень рано, в пять утра, – торжественно начала Марта. – Обязательно чтоб – до восхода солнца! Ты должен пойти на школьный двор, там – футбольное поле, большое это, знаешь?
– Конечно, знаю, – говорю. Что я, в собственной школе футбольного поля не знаю?
– И вот, – таинственно продолжала Марта. – Там растут тополя. Найди самый высокий, самый мощный тополь, подойди к нему и крепко обними. И скажи что-нибудь.
– Что? – спрашиваю.
– Ну, например: «Помоги мне, брат!»
Я недоумённо смотрю на неё.
– Деревья, природа – это часть нас. Мы все – природа, – объясняет Марта. – И тополь поэтому – брат тебе. И он поможет.
– Ага, – говорю, стараясь казаться серьёзным. – И всё?
– Это только начало! – Марта говорит. – Главное: после этого ты должен залезть на крышу!
М-да, думаю. Чокнутая. Ещё я на крыши не лазал. Тем более высоты капец как боюсь.
– Там пожарная дверь сверху, – Марта говорит. – И к ней лестница ведёт. Знаешь?
Да знаю я, конечно! Пацаны туда постоянно лазают. На эту лестницу. Хотя периодически охранник наш, Гамлет Каренович, их оттуда сгоняет. Но они не очень сгоняются. Нравится им там. Там просто удобно – площадка прикольная. Можно стоять и сверху на город смотреть. И не опасно, потому что перила с двух сторон.
– Ага, – говорю с подозрением, – знаю эту лестницу.
– Ну вот, эта лесенка сбоку – она не страшная, – Марта продолжает. – Я знаю, ты высоты боишься (Ничего себе? Откуда она узнала? Может, правда она экстрасенс?). Но эта лесенка совсем не страшная: так, немного вверх, а потом вбок – и попадёшь на площадку. И вот тебе надо будет на этой площадке встать и стоять.
– Угу, – говорю. – И долго стоять?
– До восхода солнца, – говорит Марта. – Как солнце начнёт подниматься – протяни к нему руки и три раза скажи: «Я здоров, я здоров, я здоров!»
В общем, я, в принципе, понял, что нужно делать. Но не понял, зачем. И меня ещё эта лестница пугала, хоть она, по мнению Марты, и не страшная.
И, когда мы с мамой шли обратно и она меня спросила, что мне Марта посоветовала для выздоровления, я сказал:
– Ерунду какую-то, если честно.
И мама не стала спрашивать, какую именно ерунду. Она вся была в своих мыслях: Марта ей нагадала, что поклонник – совсем рядом! Буквально в одном театре с ней работает. И чтоб она присмотрелась к коллегам – не присматривается ли кто-нибудь к ней. И мама всё размышляла вслух, кто это может быть:
– Никифоров? Да нет, у него жена, дети…
– Ну и что? – говорю маме. – Кому это мешало?
– Где ты этого набрался? – мама расстраивается. – Нет, чужую семью я разрушать не буду! Да и вряд ли это Никифоров. Нужна я ему больно, – мама вздыхает. – А мне он и подавно не нужен…
Ну да, ей никто не нужен, кроме её Сказочника. Но Сказочник – давным-давно в Москве, и думать о ней забыл, наверное… Да у них и не было ничего, мама говорит. Он и не знал даже, что она в него влюблена! Она так и не решилась ему признаться, представляете?
– Просто, понимаешь, – грустно говорила мама. – Он был такой… такой… А я…
– А чего «ты»? – спрашивал я. – Ты очень даже!
– Спасибо, сыночек, – мама печально улыбалась. – Но я знаю, что – не красавица, мягко говоря. И в училище у нас уже на третьем курсе всех девчонок разобрали, а я всё одна была… Таких, как я, называют – «на любителя»… – и мама совсем грустнела.
Вот и тогда, от Марты когда шли, мама всё грустила. Потом опять думала вслух:
– А, может, это Петелин? Он так-то ничего, и актёр хороший. Хотя ему в этом году шестьдесят… Ну, мне ж его не варить. Или, может – Тальман? Но я не в его вкусе точно.
– Откуда ты знаешь? – спрашиваю.
– Он мне сам говорил, – горько призналась мама. – На премьере «Зайки-зазнайки», в том году. На застолье… Наговорил всяких слов приятных, а потом и выдал: «Эх, Марго, жаль, не в моём ты вкусе, а так-то – лучший помреж, даже не сомневайся!»
(Помреж – это помощник режиссёра сокращённо, ну, вдруг кто не знает.)
И, в общем, мама опять замолкала, и шла грустная и задумчивая, и я рядом с ней шёл и думал: правда, что ли, завтра встать в пять утра, зарулить на школьный стадион, обнять этот тополь дурацкий, сказать ему: «Помоги, брат!», потом на лестницу пожарную вскарабкаться, дождаться солнца, руки протянуть, трижды заорать «Я здоров!»? Вдруг и правда чего выйдет? Когда так мучаешься, во что угодно уже поверишь.
– А, может, это Летягин? – вдруг громко сказала мама, я даже вздрогнул от неожиданности
– Чего – Летягин?
– Я говорю: может, Летягин Славочка – поклонник мой?
Я хмыкнул.
– Ну да, конечно, – снова скисла мама. – Тут уж – я для него старая… Да что там – кому я нужна? И Марта, наверное, этого поклонника нагадала, просто чтобы меня не расстраивать…
Я стал успокаивать маму, говорить, что она нужна – и мне, и театру, что она и правда лучший помреж и что сам режиссёр Давид Викторович без неё как без рук…
– Давид Викторович! – вскрикнула мама так, что я на этот раз не только вздрогнул, но и подпрыгнул.
– Чего – «Давид Викторович»? – спрашиваю.
– Он и есть мой поклонник! – мама заулыбалась, расцвела вся прямо! – Как же я не замечала! Он и смотрит на меня, и про здоровье спрашивает, и цветы в ту субботу подарил!
– Так он всем женщинам подарил, – говорю, – открытие сезона же.
– Но мне – с особым чувством, я же видела! – не сдаётся мама. – Просто я не замечала… Потому что – не думала о нём в таком ключе!
– В каком ключе? – спрашиваю.
– В таком! – мама объясняет. – А просто Давид Викторович – интеллигентный человек, вот и не говорит прямо! Пытается, видно, ключ ко мне подобрать, а я, глупая, и не замечаю!
Хм. Опять про ключ. Мама у меня, конечно, умеет образно говорить. Даром что только училище окончила.
В общем, мама решила, что поклонник её – Давид Викторович, и лучше выдумать нельзя, потому что – он и начальник, и не бедный, и всё в Москву рвётся. Значит, вполне может быть, что и маму в итоге с собой захватит, ну, и меня, соответственно – «и будем мы, Кайчик, жить в столице, ты в крутой вуз поступишь, а я буду во МХАТе работать!»
Ну, я не стал уж маму переубеждать. Пусть думает так. Главное, чтоб не грустила. Я только не выдержал и спросил:
– А почему во МХАТе-то?
– А где ещё? – мама удивилась.
Ну да, логично.
В общем, мама радостно сказала, что в следующую субботу, после спектакля, когда мы уже в третий раз пойдём к Марте – она надеется, ей уже будет что рассказать нашему экстрасенсу! Ну, то есть, мама постарается как можно скорее подобрать ключ к Давиду Викторовичу. Чтоб он не стеснялся.
Ну, лишь бы маме было хорошо.
А я, ложась спать, решил так: если проснусь в пять утра – то пойду дерево обнимать и на крышу лезть. А нет – так нет. Будильник ставить не буду. И…
И – на этом я заканчиваю третий выпуск подкаста «Последний человек». Потому что длинные подкасты никто не дослушивает! Правда, мой, скорее всего, никто и не начнёт слушать – но всё-таки надо соблюдать регламент, да и язык уже заплетается. Никогда столько не болтал. Мне просто не с кем было. С мамой в последнее время совсем не получалось, очень уж она страдала, ей не до меня было. Ну, с Викой иногда… Но – она исчезла даже раньше, чем исчезли все… Да. Исчезли все, и я сейчас опять разревусь. Так что – не думаем о плохом! До следующего выпуска! Пишите комментарии! Шучу. Ваш Кай. Доброй ночи.
Выпуск четвёртый
Великое стояние на пожарной лестнице!!! А также про волшебную силу слов
Всем привет, это Кай, и это четвёртый выпуск моего подкаста «Последний человек»! Спасибо, в прошлый раз пришло много комментариев… Ха-ха. Никаких комментариев не пришло, конечно. Потому что по-прежнему никого нет. Вообще. Кроме меня. Но я уже, кажется, привыкаю…
Да и потом – думаю, даже если бы никто не пропал, всё равно меня бы не комментировали. Меня и в соцсетях никто не комментировал. У меня там и было всего четыре друга: мама, Вика, Марта и режиссёр Давид Викторович. А потом и ещё меньше стало… Да и Давид Викторович меня просто из вежливости в ответ добавил, конечно. Всё-таки он маму очень уважал, как хорошего работника. А может, она ему и правда нравилась. Вот он её сына и добавил тоже.
А ещё у меня так и оставался висеть запрос в друзья к Еве… Я каждый день надеялся: а вдруг? Потом-то, конечно, понял, что никаких «вдруг» не будет. Особенно после того случая… Но про тот случай я сейчас не хочу вспоминать. Я и вообще не хочу о нём вспоминать, а сейчас тем более…
Так. На чём я вчера остановился? Ну и вот. Мы с вдохновлённой мамой вернулись домой, я лёг спать, но долго не мог уснуть. Всё думал, думал… Как я завтра пойду на школьный двор в пять утра, и как тополь обнимать буду, и как на лестницу эту пожарную вскарабкаюсь… И лишь бы никого ещё не было там с утра пораньше! Особенно охранника, Гамлета Кареновича. Поди объясни ему, что мне экстрасенс сказала на лестницу залезть, чтоб восхода солнца дождаться. Не пустит, ещё и наорёт. Охранники – они такие.
И я понимал, что нужно засыпать, а то в пять утра не встану, но всё никак не мог уснуть… Ну, не встану, значит – не судьба. А встану – значит, наоборот, судьба. И, значит, точно надо идти.
И сам не заметил, как уснул, и утром прямо как будто выкинуло меня что-то из сна! Подпрыгнул, и – к телефону: время смотреть. А там… нет, понимаю, что в это трудно поверить… Но там реально было ровно пять ноль-ноль!!! Удивительно. И я встал, конечно же. Даже вскочил.
Мама сквозь сон спросила:
– Ты куда?
Я говорю:
– Надо…
– В пять утра?.. Ты с ума сошёл: воскресенье же…
Тьфу! Я и забыл, что воскресенье! Значит, точно никого не будет, даже Гамлета Кареновича, и можно спокойно лезть встречать рассвет. Ну, тем лучше.
– Ага, – говорю. – Именно в пять утра. Ты спи, спи.
– Так, – мама резко села в кровати. – Или ты мне говоришь, куда тебя понесло, или никуда не пойдёшь!
Ну, пришлось ей рассказать. Только про лестницу пожарную не сказал, а то б точно меня не отпустила.
– Ну, что ж, Марта плохого не посоветует, – мама говорит, зевая, и улыбается мечтательно. – Я вот сегодня после спектакля вечернего с Давидом Викторовичем чаю попью, попробую контакт наладить.
– Так вы и так с ним в контакте, – говорю.
– Я имею в виду – личный контакт, – мама снова зевает и потягивается с улыбкой. И повторяет: – Марта зря не посоветует…
Я быстро умываюсь, быстро одеваюсь и быстро выбегаю на улицу. Хорошо, что школа рядом. Пять минут – и я на школьном дворе!
Пустой стадион. Пустой – как сейчас… Но сейчас-то вообще все пропали, а тогда просто очень рано было, ещё и выходной.
Начинаю искать самый высокий тополь… Ну, они все довольно высокие. Поди померяй, который выше, когда они все верхушками в небо упираются!
Ну, допустим, этот.
Подхожу. Осторожно обнимаю.
Какой же я ерундой занимаюсь, Господи… Чего только не сделаешь ради выздоровления…
Обнимаю этот дурацкий тополь – шепчу: «Помоги, брат!» И тут…
Тьфу!!! Муравьи, муравьи, сколько муравьёв! Во все рукава полезли! Ненавижу! Лихорадочно их стряхиваю, даже изо рта выплёвываю!
Надеюсь, уже достаточно с тополем обнимался, хватит!
Подошёл к школе, к пожарному выходу… М-да. Страшновато лезть наверх, хоть и лестница с перилами, конечно.
Поднимаюсь, стараясь не смотреть вниз…
Уф. Наконец-то на площадке. И лучше не думать, как я отсюда буду слезать… Но – вдруг я и правда выздоровею прямо сейчас? Тогда и слезать не так стрёмно будет от радости!
Стою на площадке. Жду восхода, как дурак. В телефон не смотрю – это тоже Марта приказала: мол, не отвлекаться ни на что! Только в небо смотреть и солнца ждать. Именно там – чудо, помощь, исцеление!
Жду восхода и думаю о Марте.
Что – Марта тоже одинокая, как и мама моя.
Может, они и на этой почве тоже сошлись: у обеих – по сыну, и оба сына – без отца. Марта, правда, младше мамы намного. И шансов встретить человека у неё поэтому гораздо больше, как мама говорит. Но теперь и у мамы есть шанс встретить человека, тем более, может, этот человек – как раз Давид Викторович, а, значит, она его уже фактически встретила, осталось только ключик подобрать. Чтобы он не стеснялся. И мама очень Марте благодарна, что она ей такое хорошее нагадала на кофейной гуще.
И я Марте благодарен: и за в кои то веки весёлую маму, и за себя – а вдруг правда исцелюсь сейчас? И вообще. Только Эдинька её – вредный ужасно, бесит меня своим «ску-у-у-чно!».
Я уж говорил, есть такие слова, от которых передёргивает прямо: вот «скучно», а ещё – «хочу». Как будто «хочу» – это что-то такое противное, тягучее, такое, что очень неприятно и слышать, и самому говорить!
Мама меня, когда совсем мелкий был, в магазине спрашивала, например, указывая на прилавки:
– Что-то хочешь?
А меня прямо передёргивало. Сам не понимаю почему. Как будто чего-то хотеть – это стыдно и неправильно.
Ещё – «развлекать»… Тоже отвратительное слово! Мама из садика меня забирала перед выходными и спрашивала:
– Ну что, как тебя два дня развлекать?
И мне становилось так плохо, что прямо плакать хотелось. Не надо меня развлекать! Я и сам прекрасно могу, без развлечений. Зачем развлекать?
Ну, и вот это слово «скучно» тоже. Может, потому что оно у меня с тошнотой ассоциируется подсознательно?
Мама, опять же, рассказывала – чем-то я, маленький, отравился, бегал по квартире и орал: «Мне скучно!» Я и не помню такого… Но я кричал, что – скучно, хотя на самом деле хотел, конечно, сказать, что – тошно, просто не знал ещё этого слова. Не мог объяснить, что меня тошнит. В итоге вырвало.
– Ты кричал: «Мне скучно, скучно!» – а потом как вырвешь! И всё, уже не скучно тебе стало, – мама рассказывала и смеялась.
А мне было не смешно. Не смешно, что – не мог выразить мысль правильно и беспомощно повторял: «Скучно!», хотя было вовсе не скучно, а наоборот… Тошно, в общем.
И сразу от таких слов и воспоминаний прямо настроение падает!
Хорошо, что есть другие слова. От них, наоборот, настроение поднимается. Или просто хорошо становится.
У меня, например, одно из таких слов – собственное имя, извиняюсь. Хоть мне за него в школе и доставалось, но если нежно сказать: «Кайчик» – то прямо волосы от удовольствия на голове шевелятся!
Мама говорит, что я – аудиал. Есть люди-визуалы, они больше реагируют на то, что видят. А я – аудиал, потому что больше реагирую на то, что слышу. Может, потому что зрение не очень, а, может, просто… Но слова – да, они правда могут как-то влиять: от одних очень плохо, от других очень хорошо!
И Вика – она как будто почувствовала это во мне и даже в самый первый раз ко мне обратилась:
– Кайчик!
И я сразу растаял…
Но – тогда я ещё Вику не знал. Я тогда ещё стоял на площадке пожарной лестницы и ждал восхода.
И думал. Про маму, про Марту, про Эдиньку её вредного, про театр мамин… У неё прикольно в театре! И артисты хорошие, всякие байки травят. И Давид Викторович травит. Он хоть и режиссёр, но хороший. Ну, в смысле, и правда интеллигентный. И рассказывает хорошо.
Например:
– Я тогда в Доме культуры подрабатывал, молодой совсем, ставил концерты. И позвали скрипача одного. А там же сцена огромная, и оркестровая яма тоже – огромная. И вот на концерте этот скрипач выходит, играет что-то такое душещипательное… Красиво так… Глаза аж сам от удовольствия закрыл! И с закрытыми глазами всё ближе и ближе к оркестровой, значит, яме подходит. Медленно так, красиво, ближе и ближе… И – вместе со скрипкой как ухнет вдруг в эту яму! В зале – тишина. А из ямы – мат-перемат скрипача! И, главное, кричит:
– Понакопали тут ям!
Все хохочут, и мама моя тоже. А я радуюсь, когда мама весёлая. Потому и уважаю Давида Викторовича. Тем более, он иногда тоже в спектаклях играет, потому что сам бывший актёр, а бывших актёров не бывает. Вот и трясёт иногда стариной. В «Трёх поросятах», например, иногда играет Наф-Нафа. Очень забавно хрюкает.
Или такая байка у него:
– Играем как-то «Ку-ка-ре-ку». Ну, я – Пёсиком выхожу, дворик подметаю, Петушка охраняю, чтоб Лиса его не украла, значит… Подметаю дворик, песенку пою, а сзади меня – небо на штативе. А машинист, был у нас такой, Олежек Тюрин, с похмелья плохо штатив закрепил. Подметаю, пою себе, и вдруг сзади ка-ак грохнется это небо! А акустика – мощная, такой грохот на весь зал! Аж музыка остановилась. И дети заорали от страха. Пыль рассеялась, я стою с метёлкой, как дурак, небо – на полу… Чудом меня не прибило… Чего делать? Ну, я из образа не выходя: «Гав, гав! Не бойтесь, ребята. Это просто небо упало. Просто – конец света наступил, бывает! Гав!» И – дальше себе подметать, как ни в чём не бывало!
Все опять хохочут, и мама тоже. И даже я, хотя сто раз историю эту слышал, да и не такая уж она прям смешная, но Давид Викторович так смешно рассказывает!
Ну и вот, стою на площадке, думаю – пусть у мамы всё будет хорошо. Мне бы, конечно, не хотелось, чтоб Давид Викторович с нами жил, но, если, например, наоборот, она к нему ходить будет – почему бы и нет? У него, конечно, тоже дети разные есть от разных жён, но они уже, в основном, взрослые, самостоятельные…
В общем, думаю я так, думаю, и такое прямо сентиментальное у меня настроение – мол, пусть все будут счастливы: и мама, и Марта, и даже вредный её Эдинька… Даже какое-то блаженство в груди почувствовал и даже надежду… Тем более – солнце стало подниматься: прищурился – и увидел вдалеке, как оно медленно, пока ещё не очень ярким полукруглым краешком выглядывает из-за крыш…
И вот солнце поднимается всё выше, становится всё ярче – и у меня в груди тоже всё ярче становится и вера, и надежда, и любовь, и всё такое – и я прямо какой-то экстаз в себе почувствовал, и протянул к солнцу руки, и правда почти закричал:
– Я здоров, я здоров, я здоров!!!
И солнце светило, и уже слепило меня, и я с закрытыми глазами продолжал повторять – как заклинание, как молитву:
– Я здоров, я здоров, я здоров!
И я правда верил тогда, что – случилось чудо, и я выздоровел, вот прямо здесь и сейчас! И Марта – гений! И завтра я подойду в школе к Еве, обязательно наконец-то подойду! А мама будет работать во МХАТе! А в мире всё наконец-то станет спокойно и хорошо! И люди все наконец нормальными станут! И вообще!!!
И сам не помню, как скатился с пожарной лестницы, и как бежал домой, радостный, и как, стараясь не разбудить маму, тихонько гремел на кухне посудой, и слопал аж три котлеты, и выпил две чашки крепчайшего чаю, и как потом беззвучно пел и плясал на кухне без всякой музыки! Хотя – как «сам не помню»? Получается, помню, раз всё это вам сейчас рассказываю… Ну, я – образно!
А потом рухнул в кровать – досыпать, и уже почти заснул, но – тут… всё вернулось.
Всё вернулось, понимаете? И меня выкинуло из сна, как выкидывает всегда, и я подскочил, и задыхался, задыхался, я снова не мог дышать, и снова хватал свой ингалятор, и брызгал, брызгал им в горло, и слёзы текли – и от приступа, и от того, что – я не здоров, не здоров, не здоров! И снова ничего не получилось, и Марта – не гений! И пошло оно всё! Я задыхался, и брызгал, и слёзы текли, и мама проснулась и прибежала ко мне в комнату – она всегда чувствует и прибегает – и успокаивала меня, и убегала на кухню за водой, а я задыхался… Она подкладывала мне подушку под спину, чтобы удобней было сидеть – ложится нельзя, когда приступ! – я задыхался, и брызгал, и пил воду, но вода не держалась в горле и выталкивалась обратно…
И, когда приступ понемногу отступил, мама спросила:
– Как ты, Кайчик?
И мне было сладко от слова «Кайчик» и одновременно горько от того, что ничего не вышло. Сладость и горечь, любовь и ненависть, и отчаяние смешивались во мне, и удушье медленно отступало, а слёзы всё лились.
И я думал: позвоню Марте – и всё ей выскажу, тоже мне, экстрасенс! Вот дождусь хотя бы десяти утра и позвоню, а то неловко будить, воскресенье всё-таки…
И я уже не спал потом, и мама не спала, и снова грустила, а потом улыбалась – видно, думала, как она после вечернего спектакля поговорит о личном с Давидом Викторовичем – и тут же спрашивала обеспокоенно:
– Ты точно сможешь один?
– Смогу, – бурчал я сипло. – Раньше мог, чего сейчас-то не смогу?
– Смотри, а то отпрошусь, – говорила мама, и я понимал, что она очень не хочет отпрашиваться, а хочет пить чай с Давидом Викторовичем и говорить о личном, и ей это очень важно… Но – и за меня очень переживает…
– Да всё хорошо будет, – успокаивал я маму. – Вряд ли прям сегодня снова приступ будет.
И мама вздохнула, погладила меня по мокрой от пота голове (меня всегда в пот бросает, когда приступ), и пошла на кухню ставить чайник.
А я поковылял в душ.
Умывался и всё думал, что я скажу Марте, как уничтожу её вместе с её советами дурацкими! «Обними тополь, залезь на крышу, встреть восход – и выздоровеешь!» Ага, щас! Только муравьёв себе загнал во все рукава!
Нет, так-то я не злой, но тут прямо такая ярость охватила – вот чего я эту Марту слушал, как дурак, и верил? Да кто она такая? Играет на пианино, и играла бы в немецком хоре своём! Кто ей сказал, что она – экстрасенс? Да и маме нагадала – от фонаря, уверен! Просто так совпало!
В общем, еле дождался десяти утра и тут понял – что неловко как-то Марте звонить. Ну чего я – позвоню и буду ругать её в трубку? Как-то тупо. Решил написать ей просто. И написал сообщение, всего из двух слов:
«Не помогло!!!»
Она прочла и что-то стала писать в ответ. Сперва буквами, а потом голосом («Марта записывает аудиосообщение», – прочёл я). И я ждал, и было не по себе… И наконец от неё пришло аудио. Я надел наушники, вот эти вот самые, в которых я и сейчас… Надел, и…
И – всем до свидания! Ну, то есть, до следующего выпуска. Надо немного остыть. В окошко, что ли, посмотреть… В пустое. На пустой дом напротив, с кошкой, на окне нарисованной… И на зелёный забор вокруг домика, и на снег, и на тонкие голые деревья… На мир, где нет людей, но есть я – Кай Иванович. И, пока есть я – есть и мир, получается. Забавно. До новых встреч! Подписывайтесь… Ку-ку.
Выпуск пятый
Про любопытные факты и загадочные сеансы!!!
Всем привет, это Кай, и это пятый выпуск моего подкаста «Последний человек»! Спасибо, что подписываетесь, вас всё больше… Ну да, я понимаю, дурацкая шутка, но, если не шутить, совсем с ума сойти можно. Я ведь один остался. И в городе, и в мире. И, если это навсегда… Нет, о таком даже думать не могу. Я прямо заставляю себя думать о том, что все вернутся – ну, то есть, нет: все – не надо, чтобы возвращались. Ну их, этих всех. От них одни неприятности. Но надо, чтобы, по крайней мере, вернулась мама. И Вика. И Ева. И много ещё кто…
Да и Марта. Она неплохая, просто я – сложный случай. Такой сложный, что даже Марта ничего сделать не смогла. Так-то, может, и правда экстрасенсы существуют. Потому что маме моей Марта, выяснилось, всё правильно нагадала на кофейной гуще.
И мама тем вечером пришла из театра весёлая и долго рассказывала, как она зашла к Давиду Викторовичу в кабинет и как предложила ему вместе выпить чаю, и Давид Викторович тут же засмущался.
– И я сразу поняла, что я ему нравлюсь, – радостно рассказывала мама. – Поняла, потому что он засмущался!
– А что, разве, когда смущаются – всегда нравится человек? – спросил я. – Можно же и просто смущаться. От смущения.
– Сам ты смущаешься от смущения! – улыбалась мама.
Нет, ну правда. Вот, допустим, нравится мне Ева. И, когда я её вижу – неважно, на уроке, на перемене, на улице случайно – я всегда смущаюсь. И ничего не могу с этим поделать. И это понятно. Но вот, скажем… Ну, не знаю, например, Дуся Гаврилова. Если она подходит в школе – то ручку попросить, то узнать, что задано (не успела записать с доски), то ещё зачем-нибудь – я тоже немного смущаюсь. Совсем немного, но всё-таки смущаюсь. Ну просто потому, что – девчонка. И неловко, когда она близко.
Или вот Марта. Марта, конечно, не девчонка, но ненамного меня и старше. И поэтому тоже смущает. Просто потому, что… Да сам не знаю, почему. Смущает, и всё. Но она ж мне не нравится, да и странно было бы, если б нравилась, наверное… Потому и говорю: когда смущаешься, необязательно любишь. Но мама стояла на своём: